Мэри Шелли. Франкенштейн или Современный Прометей
страница №6
...ясное утро, в конце декабря, явпервые увидел белые скалы Британии. Берега Темзы представляли совершенно
новый для вас пейзаж: они были плоскими, но плодородными; почти каждый город
был отмечен каким-либо преданием. Мы увидели форт Тильбюри и вспомнили
испанскую Армаду; потом Грэйвсенд, Вулвич и Гринвич — места, о которых я
слышал еще на родине.
Наконец нашим взорам открылись бесчисленные шпили Лондона,
возвышающийся над всем купол св. Павла и знаменитый в английской истории
Тауэр.
Глава XIX
Нашим пунктом назначения был Лондон: мы решили провести в этом
удивительном и прославленном городе несколько месяцев. Клерваль хотел
познакомиться со знаменитостями того времени, но для меня это было
второстепенным. Я был больше всего озабочен получением сведений, необходимых
для выполнения моего обещания, и поспешил пустить в ход захваченные с собой
рекомендательные письма, адресованные самым выдающимся естествоиспытателям.
Если бы это путешествие было предпринято в счастливые дни моего учения,
оно доставило бы мне невыразимую радость. Но на мне лежало проклятие; и я
посещал этих людей только, чтобы получить сведения о предмете, имевшем для
меня роковой интерес. Общество меня тяготило; оставшись один, я мог занять
свое внимание картинами природы; голос Анри успокаивал меня, и я обманывал
себя краткой иллюзией покоя. Но чужие лица, озабоченные, равнодушные или
довольные, снова вызывали во мне отчаяние. Я чувствовал, что между мною и
другими людьми воздвигался непреодолимый барьер. Эта стена была скреплена
кровью Уильяма в Жюстины; воспоминания о событиях, связанных с этими
именами, были мне тяжкой мукой.
В Клервале я видел отражение моего прежнего я. Он был любознателен и
нетерпеливо жаждал опыта и знаний. Различные обычаи, которые он наблюдал, он
находил и занимательными и поучительными. Кроме того, он преследовал цель,
которую давно себе наметил. Он решил посетить Индию, уверенный, что со своим
знанием ее различных языков и ее жизни он сможет немало способствовать
прогрессу европейской колонизации в торговли. Только в Англии он мог
ускорить выполнение своего плана. Он был постоянно занят; единственно, что
его огорчало, были моя грусть и подавленность. Я старался, насколько
возможно, скрывать их от него, чтобы не лишать его удовольствий, столь
естественных для человека, вступающего на новое жизненное поприще и не
отягощенного заботами или горькими воспоминаниями. Часто я отказывался
сопровождать его, ссылаясь на то, что приглашен в другое место, или
изыскивая еще какой-нибудь предлог, чтобы остаться одному. В это время я
начал собирать материалы, необходимые для того, чтобы произвести на свет мое
новое создание; этот процесс был для меня мучителен, подобно пытке водою,
когда капля за каплей равномерно падает на голову. Каждая мысль, посвященная
моей задаче, причиняла невыносимые страдания; каждое произносимое мною
слово, пускай даже косвенно связанное с моей задачей, заставляло мои губы
дрожать, а сердце — учащенно биться.
Через несколько месяцев по прибытии в Лондон мы получили письмо из
Шотландии от одного человека, который бывал прежде нашим гостем в Женеве. Он
описывал свою страну и убеждал нас, что, хотя бы ради ее красот, необходимо
продолжать наше путешествие на север, до Перта, где он проживал. Клервалю
очень хотелось принять это приглашение; да и мне, хоть я и сторонился людей,
захотелось снова увидеть горы, потоки и все удивительные творения, которыми
природа украсила свои излюбленные места.
Мы прибыли в Англию в начале октября, а теперь уже был февраль. Поэтому
мы решили предпринять путешествие на север в исходе следующего месяца. В
этой поездке мы, вместо того чтобы следовать по главной дороге прямо до
Эдинбурга, решили заехать в Виндзор, Оксфорд, Матлок и на Кимберлендские
озера, рассчитывая прибыть к цели путешествия в конце июля. Я упаковал
химические приборы и собранные материалы, решив закончить свою работу в
каком-либо уединенном местечке на северных плоскогорьях Шотландии.
