Мэри Шелли. Франкенштейн или Современный Прометей
страница №5
...склицал я. --Проклятий творец! Зачем ты создал чудовище, от которого даже ты сам
отвернулся с омерзением? Бог, в своем милосердии, создал человека прекрасным
по своему образу и подобию; я же являюсь изуродованным подобием тебя самого,
еще более отвратительным из-за этого сходства. У Сатаны были собратьядемоны;
в их глазах он был прекрасен. А я одинок и всем ненавистен".
Так я размышлял в часы одиночества и уныния; но, видя добродетели
обитателей хижины, их кротость и благожелательность, я убеждал себя, что они
пожалеют меня, когда узнают о моем восхищении ими, и простят мне мое
уродство. Неужели они прогонят от себя существо, умоляющее о жалости и
дружбе, как бы уродливо оно ни было? Я решил не отчаиваться, но как можно
лучше подготовиться к встрече с ними, которая решит мою судьбу. Эту встречу
я отложил еще на несколько месяцев; значение, которое я придавал ей,
заставляло меня страшиться неудачи. К тому же каждодневный опыт так развивал
мой ум, что мне не хотелось ничего предпринимать, пока время не прибавит мне
мудрости.
Между тем в хижине произошли некоторые перемены. Приезд Сафии принес не
только радость, но и достаток. Феликс и Агата уделяли теперь больше времени
забавам и беседе, а в трудах им помогали работники. Это было не богатство,
но довольство; у них царил безмятежный покой; а во мне с каждым днем росло
смятение. Познание лишь яснее показало мне, что я — отверженный. Правда, я
лелеял надежду; но стоило мне увидеть свое отражение в воде или свою тень
при лунном свете, как надежда исчезала, подобно зыбкому отражению и неверной
тени.
Я пытался побороть страх и укрепить свой дух для предстоявшего мне
через несколько месяцев испытания. Иногда, не сдерживая свои мечты разумом,
я позволял им уноситься в сады рая и осмеливался рисовать в своем
воображении прекрасные и нежные создания, которые сочувствуют мне и ободряют
меня; на их ангельских лицах сияют для меня улыбки утешения. Но это были
лишь мечты; у меня не было Евы, которая делила бы мои мысли и развеивала мою
печаль; я был один. Я вспоминал мольбу Адама к своему создателю. А где же
был мой создатель? Он покинул меня, я, ожесточись сердцем, я проклинал его.
Так прошла осень. С удивлением и грустью я увидел, как опали листья и
все вновь стало голо и мрачно, как было тогда, когда я впервые увидел лес и
свет луны. Стужа меня не пугала. Я был лучше приспособлен для нее, чем для
жары. Но меня радовали цветы, птицы и весь веселый наряд лета; когда я
лишился этого, меня еще больше потянуло к жителям хижины. Их счастье не
убавилось с уходом лета. Они любили друг друга, и радости, которые они друг
другу дарили, не зависели от происходивших в природе перемен. Чем больше я
наблюдал их, тем больше мне хотелось просить у них защиты и ласки; я жаждал,
чтобы они узнали меня и полюбили; увидеть их ласковые взгляды, обращенные на
меня, было пределом моих мечтаний. Я не решился подумать, что они могут
отвратить их от меня с презрением и брезгливостью. Ни одного нищего они не
прогоняли от своих дверей. Правда, я собирался просить о большем, чем приют
или кусок хлеба, я искал сочувствия и расположения; но неужели я был
совершенно недостоин их?
Наступила зима; с тех пор как я пробудился к жизни, природа совершила
полный круговорот. Теперь все помыслы мои были обращены на то, как
показаться обитателям хижины. Я перебрал множество планов, но в конце концов
решил войти в хижину, когда слепой старец будет там один. Я был достаточно
сообразителен, чтобы понять, что все видевшие меня до тех пор более всего
пугались моего внешнего уродства. Голос мой был груб, но не страшен. Поэтому
я полагал, что если я завоюю расположение старого Де Лэси в отсутствие его
детей, то и мои молодые покровители, быть может, согласятся меня терпеть.
Однажды, когда солнце ярко освещало багровую листву, устилавшую землю,
и еще радовало взор, хотя уже не Грело, Сафия, Агата и Феликс отправились в
дальнюю прогулку, а старик пожелал остаться дома. Когда его дети ушли, он
взял свою гитару и сыграл несколько печальных и нежных мелодий, самых
печальных и нежных из всех, что я слышал. Сперва лицо его светилось
удовольствием, но скоро сделалось задумчивым и печальным; отложив
инструмент, он погрузился в раздумье.
Сердце мое сильно билось; пришел час испытания, который осуществит мои
надежды или подтвердит опасения. Слуги ушли на ближнюю ярмарку. Все было
тихо в хижине и вокруг нее; это был отличный случай; и все же, когда я
приступил к осуществлению своего плана, силы оставили меня, и я опустился на
землю. Но я тут же поднялся и, призвав на помощь всю твердость, на какую я
был способен, отодвинул доски, которыми маскировал вход в свой сарай. Свежий
воздух ободрил меня, и я с новой решимостью приблизился к дверям хижины.
Я постучал.
— Кто там? — откликнулся старик. — Войдите.
Я вошел.
— Прошу простить мое вторжение, — сказал я. — Я — путник и нуждаюсь
в отдыхе. Я буду очень благодарен, если вы позволите мне немного посидеть у
огня.
— Входите, — сказал Де Лэси, — и я постараюсь чем-нибудь вам помочь.
Вот только жаль, моих детей нет дома, а я слеп и, боюсь, не сумею вас
накормить.
— Не утруждайте себя, мой добрый хозяин, еда у меня есть; мне нужно
лишь обогреться и отдохнуть.
Я сел, и наступило молчание. Я знал, что каждая минута дорога, и все же
не решался начать разговор; но тут старик сам обратился ко мне:
— Судя по вашей речи, путник, вы мой земляк — ведь вы тоже француз,
не правда ли?
— Нет, но я вырос во французской семье и знаю один лишь этот язык.
Сейчас я пришел просить убежища у друзей, которых я искренне люблю и надеюсь
к себе расположить.
— А они немцы?
— Нет, они французы. Но позвольте сказать о другом. Я существо
одинокое и несчастное, на всем свете у меня нет ни родственников, ни друга.
Добрые люди, к которым я иду, никогда меня не видели и мало обо мне знают.
Мне страшно; если я и здесь потерплю неудачу, то уж навсегда буду
отщепенцем.