Мы покинули Лондон 27 марта и пробыли несколько дней в Виндзоре, бродя
по его прекрасному лесу. Для нас, горных жителей, природа этих мест казалась
такой непривычной: могуче дубы, обилие дичи и стада величавых оленей — все
было в новинку.
Оттуда мы проследовали в Оксфорд. При въезде в этот город нас охватили
воспоминания о событиях, происшедших там более полутора столетий тому назад.
Здесь Карл I собрал свои силы. Этот город оставался ему верным, когда вся
страна отступилась от него и стала под знамена парламента к свободы. Память
о несчастном короле и его сподвижниках, о добродушном Фолкленде, дерзком
Горинге, о королеве и ее сыне придавала особый интерес каждой части города,
где они, может быть, жили. Здесь пребывал дух старины, и мы с наслаждением
отыскивали ее следы. Но если бы воображение, вдохновляемое этими чувствами,
и не нашло здесь для себя достаточной пищи, то сам по себе город был
настолько красив, что вызывал в нас восхищение. Здания колледжей дышат
стариной и очень живописны; улицы великолепны, а прекрасная Изис, текущая
близ города по восхитительным зеленым лугам, широко и спокойно разливает
свои воды, в которых отражается величественный ансамбль башен, шпили и
купола, окруженные вековыми деревьями.
Я наслаждался этой картиной, и все же радость моя омрачалась
воспоминанием о прошлом и мыслями о будущем. Я был создан для мирного
счастья. В юношеские годы я не знал недовольства. И если когда-либо меня
одолевала тоска, то созерцание красот природы или изучение прекрасных и
возвышенных творений человека всегда находило отклик в моем сердце и
подымало мой дух. Теперь же я был подобен дереву, сраженному молнией; она
пронзила мне душу насквозь; и я уже чувствовал, что мне предстояло остаться
лишь подобием человека и являть жалкое зрелище распада, вызывающее
сострадание у других и невыносимое для меня самого.
Мы провели довольно долгое время в Оксфорде, блуждая по его
окрестностям и стараясь опознать каждый уголок, который мог быть связан с
интереснейшим периодом английской истории. Наши маленькие экскурсии часто
затягивались из-за все новых достопримечательностей, неожиданно открываемых
нами. Мы посетили могилу славного Хемлдена и поле боя, на котором пал этот
патриот. На какойго миг моя душа вырвалась из тисков унизительного и жалкого
страха, чтобы осмыслить высокие идеи свободы и самопожертвования,
увековеченные в этих местах. На какой-то миг я отважился сбросить свои цепи
и оглядеться вокруг свободно и гордо. Но железо цепей уже разъело мою душу,
и я снова, дрожа и отчаиваясь, погрузился в свои переживания.
С сожалением покинули мы Оксфорд и направились в Матлок, к нашему
следующему привалу. Местность вокруг этого селения напоминает швейцарские
пейзажи, но все здесь в меньшем масштабе; зеленым холмам недостает венца
далеких снежных Альп, всегда украшающего лесистые горы моей родины. Мы
посетили удивительную пещеру и миниатюрные музеи естественной истории, где
редкости расположены таким же образом, как и в собраниях Серво и Шамуни.
Последнее название вызвало у меня дрожь, когда Анри произнес его вслух; и я
поспешил покинуть Матлок, с которым связалось для меня ужасное воспоминание.
Из Дерби мы продолжили путь далее на север и провели два месяца в
Кимберленде и Вестморлевде. Теперь я почти мог вообразить себя в горах
Швейцарии. Небольшие участки снега, задержавшегося на северных склонах гор,
озера, бурное течение горных речек — все это было мне привычно и дорого
моему сердцу. Здесь мы также завели некоторые знакомства, которые почти
вернули мне способность быть счастливым; Клерваль воспринимал все с гораздо
большим восхищением, чем я. Он блистал в обществе талантливых людей и
обнаружил в себе больше способностей и возможностей, чем когда вращался
среди тех, кто стоял ниже его. "Я мог бы провести здесь всю жизнь, --
говорил он мне. — Среди этих гор я вряд ли сожалел бы о Швейцарии и Гейне".