— Не отчаивайтесь. Одиночество действительно несчастье. Но сердца
людей, когда у них нет прямого эгоистического расчета, полны братской любви
и милосердия. Надейтесь; если это добрые люди, отчаиваться не следует.
— Они добры, нет никого добрее их; но, к несчастью, они предубеждены
против меня. У меня кроткий нрав, я никому еще не причинил зла и даже
старался девать добро; но они ослеплены роковым предубеждением и вместо
любящего друга видят только отвратительного урода.
— Это печально, но если вас действительно не в чем упрекнуть, неужели
нельзя рассеять их заблуждение?
— Я попытаюсь это сделать; поэтому-то меня и томит страх. Я нежно
люблю своих друзей; незнаемый ими, я вот уже много месяцев стараюсь им
служить, но они могут подумать, что я хочу причинить им зло; вот
предубеждение, которое мне надо рассеять.
— Где они живут?
— Поблизости отсюда.
Старик помолчал, а затем продолжая:
— Если вы откровенно поделитесь со мной подробностями своей истории,
я, быть может, помогу вам расположить их к себе, Я слеп и не вижу вас, но
что-то в ваших словах убеждает меня в вашей искренности. Я всего лишь бедный
изгнанник, но для меня будет истинной радостью оказать услугу ближнему.
— Добрый человек! Благодарю вас и принимаю ваше великодушное
предложение. Вашей добротой вы подымаете меня из праха. Я верю, что с вашей
помощью не буду отлучен от общества ваших ближних.
— Упаси Боже! Пусть вы даже преступник, отлучение только доведет вас
до отчаяния, но не обратит к добру. Я тоже несчастен; я и моя семья были
безвинно осуждены. Судите сами, как я сочувствую вашим горестям.
— Как мне благодарить вас, мой единственный благодетель? Из ваших уст
я впервые слышу добрые слова, обращенные ко мне. Я вечно буду вам
благодарен; ваша доброта позволяет мне надеяться, что меня ждет хороший
прием и у друзей, с которыми я должен сейчас встретиться.
— Позвольте узнать их имена и где они живут?
Я умолк. Вот она, решительная минута, которая осчастливит меня или
лишит счастья навеки. Я напрасно пытался ответить ему; волнение лишило меня
последних сил. Я опустился на стул и разрыдался. В это время послышались
шаги моих молодых покровителей. Нельзя было терять ни минуты. Схватив руку
старика, я воскликнул:
— Час настал! Защитите и спасите меня! Друзья, к которым я стремлюсь,
— это вы и ваша семья. Не оставляйте меня в этот час испытания!
— Боже! — вскричал старик. — Кто же вы такой?
Тут дверь распахнулась, и вошли Феликс, Сафия и Агата. Кто опишет их
ужас при виде меня? Агата упала без чувств. Сафия, не в силах оказать помощь
своей подруге, выбежала вон. Феликс кинулся ко мне и со сверхъестественной
силой оттолкнул меня от старика, у которого я обнимал колени. В ярости он
опрокинул меня на землю и сильно ударил палкой. Я мог бы разорвать его на
куски, как лев — антилопу. Но мое сердце сжала смертельная тоска, и я
удержался. Он приготовился повторить удар, но тут я, не помня себя от горя,
бросился вон из хижины и среди общего смятения, никем не замеченный, успел
укрыться в своем сарае.
Глава XVI
Проклятый, проклятый мой создатель! Зачем я остался жить? Зачем тут же
не погасил искру жизни, так необдуманно зажженную тобой? Не знаю; но тогда я
еще не впал в отчаяние; мной владели ярость и жажда мести. Я с радостью
уничтожил бы хижину вместе с ее обитателями и насладился бы их стонами и
страданиями.
Когда наступила ночь, я вышел из своего убежища и побрел по лесу;
здесь, не опасаясь быть услышанным, я выразил свою муку ужасными криками.
Подобно дикому зверю, порвавшему путы, я сокрушал все, что мне попадалось, и
метался по лесу с быстротою оленя. О, какую страшную ночь я пережил!
Холодные звезды смотрели на меня с насмешкой; обнаженные деревья качали надо
мною ветвями; по временам тишина нарушалась мелодичным пением птиц. Все,
кроме меня, вкушали покой и радость; и только я, подобно Сатане, носил в
себе ад; не видя нигде сочувствия, я жаждал вырывать с корнем деревья и
сеять вокруг себя разрушение; а потом любоваться делом своих рук.
Но подобное исступление не могло длиться долго. Буйство утомило меня, и
я в бессильном отчаянии опустился на влажную траву. Среди бесчисленных
жителей земли не нашлось ни одного, кто пожалел бы меня и помог мне; так что
же мне щадить моих врагов? Нет, с той минуты я объявил вечную войну всему
человеческому роду, и прежде всего тому, кто создал меня и обрек на
нестерпимые муки.
Взошло солнце; я услышал людские голоса и понял, что при свете дня не
смогу вернуться в свое убежище. Поэтому я спрятался в густом кустарнике,
решив посвятить ближайшие часы раздумьям над своим положением.
Солнечное тепло и чистый воздух несколько умиротворили меня; вспомнив,
что произошло в хижине, я заключил, что слишком поторопился с окончательным
выводом. Я, несомненно, поступил неосторожно. Мои речи явно расположили
старика в мою пользу, но какой же я был дурак, что тут же показался на глаза
его детям! Мне надо было прежде приучить к себе старого Де Лэси, а перед
остальными членами семьи появиться позже, когда они были бы к этому
подготовлены. Однако эти ошибки не казались мне непоправимыми. После долгих
размышлений я решил вернуться в хижину, снова обратиться к старику и
склонить его на свою сторону.
Эти мысли меня успокоили; и к полудню я крепко уснул; но жар в моей
крови еще не остыл, в мои сновидения не могли быть мирными. Страшная сцена,
происшедшая накануне, вновь и вновь разыгрывалась передо мной: женщины
убегали, а разъяренный Феликс отрывал меня от колен своего отца. Я проснулся
в изнеможении; видя, что уже стемнело, я вылез из кустов и отправился
добывать пищу.
Утолив голод, я вышел на знакомую тропинку и направился к хижине. Там
царила тишина. Я прокрался в свой сарай и стал дожидаться часа, когда семья
обычно пробуждалась. Этот час прошел, солнце поднялось совсем высоко, а
обитатели хижины не показывались. Я дрожал, опасаясь какого-нибудь ужасного
несчастья. Внутри хижины было темно и не слышалась ни звука; не могу
описать, как мучительна была эта неизвестность.
Вот прошли мимо два крестьянина; замедлив шаг возле хижины, они завели
разговор, сопровождая его оживленной жестикуляцией; но я не понимал их, ибо
они говорили на языке своей страны, а это не был язык моих покровителей.
Вскоре, однако, подошел Феликс, а с ним еще один человек. Это меня удивило,
ибо я не видел, чтобы он утром выходил из дому; и я с волнением ждал,
надеясь из его речей понять, что происходит.
— Ты, значит, хочешь, — говорил Феликсу его спутник, — уплатить за
три месяца аренды, да еще оставить в огороде несобранный урожай? Я не хочу
пользоваться чужой бедой. Давай лучше подождем несколько дней, может, ты
передумаешь?
— Бесполезно, — ответил Феликс, — мы не сможем здесь оставаться. Мой
отец опасно занемог после пережитых ужасов. Моя жена и моя сестра никогда от
них не оправятся. Нет, не уговаривайте меня. Вот вам ваш дом, а мне бы
только скорее бежать отсюда.
Говоря это, Феликс весь дрожал. Вместе со своим спутником он на
несколько минут вошел в дом, а затем удалился. С тех пор я больше не видел
никого из семьи Де Лэси.
Остаток дня я провел в своем сарае, погруженный в тупое отчаяние. Мои
покровители уехали и порвали единственную связь, соединявшую меня с миром.
Тут моя душа впервые наполнилась ненавистью и жаждой мести, и я не пытался
их побороть; я отдался в их власть, и все мои помыслы обратились на
разрушение и смерть. При воспоминании о моих друзьях, о ласковом голосе Де
Лэси, о кротких глазах Агаты, о дивной красоте аравитянки эти мысли исчезали
и сменялись слезами, которые несколько облегчали меня. Но я тут же
вспоминал, как они оттолкнули и покинули меня, и во мне снова закипала
неистовая ярость; не имея возможности сокрушить что-либо живое, я обратил ее
на неодушевленные предметы. Когда стемнело, я обложил хижину всевозможными
горючими материалами; уничтожив все, что росло в огороде, я стал с
нетерпением дожидаться, пока зайдет луна и можно будет начать действовать.
Ночью из леса подул сильный ветер и быстро разогнал замешкавшиеся в
небе облака; порывы его все усиливались и крепчали и вызвали во мне какое-то
безумие, опрокинувшее все преграды рассудка. Я поджег сухую ветку и заплясал
вокруг обреченной хижины, не переставая взглядывать на запад, где луна уже
заходила. Наконец часть ее диска скрылась, и я взмахнул своим факелом; когда
она скрылась целиком, я с громким криком поджег собранную мной солому,
вереск и ветки кустарника. Ветер раздул огонь, и скоро вся хижина окуталась
пламенем, лизавшим ее губительными языками.
Убедившись, что дом уже невозможно спасти, я удалился и скрылся в лесу.
Передо мной был открыт весь мир; куда же направиться? Я решил бежать
как можно дальше от мест, где я столько выстрадал. Но для меня, всеми
ненавидимого и презираемого, любой край таил в себе ужасы. Наконец меня
осенила мысль о тебе. Из твоих записей я узнал, что ты являешься моим отцом,
моим создателем; к кому же мне подобало обратиться, как не к тому, кто дал
мне жизнь? В числе предметов, которым Феликс обучал Сафию, не была забыта и
география. Из нее я узнал об относительном расположении различных стран на
земном шаре. Ты упоминал Женеву как свой родной город; туда я и решил
отправиться.
Но как я мог найти туда дорогу? Я знал, что для этого необходимо
двигаться в юго-западном направлении; но единственным моим путеводителем
было солнце. Я не знал названий городов, через которые мне предстояло
пройти, и не надеялся получить сведения ни от одного человеческого существа;
однако я не отчаивался. От тебя одного я ждал помощи, хотя и не питал к тебе
ничего, кроме ненависти. Безжалостный, бессердечный создатель! Ты наделил
меня чувствами и страстями, а потом бросил, сделав предметом всеобщего
презрения и отвращения. Но только от тебя я мог ждать сочувствия и
возмещения обид, и я решил искать у тебя справедливости, которую напрасно
пытался найти у других существ, именующих себя людьми.
Путешествие мое было долгим, и я испытал невыносимые страдания. Стояла
поздняя осень, когда я покинул местность, где так долго прожил. Я
передвигался только ночью, боясь встретиться с человеческим существом.
Природа вокруг меня увядала, солнце уже не излучало тепла; шел дождь и свет;
замерзали могучие реки; поверхность земли стала твердой, холодной и голой; я
нигде не находил крова. О Земля! Как часто я проклинал свое существование!
Все добрые чувства исчезли во мне, и я был полон злобы и горечи. Чем больше
я приближался к твоим родным местам, тем сильнее разгоралась в моем сердце
мстительная злоба. Падал снег; водоемы замерзли, но я не отдыхая. Некоторые
случайности время от времени помогали мне, и у меня была карта страны; но
все же я часто далеко отклонялся от своего пути. Мои страдания не давали мне
передышки; не было события, которое не питало бы мою ярость и отчаяние. Но
то, что случилось со мной, когда я очутился а пределах Швейцарии и солнце
снова стало излучать тепло, а земля покрываться зеленью, особенно ожесточило
меня.
Обычно я отдыхал в течение дня в отправлялся в путь, только когда ночь
надежно скрывала меня от людей. Но однажды утром, убедившись, что мой путь
проходит через густой лес, я осмелился продолжить свое путешествие после
восхода солнца; наступивший день, один из первых дней весны, подбодрил даже
меня — так ярко светило солнце и так ароматен был воздух. Я ощутил, что во
мне оживают нежные и радостные чувства, которые казались давно умершими.
Пораженный новизной этих ощущений, я отдался им и, забыв о своем одиночестве
и уродстве, отважился быть счастливым. По моим щекам снова потекли тихие
слезы; я даже благодарно возвел влажные глаза к благословенному солнцу,
дарившему меня таков радостью.