Однако он находил, что в жизни путешественника наряду с удовольствиями
существует много невзгод. Ведь он постоянно находится в напряжении, и едва
начинает отдыхать, как вынужден покинуть ставшие приятными места в поисках
чего-то нового, что снова занимает его внимание, а затем в свою очередь
отказываться и от этого ради других новинок.
Мы едва успели посетить разнообразные озера Кимберленда и Вестморленда
и сдружиться с некоторыми из их обитателей, когда приблизился срок нашей
встречи с шотландским другом; мы покинули своих новых знакомых и продолжили
путешествие. Что касается меня, то я этим не огорчился. Я некоторое время
пренебрегал своим обещанием и теперь опасался гнева обманутого демона.
Возможно, он остался в Швейцарии, чтобы обрушить свою месть на моих близких.
Эта мысль преследовала и мучила меня даже в те часы, которые могли дать мне
отдых и покой. Я ожидал писем с лихорадочным нетерпением: когда они
запаздывали, я чувствовал себя несчастным и терэался бесконечными страхами,
а когда они прибывали и я видел адрес, написанный рукой Элизабет или отца, я
едва осмеливался прочесть их и узнать свою судьбу. Иногда мне казалось, что
демон следует за мной и может отомстить за мою медлительность убийством
моего спутника. Когда мною овладевали эти мысли, я ни на минуту не оставлял
Анри и следовал за ним словно тень, стремясь защитить его от воображаемой
ярости его губителя. Я словно совершил тяжкое преступление, думы о котором
преследовали меня. Я не был преступником, но навлек на свою голову страшное
проклятье, точно действительно совершил преступление.
Я прибыл в Эдинбург в состоянии полной апатии; а ведь этот город мог бы
заинтересовать самое несчастное существо. Клервалю он понравился меньше, чем
Оксфорд: тот привлекал его своей древностью. Однако красота и правильная
планировка нового Эдинбурга, его романтический замок и окрестности, самые
восхитительные в мире: Артурово Кресло, источник св. Бернарда и Пентландская
возвышенность привели его в восторг и исправили первое впечатление. Я же
нетерпеливо ждал конца путешествия.
Через неделю мы покинули Эдинбург, проследовав через Кьюпар,
Сент-Эндрюс и вдоль берегов Тэй до Перта, где нас ожидал наш знакомый. Но я
не был расположен шутить и беседовать с посторонними или разделять с ними их
чувства и планы с любезностью, подобающей гостю. Поэтому я объявил Клервалю
о своем желании одному совершить поездку по Шотландии. "Развлекайся сам,--
сказал я ему, — а здесь будет место нашей встречи. Я могу отсутствовать
один-два месяца; но умоляю тебя не мешать моим передвижениям; оставь меня на
некоторое время в покое и одиночестве, а когда я вернусь, я надеюсь быть
веселее и более под стать тебе".
Анри пытался было отговорить меня, но, убедившись в моей решимости,
перестал настаивать. Он умолял меня чаще писать. "Я охотнее последовал бы за
тобой в твоих странствиях, — сказал он, — чем ехать к этим шотландцам,
которых я не знаю; постарайся вернуться поскорее, дорогой друг, чтоб я снова
мог чувствовать себя как дома, а это невозможно в твоем отсутствии".
Расставшись со своим другом, я решил найти какое-нибудь уединенное
место в Шотландии и там, в одиночестве, завершить свой труд. Я не
сомневался, что чудовище следует за мной по пятам и, как только я закончу
работу, предстанет передо мной, чтобы получить от меня свою подругу.
Прийдя к такому решению, я пересек северное плоскогорье и выбрал для
своей работы один из дальних Оркнейских островов. Это было подходящее место
для подобного дела — высокий утес, о который постоянно бьют волны. Почва
там бесплодна и родит только траву для нескольких жалких коров да овес для
жителей, которых насчитывается всего пять; их изможденные, тощие тела
наглядно говорят об их жизни. Овощи и хлеб, когда они позволяют себе
подобную роскошь, и даже свежую воду приходится доставлять с большого
острова, лежащего на расстоянии около пяти миль.