Я долго кружил по лесным тропинкам, пока не добрался до опушки, где
протекала глубокая и быстрая речка, над которой деревья склоняла свои ветви,
ожившие с весною. Здесь я остановился, как вдруг услышал голоса, заставившие
меня укрыться в тень кипариса. Едва я успел спрятаться, как к моему укрытию
подбежала молодая девушка, громко смеясь, словно она, играючи, от кого-то
спасалась. Она побежала дальше по обрывистому берегу, но вдруг
поскользнулась и упала в быстрый поток. Я выскочил из своего укрытия;
напрягая все силы в борьбе с течением, я спас ее и вытащил на берег. Она
лежала без чувств. Я употребил все, что было в моих силах, чтобы ее оживить;
но тут меня застиг крестьянин, вероятно, тот самый, от которого она в шутку
убегала. Увидев меня, он бросился ко мне и, вырвав девушку из моих рук,
поспешно направился в глубь леса. Я быстро последовал за ними, едва отдавая
себе отчет, зачем я это делаю. Но когда он увидел, что я нагоняю его, он
прицелился в меня из ружья и выстрелил. Я упал, а мой обидчик с еще большей
поспешностью скрылся в лесу.
Вот какую награду я получил за свою доброту! Я спас человеческую жизнь,
а за что корчился теперь от ужасной боли; выстрел разорвал мышцу и раздробил
кость. Добрые чувства, которые я испытывал лишь за несколько мгновений да
этого, исчезли, и я в бешенстве скрежетал зубами. Обезумев от боли, я дал
обет вечной ненависти и мщения всему человечеству. Но страдания, причиненные
раной, истощили меня; пульс мой остановился, и я потерял сознание.
В течение нескольких недель я влачил жалкое существование в лесах,
пытаясь залечить полученную рану. Пуля попала мне в плечо, и я не знал,
застряла ли она там или прошла насквозь; во всяком случае, у меня не было
никакой возможности ее извлечь. Мои страдания усугублялись гнетущим
сознанием несправедливости, мыслью о неблагодарности тех, кто их причинил. Я
ежедневно клялся в мщении — смертельном мщении, которое одно могло
вознаградить меня за все муки и оскорбления.
Через несколько недель рана зажила, и я продолжал свой путь. Яркое
солнце и нежные дуновения весны не могли больше облегчить трудности, которые
я испытывал. Радость обернулась насмешкой, оскорбившей мою неутешную душу и
заставившей меня еще мучительнее почувствовать, что я не создан для счастья.
Однако мой трудный путь уже подходил к концу. Через два месяца я достиг
окрестностей Женевы.
Когда я прибыл, уже вечерело, и я решил заночевать в поле, чтобы
обдумать, с какими словами обратиться к тебе. Я был подавлен усталостью и
голодом и чувствовал себя слишком несчастным, чтобы наслаждаться свежестью
легкого вечернего ветерка или зрелищем солнца, садившегося за громадные
вершины Юры.
Я забылся легким сном, который позволил мне отдохнуть от мучительных
дум; но он был вскоре нарушен появлением прелестного ребенка, вбежавшего в
мое укрытие со всей резвостью своего возраста. При взгляде на него меня
осенила мысль, что это маленькое создание еще не предубеждено против меня и
прожило слишком короткую жизнь, чтобы проникнуться отвращением к уродству.
Если бы мне удалось схватить его и сделать своим товарищем и другом, я не
был бы так одинок на этой населенной земле.
Вот почему я поймал мальчика, когда он пробегал мимо меня, и привлек к
себе. Но он при виде меня закрыл глаза руками и издал пронзительный крик. Я
с силой отвел его руки в стороны и сказал:
— Мальчик, зачем ты кричишь? Я тебя не обижу, слушай меня.
Он отчаянно забился.
— Пусти меня, — кричал он. — Урод! Мерзкий урод! Ты хочешь меня
съесть и разорвать на кусочки. Ты — людоед. Пусти меня, а то я скажу папе.
— Мальчик, ты никогда больше не увидишь своего папу; ты должен пойти
со мной.
— Отвратительное чудовище! Пусти меня. Мой папа — судья. Его зовут
Франкенштейн. Он тебя накажет. Ты не смеешь меня держать.
— Франкенштейн! Ты, значит, принадлежишь к стану моего врага, которому
я поклялся вечно мстить. Так будь же моей первой жертвой.
Мальчик продолжал бороться и наделять меня эпитетами, вселявшими в меня
отчаяние. Я сжал его горло, чтоб он замолчал, и вот он уже лежал мертвым у
моих ног.
Я глядел на свою жертву, и сердце мое переполнилось ликованием и
дьявольским торжеством; хлопнув в ладоши, я воскликнул:
— Я тоже могу сеять горе; оказывается, мой враг уязвим; эта смерть
приведет его в отчаяние, и множество других несчастий истерзает и раздавит
его!
Уставившись на ребенка, я увидел на его груди что-то блестящее. Я взял
вещицу в руки; это был портрет прекрасной женщины. Несмотря на бушевавшую во
мне злобу, он привлек мой взгляд и смягчил меня. Несколько мгновений я
восхищенно всматривался в темные глаза, окаймленные длинными ресницами, и в
прелестные уста. Но вскоре гнев снова обуял меня; я вспомнил, что навсегда
лишен радости, какую способны дарить такие женщины; ведь если б эта женщина,
чьим портретом я любовался, увидела меня, выражение божественной доброты
сменилось бы у нее испугом и отвращением.
Можно ли удивляться, что такие думы приводили меня в ярость? Я
удивляюсь лишь одному: почему в тот момент я дал выход своим чувствам только
восклицаниями, а не бросился на людей и не погиб в схватке с ними.
Подавленный этими чувствами, я покинул место, где совершил убийство, и
в поисках более надежного укрытия вошел в какой-то сарай, думая, что там
никого нет. На соломе спала женщина; она была молода, правда, не так
прекрасна, как та, чей портрет я держал в руках, но приятной внешности,
цветущая юностью и здоровьем. Вот, подумал я, одна из тех, кто дарит нежные
улыбки всем, кроме меня. Тогда я склонился над нею и прошептал: "Проснись,
прекраснейшая, твой возлюбленный тут, рядом с тобою и готов отдать жизнь за
один твой ласковый взгляд; любимая, проснись!"
Спящая шевельнулась; и дрожь ужаса пронизала меня. А вдруг она в самом
деле проснется, увидит меня, проклянет и обличит как убийцу? Так она и
поступила бы, если бы глаза ее открылась в она увидела меня. Эта мысль могла
свести с ума; она разбудила во мне дьявола; пусть пострадаю не я, а она,
пусть поплатится за убийство, которое я совершил; ведь я навеки лишен всего,
что она могла бы мне дать. Она породила преступление, пусть она и понесет
наказание! Уроки Феликса и кровавые законы людей научили меня творить зло. Я
склонился над ней и спрятал портрет в складках ее платья. Она снова
шевельнулась, и я убежал.
Еще несколько дней я бродил возле места, где произошли эти события, то
желая увидеть тебя, то решая навсегда покинуть этот мир страданий. Наконец я
поднялся в горы и теперь брожу здесь в глуши, снедаемый жгучей страстью,
которую могу удовлетворить лишь при твоей помощи. Мы не можем расстаться до
тех пор, пока ты не обещаешь согласиться на мое требование. Я одинок и
несчастен; ни один человек не сблизится со мной; но существо такое же
безобразное, как я сам, не отвергнет меня. Моя подруга должна быть такой же,
как я, и отличаться таким же уродством. Это существо ты должен создать.
Глава XVII
Чудовище умолкло и вперило в меня взгляд, ожидая ответа. Но я был
ошеломлен, растерян и не мог достаточно собраться с мыслями, чтобы в полной
мере понять его требование. Он продолжал:
— Ты должен создать для меня женщину, с которой мы могли бы жить,
питая друг к другу привязанность, необходимую мне как воздух. Это можешь
сделать только ты. Я вправе требовать этого, и ты не можешь мне отказать.
Последние его слова с новой силой возбудили мой гнев, который было
утих, пока он рассказывал о своей мирной жизни в хижине; когда же он
произнес эти слова, я больше не в силах был совладать со своей яростью.
— Я отказываюсь, — ответил я, — и никакие пытки не вырвут у меня
согласия. Ты можешь сделать меня самым несчастным из людей, но ты никогда не
заставишь меня пасть так низко в моих собственных глазах. Могу ли я создать
другое, подобное тебе, существо, чтобы вы вместе опустошали мир? Прочь от
меня! Мой ответ ясен; ты можешь замучить меня, но я никогда на это не
соглашусь.
— Ты несправедлив, — ответил демон. — Я не ставу угрожать, я готов
убеждать тебя. Я затаил злобу, потому что несчастен. Разве не бегут от меня,
разве не ненавидят меня все люди? Ты сам, мой создатель, с радостью
растерзал бы меня; пойми это и скажи, почему я должен жалеть человека
больше, чем он жалеет меня? Ты не считал бы себя убийцей, если бы тебе
удалось сбросить меня в одну из этих ледяных пропастей и уничтожить мое тело
— создание твоих собственных рук. Почему же я должен щадить людей, когда
они меня презирают? Пусть бы человек жил со мной в согласии и дружбе; тогда
вместо зла я осыпал бы его всеми благами и со слезами благодарил бы только
за то, что он принимает их. Но это невозможно. Человеческие чувства создают
для нашего союза неодолимую преграду. А я не могу смириться с этим, как
презренный раб. Я отомщу за свои обиды. Раз мне не дано вселять любовь, я
буду вызывать страх; и прежде всего на тебя — моего заклятого врага, моего
создателя, я клянусь обрушить неугасимую ненависть. Берегись: я сделаю все,
чтобы тебя уничтожить, я не успокоюсь, пока не опустошу твое сердце и ты не
проклянешь час своего рождения.
Эти слова он произнес с дьявольской злобой. Его лицо исказилось
безобразной гримасой, которую не мог выдержать человеческий взгляд. Однако
вскоре он успокоился и продолжал:
— Я хотел убедить тебя. Злобой я могу только повредить себе в твоих
глазах; ибо ты не хочешь понять, что именно ты ее причина. Если б кто-нибудь
отнесся ко мне с ласкою, я отплатил бы ему стократно; ради одного этого
создания я помирился бы со всем человеческим родом. Но это — несбыточная
мечта. А то, что я прошу у тебя, разумно и скромно. Мне нужно существо
другого пола, но такое же отвратительное, как и я. Малая радость, но это
все, что я могу получить. И я удовольствуюсь этим. Правда, мы будем уродами,
отрезанными от мира; но благодаря этому мы еще более привяжемся друг к
другу. Наша жизнь не будет счастливой, но она будет чиста и свободна от
страданий, которые я сейчас испытываю. О мой создатель! Сделай меня
счастливым; позволь мне почувствовать благодарность к тебе за
одну-единственную милость. Позволь мне убедиться, что я способен хоть в
ком-нибудь возбудить сочувствие; не отказывай в моей просьбе!
Я был тронут. Я содрогался, думая о возможных последствиях моего
согласия, но сознавал, что в его доводах есть нечто справедливое. Его
рассказ и выраженные им чувства показали, что это существо наделено
чувствительностью. И не был ли я обязан, как его создатель, наделить его
частицей счастья, если это было в моей власти? Он заметил перемену в моем
настроении и продолжал:
— Если ты согласен, то ни ты, ни какое-либо другое человеческое
существо никогда нас больше не увидит: я удалюсь в обширные пустыни Южной
Америки. Моя пища отличается от человеческой; я не уничтожу ни ягненка, ни
козленка ради насыщения своей утробы; желуди и ягоды — вот все, что мне
нужно. Моя подруга, подобно мне, будет довольствоваться той же пищей. Нашим
ложем будут сухие листья; солнце будет светить нам, как светит и людям, и
растить для нас плоды. Картина, которую я тебе рисую, — мирная и
человечная, и ты, конечно, сознаешь, что не можешь отвергнуть мою просьбу,
ради того, чтобы показать свою власть и жестокость. Как ты ни безжалостен ко
мне, сейчас я вижу в твоих глазах сострадание. Дай мне воспользоваться
благоприятным моментом, обещай мне то, чего я так горячо желаю.
— Ты предполагаешь, — отвечал я, — покинуть населенные места и
поселиться в пустыне, где единственными твоими соседями будут дикие звери.
Как сможешь ты, кто так страстно жаждет любви и привязанности людей,
оставаться в изгнании? Ты вернешься и снова будешь искать их расположения и
снова встретишься с их ненавистью. Твоя злоба разгорится вновь, а у тебя еще
будет подруга, которая поможет тебе все сокрушать. Этого не должно быть; не
настаивай, ибо я все равно не могу согласиться.
— Как ты непостоянен в своих чувствах! Только мгновение назад ты был
тронут моими доводами; зачем же, выслушав мои жалобы, ты снова ожесточаешься
против меня? Клянусь землей, на которой я живу, и тобой — моим создателем,
— что вместе с подругой, которую ты мне дашь, я удалюсь от людей и
удовольствуюсь жизнью в самых пустынных местах. Злобные страсти оставят
меня, ибо кто-то будет меня любить. Моя жизнь потечет спокойно, и в мой
смертный час я не прокляну своего творца.