На всей острове было лишь три жалких хижины; одна из них пустовала,
когда я прибыл. Эту хижину я и снял. В ней было всего две комнаты, и она
являла чрезвычайно убогий вид. Соломенная крыша провалилась, стены были
неоштукатурены, а дверь сорвана с петель. Я распорядился починить хижину,
купил кой-какую обстановку и вступил во владение; эти обстоятельства должны
были, безусловно, удивить здешних обитателей, если бы все чувства не были у
них притуплены жалкой бедностью. Как бы то ни было, я жил, не опасаясь
любопытных взглядов и помех и едва получая благодарность за пищу и одежду,
которые я раздавал: до такой степени страдания заглушают в людях простейшие
чувства.
В этом убежище я посвящал утренние часы работе; в вечернее же время,
когда позволяла погода, я совершал прогулки по каменистому берегу моря,
прислушиваясь к реву волн, разбивавшихся у моих ног. Картина была
однообразна, но вместе с тем изменчива. Я думал о Швейцарии; как непохожа
она на этот неприветливый, угрюмый ландшафт! Ее возвышенности покрыты
виноградниками, а в долинах разбросаны дома. Ее дивные озера отражают
голубое, кроткое небо; а когда ветер вздымает на них волны, это всего лишь
веселая ребячья игра по сравнению с ревом гигантского океана.
Так я распределил часы своих занятий в первое время. Но моя работа
становилась для меня с каждым днем все более страшной и тягостной. Иногда я
в течение нескольких дней не мог заставить себя войти в свою лабораторию; а
бывало, что я работал днем и ночью, стремясь закончить работу скорее. И
действительно, занятие было отвратительное. Во время первого моего
эксперимента меня ослепляло некое восторженное безумие, не дававшее мне
почувствовать весь ужас моих поисков; мой ум был целиком устремлен на
завершение работы, и я закрывал глаза на ее ужасные подробности. Но теперь я
шел на все это хладнокровно и часто чувствовал глубочайшее отвращение.
За этим омерзительным делом, в полном одиночестве, когда ничто ни на
миг не отвлекало меня от моей задачи, мое настроение стало неровным: я
сделался беспокойным и нервным. Я ежеминутно боялся встретиться со своим
преследователем. Иногда я сидел, устремив взгляд на землю, боясь поднять его
и увидеть того, кого так страшился увидеть. Я боялся удаляться от людей,
чтобы он не застал меня одного и не потребовал свою подругу.
Тем временем я продолжал работу, и она уже значительно продвинулась. Я
ожидал ее окончания с трепетной и нетерпеливой надеждой, которую не
осмеливался выразить самому себе, но которая смешивалась с мрачными
предчувствиями беды, заставлявшими замирать мое сердце.
Глава XX
Однажды вечером я сидел в своей, лаборатории; солнце зашло, а луна
только еще поднималась над морем. Света было недостаточно для занятий, и я
сидел праздно, размышляя, оставить ли все до утра или спешить с окончанием и
работать не отрываясь. И тут меня охватили мысли о возможных последствиях
моего предприятия. За три года до того я был занят тем же делом и создал
дьявола, чьи беспримерные злодеяния истерзали мне душу и наполнили ее навеки
горьким раскаянием. А теперь я создаю другое существо, о склонностях
которого я так же, как тогда, ничего не знаю; оно может оказаться в тысячу
раз злее своего друга и находить удовольствие в убийствах и жестокости. Он
поклялся покинуть населенные места и укрыться в пустыне; но она такой клятвы
не давала; она будет, по всей вероятности, существом мыслящим и разумным и
может отказаться выполнять уговор, заключенный до ее создания. Возможно, что
они возненавидят друг друга. Уже созданное мною существо ненавидит
собственное уродство; не почувствует ли оно еще большее отвращение, когда
такое же безобразие предстанет ему в образе женщины? Да и она может
отвернуться от него с омерзением, увидев красоту человека. Она может
покинуть его, и он снова окажется одиноким в еще более разъяренным новой
обидой, на этот раз со стороны себе подобного существа.