Его слова производили на меня странное действие. Порой во мне
пробуждалось сострадание и являлось желание утешить его. Но стоило мне
взглянуть на него и увидеть отвратительного урода, который двигался и
говорил, как все во мне переворачивалось и доброе чувство вытеснялось ужасом
и ненавистью. Я пытался подавить их. Я говорил себе, что, хотя и не могу ему
сочувствовать, однако не имею права отказывать в доле счастья, которую могу
ему дать.
— Ты клянешься не приносить вреда, — сказал я, — но разве ты уже не
обнаружил злобности, которая мешает мне поверить твоим словам? Как знать,
может быть, все это одно притворство и ты будешь торжествовать, когда
получишь более широкий простор для осуществления своей мести.
— Ах, вот как? Со мной нельзя шутить. Я требую ответа. Если у меня не
будет привязанностей, я предамся ненависти и пороку. Любовь другого существа
устранила бы причину моих преступлений, и никто обо мне ничего не услышал
бы. Мои злодеяния порождены вынужденным одиночеством, которое мне
ненавистно; мои добродетели непременно расцветут, когда я буду общаться с
равным мне существом. Я буду ощущать привязанность мыслящего создания; я
стану звеном в цепи всего сущего, в которой мне сейчас не находится места.
Я помолчал, размышляя над его рассказом и всеми его доводами. Я думал о
добрых задатках, которые обнаружились у него в начале его жизненного пути, и
о том, как все хорошее было уничтожено в нем отвращением и презрением, с
которым к нему отнеслись его покровители. Подумал я также и об его
физической мощи и его угрозах; создание, способное жить в ледяных пещерах и
убегать от преследователей по краю неприступных пропастей, обладало такой
силой, что с ним трудно было тягаться. После длительного раздумья я решил,
что справедливость, как по отношению к нему, так и по отношению к моим
ближним, требует, чтоб я согласился на его просьбу. Обратясь к нему, я
сказал:
— Я исполню твое желание, но ты должен дать торжественную клятву
навсегда покинуть Европу и все другие населенные места, как только получишь
от меня женщину, которая разделит с тобой изгнание.
— Клянусь солнцем в голубым сводом небес, — воскликнул он, — клянусь
огнем любви, горящим в моем сердце, что, исполнив мою просьбу, ты больше
меня не увидишь, пока они существуют. Возвращайся домой и приступай к
работе. Я буду следить за ее ходом с невыразимой тревогой; и будь уверен --
как только все будет готово, я появлюсь.
Произнеся эти слова, он поспешно покинул меня, вероятно, боясь, что я
могу передумать. Я видел, как он спускался с горы быстрее, чем летит орел;
вскоре он затерялся среди волнистого ледяного моря.
Рассказ его занял весь день; когда он удалился, солнце уже садилось. Я
знал, что мне нужно не медля спускаться в долину, так как вскоре все
погрузится в темноту; но на сердце у меня было тяжело, и это замедляло мой
шаг. Поглощенный мыслями о событиях прошедшего дня, я с трудом пробирался по
узким горным тропинкам, то и дело рискуя оступиться. Была уже глубокая ночь,
когда я подошел к месту привала, лежащему на полпути, и присел около
источника.
По временам в просветы между облаков светили звезды. Передо мной
поднимались высокие сосны; кое-где они лежали поваленные. То была суровая
картина, возбудившая во мне странные думы. Я горько заплакал. В отчаянии
сжимая руки, я воскликнул: "О звезды, тучи и ветры! Вы насмехаетесь надо
мной. Если вам действительно жаль меня, лишите меня чувств и памяти,
превратите в ничто; если же вы этого не можете, исчезните и оставьте меня во
тьме".
Это были бессвязные и мрачные думы. Не могу описать, как угнетало меня
мерцание звезд, как я прислушивался к каждому порыву ветра, словно то был
зловещий сирокко, грозивший мне гибелью.
Уже рассвело, когда я пришел в деревню Шамуни; сразу же, не отдохнув, я
направился в Женеву. Я не мог разобраться в обуревавших меня чувствах. На
меня навалилась тяжесть, огромная, как гора; она притупляла даже мои
страдания. В таком состоянии я вернулся домой и предстал перед родными. Мой
изможденный вид возбудил сильную тревогу. Но я не отвечал ни на один вопрос
и едва был в состоянии говорить. Я сознавал, что на мне тяготеет проклятие и
я не имею права на сочувствие; мне казалось, что я никогда уже не буду
наслаждаться общением с близкими. Однако и теперь любил их самозабвенно.
Ради их спасения я решил посвятить себя ненавистной мне работе. Все другие
стороны жизни отступили, точно сон, перед перспективой этой работы. Только
одна эта мысль и представлялась мне ясно.
Глава XVIII
Шли день за днем, неделя за неделей после моего возвращения в Женеву, а
я все не мог набраться мужества и приступить к работе. Я страшился мести
демона, обманутого в своих надеждах, но все еще не мог преодолеть отвращение
к навязанному мне делу. Мне стало ясно, что я не могу создать женщину, не
посвятив снова несколько месяцев тщательным исследованиям и изысканиям. Я
слышал о некоторых открытиях, сделанных одним английским ученым; сведения о
них могли иметь важное значение для успеха моей работы, и я иногда подумывал
отпроситься у отца и посетить Англию в этих целях. Но я цеплялся за каждый
предлог отложить разговор и уклонялся от первого шага, тем более что
срочность дела начала казаться мне все более сомнительной. Во мне произошла
перемена; мое здоровье, прежде подорванное, теперь окрепло; соответственно
поднималось и мое настроение, когда оно не омрачалось мыслью о злополучном
обещании. Отец мой с радостью наблюдал эту перемену и думал об одном: как бы
найти наилучший способ развеять без остатка мою печаль, которая иногда
возвращалась и затмевала восходившее солнце. В такие минуты я искал полного
одиночества. Целые дни я проводил один в маленькой лодке на озере,
молчаливый и безучастный, следя за облаками и прислушиваясь к плеску волн.
Но свежий воздух и яркое солнце почти всегда восстанавливали в какой-то
степени мой душевный покой. По возвращении я отвечал на приветствия своих
близких более весело и не так натянуто.
Однажды, после возвращения с такой прогулки, отец, отозвав меня в
сторону, обратился ко мне со следующими словами:
— Я с радостью замечаю, милый сын, что ты вернулся к прежним любимым
развлечениям и, как мне кажется, приходишь в себя. И, однако, ты все еще
несчастен и все еще избегаешь нашего общества. Некоторое время я терялся в
догадках о причине этого; но вчера меня осенила одна мысль, и, если она
верна, я умоляю тебя открыться мне. Умолчание в таком деле не только
бесполезно, но может навлечь на всех нас еще большие несчастья.
От такого вступления я задрожал всем телом, а отец продолжал:
— Сознаюсь, я всегда смотрел на твой брак с нашей милой Элизабет как
на довершение нашего семейного благополучия и опору для меня в старости. Вы
привязаны друг к другу с раннего детства; вы вместе учились и, по своим
склонностям в вкусам, вполне друг к другу подходите. Но людская опытность
слепа, и то, что я считал наилучшим путем к счастью, может целиком его
разрушить. Быть может, ты относишься к ней, как к сестре, не имея ни
малейшего желания сделать ее своей женой. Более того, возможно, что ты
встретил другую девушку и полюбил ее; считая себя связанным словом чести с
Элизабет, ты борешься со своим чувством, в это, по-видимому, причиняет тебе
страдания.
— Дорогой отец, успокойтесь. Я люблю свою кузину нежно в искренне. Я
никогда не встречал женщины, которая так же, как Элизабет, возбуждала бы во
мне самое горячее восхищение в любовь. Мои надежды на будущее и все мои
планы связаны с нашим предстоящим союзом.
— Твои слова, милый Виктор, доставляют мне радость, какую я давно не
испытывал. Если таковы твои чувства, то мы, несомненно, будем счастливы, как
бы ни печалили нас недавние события. Но именно этот мрак, который окутал
твою душу, я хотел бы рассеять. А что, если не откладывать дальше вашей
свадьбы? На нас обрушились несчастья; недавние события вывели нас из
спокойствия, подобающего мне по моим летам и недугам. Ты моложе; но я не
считаю, чтобы при твоем достатке ранний брак мог помешать выполнению любых
намерений отличиться и послужить людям. Не подумай, однако, что я собираюсь
навязывать тебе счастье и что отсрочка вызовет у меня беспокойство. Не ищи в
моих словах какой-либо задней мысли я, умоляю тебя, отвечай мне доверчиво и
искренне!
Я молча выслушал отца и в течение некоторого времени не мог отвечать.
Множество мыслей пронеслось в моей голове. Я старался прийти к какому-либо
решению. Увы! Немедленный союз с моей Элизабет внушал мне ужас и страх. Я
был связан торжественным обещанием, которое еще не выполнил и которое не
смел нарушить. А если бы я это сделал, какие несчастья нависли бы надо мной
и моей обреченной семьей! Мог ли я праздновать свадьбу, когда на шее у меня
висел смертельный груз, пригибавший меня к земле? Я должен был выполнить
свое обязательство и дать возможность чудовищу скрыться вместе с его
подругой, прежде чем мог насладиться счастьем союза, сулившего мне желанный
покой.
Я вспомнил также о настоятельной необходимости либо поехать в Англию,
либо завязать длительную переписку с теми из тамошних ученых, познания и
открытия которых были крайне необходимы в предстоявшей мне работе. Второй
способ получения желаемых сведений мог оказаться медленным и недостаточным.
Кроме того, мне претила мысль заняться моей омерзительной работой в доме
отца, при постоянном общении с теми, кого я любил. Я знал, что возможна
тысяча несчастных случайностей и самая ничтожная из них может раскрыть
тайну, которая заставит трепетать от ужаса всех, кто со мной связан. Я
сознавал также, что часто буду терять самообладание и способность скрывать
мучительные чувства, которые я буду испытывать во время своей ужасной
работы. Выполняя ее, я должен был бы изолировать себя от всех, кого я любил.
Раз начав ее, я быстро мог ее закончить и вернуться в семью, к мирному
счастью. Если я выполню обещание, чудовище удалится навеки. А может быть
(так рисовалось моей безрассудной фантазии), тем временем произойдет
какая-либо катастрофа, которая уничтожит его и навсегда положит конец моему
рабству.
Этими чувствами был продиктован мой ответ отцу. Я выразил желание
посетить Англию; но, скрыв истинные причины этой просьбы, я сослался на
обстоятельства, не вызывавшие подозрений, и так настаивал на необходимости
поездки, что отец легко согласился. Он с удовольствием обнаружил, что после
длительного периода мрачного уныния, почти что безумия, я способен
радоваться предстоящей поездке; он надеялся, что перемена обстановки и
разнообразные развлечения окончательно приведут меня в себя еще до
возвращения домой.
Продолжительность моего отсутствия предоставили определить мне самому;
предполагалось, что она составит несколько месяцев или, самое большее, год.
Отец проявил нежную заботу, обеспечив меня спутником. Не сообщив мне об этом
заранее, он уговорился с Элизабет и устроил так, что Клерваль должен был
присоединиться ко мне в Страсбурге. Это мешало уединению, к которое я
стремился для выполнения своего обязательства. Однако в начале моего
путешествия присутствие друга ни в коем случае не могло быть помехой, и я
искренне обрадовался, что таким образом мне удается избежать многих часов
одиноких раздумий, способных свести с ума. Более того, Анри мог служить
преградой между мною и моим врагом. Если я буду один, не станет ли он время
от времени навязывать мне свое отвратительное присутствие, чтобы напоминать
мне о моей задаче или следить за ее выполнением?
Итак, я отправлялся в Англию, и было решено, что, мой брак с Элизабет
совершится немедленно по моем возвращении. Учитывая возраст отца, можно
понять, с какой неохотой он соглашался на отсрочку. Что касается меня, была
лишь одна награда, которую я обещал за ненавистный, тяжкий труд, одно
утешение в моих беспримерных страданиях — то была надежда дождаться дня,
когда, освобожденный от гнусного рабства, я смогу просить руки Элизабет и в
союзе с ней забыть прошлое.
Я занялся сборами; но одна мысль преследовала меня и наполняла тревогой
и страхом, На время своего отсутствия я оставлял своих близких, не
подозревающих о существовании их врага и ничем не защищенных от его
нападения, — а ведь мой отъезд должен был привести его в ярость. Правда, он
обещал следовать за мною, куда бы я ни поехал; не будет ли он сопровождать
меня и в Англию? Такая мысль была страшной сама по себе, но в то же время
утешительной, ибо обеспечивала безопасность моих близких. Было бы хуже, если
бы вышло наоборот. В течение всего времени, пока я был рабом своего
создания, я действовал под влиянием момента, и теперь инстинкт настойчиво
подсказывал мне, что демон последует за мною и не подвергнет опасности мою
семью.
В конце сентября я снова покинул родную страну. Путешествие было
предпринято по моему собственному желанию, и поэтому Элизабет не возражала;
однако она была полна тревоги при мысли, что горе опять завладеет мной, а
она будет далеко. Благодаря ее заботам я имел спутника в лице Клерваля; и
все же мужчина остается слеп к тысяче житейских мелочей, требующих внимания
женщины. Ей страстно хотелось просить меня вернуться скорее. Множество
противоречивых чувств заставило ее молчать, и мы простились со слезами, но
без слов.
Я сел в дорожный экипаж, едва сознавая, куда я направляюсь, равнодушный
к тому, что происходило вокруг. Я вспомнил только — и с какой горечью! — о
моих химических приборах и распорядился, чтобы их упаковали мне в дорогу.
Полный самых безотрадных мыслей, я проехал многие прекрасные места; мои
глаза, устремленные в одну точку, ничего не замечали. Я мог думать только о
цели своего путешествия и о работе, которой предстояло занять все мое время.
После нескольких дней, проведенных в апатичной праздности, в течение
которых я проехал много лье, я прибыл в Страсбург, где два дня дожидался
Клерваля. Наконец он прибыл. Увы! Какой контраст составляли мы между собой!
Он вдохновлялся каждым новым видом, преисполнялся радостью, созерцая красоту
заходящего солнца, но еще более радовался его восходу и наступлению нового
дня. Он обращал мое внимание на сменяющиеся краски ландшафта и неба. "Вот
для чего стоит жить! — восклицал он. — Вот когда я наслаждаюсь жизнью! Но
ты, милый Франкенштейн, почему ты так подавлен и печален?" Действительно,
голова моя была занята мрачными мыслями, и я не видел ни захода вечерней
звезды, ни золотого восхода солнца, отраженного в Рейне. И вы, мой друг,
получили бы гораздо большее удовольствие, читая дневник Клерваля, который
умел чувствовать природу и восхищаться ею, чем слушая мои размышления. Ведь
я — несчастное существо, надо мной тяготеет проклятие, закрывшее для меня
все пути к радости.
Мы решили спуститься по Рейну от Страсбурга до Роттердама, а оттуда
отправиться в Лондон. Во время этого путешествия мы проплыли мимо множества
островов, заросших ивняком, и увидели несколько красивых городов. Мы
остановились на день в Мангенме, а на пятый день после отплытия из
Страсбурга прибыли в Майнц. Ниже Майнца берега Рейна становятся все более
живописными. Течение реки убыстряется, она извивается между невысокими, но
крутыми, красиво очерченными холмами. Мы видели многочисленные развалины
замков, стоящие на краю высоких и неприступных обрывов, окруженные темным
лесом. В этой части Рейна ландшафты необычайно разнообразны. То перед вами
крутой холм или разрушенный замок, нависший над пропастью, на дне которой
мчатся темные воды Рейна; а то вдруг, в излучине реки на мысу, возникают
цветущие виноградники с зелеными пологими склонами и людные города.
Наше путешествие пришлось на время сбора винограда; скользя по воде, мы
слушали песни виноградарей. Даже я, подавленный тоской, обуреваемый мрачным
предчувствием, слушал их с удовольствием, Я лежал на дне лодки и, глядя в
безоблачное синее небо, словно впитывал в себя покой, который так долго был
мне неведом. Если даже мною овладевали такие чувства, кто сможет описать
чувства Анри? Он словно очутился в стране чудес и упивался счастьем, какое
редко дается человеку. "Я видел, — говорил он, — самые прекрасные пейзажи
моей родины, я посетил озера Люцерн и Ури, где снежные горы почти отвесно
спускаются к воде, бросая на нее темные, непроницаемые тени, которые
придавали бы озеру очень мрачный вид, если бы не веселые зеленые островки,
радующие взор; я видел эти озера в бурю, когда ветер вздымал и кружил
водяные вихри, так что можно было представить себе настоящий смерч на
просторах океана; я видел, как волны яростно бросались к подножью горы, где
снежный обвал однажды застиг священника и его наложницу, — говорят, что их
предсмертные крики до сих пор слышны в завывании ночного ветра; я видел горы
Ля Вале и Пэи де Во. И все же здешний край, Виктор, нравится мне больше, чем
все наши чудеса. Швейцарские горы более величественны и необычны; но берега
этой божественной реки таят в себе некое очарование и несравнимы для меня ни
с чем, виденным прежде. Взгляни на замок, который повис вон там, над
обрывом, или на тот, на острове, почти скрытый в листве деревьев; а вот
виноградари, возвращающиеся со своих виноградников; а вот деревня,
прячущаяся в складках горы. О, конечно, дух-хранитель этих мест обладает
душой, более созвучной человеку, чем духи, громоздящие ледники или обитающие
на неприступных горных вершинах нашей родины".
Клерваль! Любимый друг! Я и сейчас с восторгом повторяю твои слова и
возношу тебе хвалу, которую ты так заслужил. Это был человек, словно
созданный самой поэзией природы. Его бурная, восторженная фантазия
сдерживалась чувствительностью его сердца. Он был способен горячо любить; в
дружбе он проявлял ту преданность, которая, если верить житейской мудрости,
существует лишь в нашем воображении. Но человеческие привязанности не могли
всецело заполнить его пылкую душу. Природу, которой другие только любуются,
он любил страстно.
...Грохот водопада
Был музыкой ему. Крутой утес,
Вершины хор, густой и темный лес,
Их контуры в краски вызывали
В нем истинную, пылкую любовь.
Он не нуждался в доводах рассудка,
Чтоб их любить. Что радовало взор,
То трогало и душу...*
* Перевод 3. Александровой.
Где же он теперь? Неужели этот прекрасный, благородный человек исчез
без следа? Неужели этот высокий ум, это богатство мыслей, это причудливое и
неистощимое воображение, творившее целые миры, которые зависели от жизни
своего создателя, — неужели все это погибло? Неужели он теперь живет лишь в
моей памяти? Нет, это не так! Твое тело, столь совершенное и сиявшее
красотой, стало прахом; но дух твой еще является утешать твоего несчастного
друга.
Простите мне эти скорбные излияния. Мои слова — всего лишь слабая дань
беспримерным достоинствам Анри, но они успокаивают мое сервис, утоляют боль,
которую вызывает память о нем. Теперь я продолжу свой рассказ.
За Кельном мы спустились на равнины Голландии. Остаток нашего пути мы
решили проделать по суше, так как ветер был противным, а течение слишком
слабым, чтобы помочь нам.
В этом месте наше путешествие стало менее интересным с точки зрения
красот природы, но уже через несколько дней мы прибыли в Роттердам, откуда
продолжали путь морем в Англию. В одно ...