Даже если они покинут Европу и поселятся в пустынях Нового Света, одним
из первых результатов привязанности, которой жаждет демон, будут дети, и на
земле расплодится целая раса демонов, которая может создать опасность для
самого существования человеческого рода. Имею ли я право, ради собственных
интересов, обрушить это проклятие на бесчисленные поколения людей? Я был
прежде тронут софизмами созданного мною существа, я был обескуражен его
дьявольскими угрозами; но теперь мне впервые предстала безнравственность
моего обещания. Я содрогнулся при мысли, что будущие поколения будут клясть
меня как их губителя, как себялюбца, который не поколебался купить
собственное благополучие, быть может, ценой гибели всего человеческого рода.
Я задрожал, охваченный смертельной тоской. И тут, подняв глаза, я
увидел при свете луны демона, заглядывающего в окно. Отвратительная усмешка
скривила его губы, когда он увидел меня за выполнением порученной им работы.
Да, он следовал за мной в моем путешествии; он бродил в лесах, прятался в
пещерах или в пустынных степях; а теперь явился посмотреть, как подвигается
дело, и потребовать выполнения моего обещания.
Сейчас выражение его лица выдавало крайнюю степень злобы и коварства. Я
с ужасом подумал о своем обещании создать другое подобное ему существо и,
дрожа от гнева, разорвал на куски предмет, над которым трудился. Негодяй
увидел, как я уничтожаю творение, с которым он связывал свои надежды на
счастье, и с воплем безумного отчаяния и злобы исчез.
Я вышел из комнаты и, заперев дверь, дал себе торжественную клятву
никогда не возобновлять эту работу; неверными шагами я побрел в свою
спальню. Я был один; вблизи не было никого, чтобы рассеять мрак и освободить
меня от тяжкого гнета моих ужасных дум.
Прошло несколько часов, а я все сидел у окна, глядя на море; оно было
почти спокойно, ибо ветер стих, и вся природа спала под взглядом тихой луны.
По воде плыло несколько рыболовных судов, и время от времени легкий ветер
приносил звуки голосов; это перекликались рыбаки. Я чувствовал тишину, хотя
едва ли сознавал, как безмерно она глубока, но вдруг до моих ушей донесся
всплеск весел вблизи берега, и кто-то причалил у моего дома.
Через несколько минут я услышал скрип двери, будто ее пытались тихонько
открыть. Я задрожал всем телом. Предчувствие подсказало мне, кто это мог
быть; у меня было желание позвать кого-либо из крестьян, живших в хижине
недалеко от меня. Но я был подавлен чувством беспомощности, которое так
часто ощущаешь в страшных снах, когда напрасно пытаешься убежать от грозящей
опасности; и какая-то сила пригвоздила меня к месту.
Тотчас же я услышал шаги в коридоре; дверь отворилась, и демон,
которого я так боялся, появился на пороге. Закрыв дверь, он приблизился ко
мне и сказал, задыхаясь;
— Ты уничтожил начатую работу, что это значит? Неужели ты
осмеливаешься нарушить свое обещание? Я испытал много лишений; я покинул
Швейцарию вместе с тобой; я пробирался вдоль берегов Рейна, через заросшие
ивняком острова и вершины гор. Я провел многие месяцы на голых равнинах
Англии и Шотландии. Я терпел холод, голод и усталость; и ты отважишься
обмануть мои надежды?
— Убирайся прочь! Да, я отказываюсь от своего обещания; никогда я не
создам другое существо, подобное тебе, такое же безобразное и жестокое.
— Раб, до сих пор я рассуждал с тобой, но ты показал себя недостойным
такой снисходительности. Помни, что я могуч. Ты уже считаешь себя
несчастным, а я могу сделать тебя таким жалким и разбитым, что ты
возненавидишь дневной свет. Ты мой создатель, но я твой господин. Покорись!
— Час моих колебаний прошел, и наступил конец твоей власти. Твоя
угрозы не заставят меня совершить злое дело; наоборот, они подтверждают мою
решимость не создавать для тебя сообщницы в злодеяниях. Неужели я
хладнокровно выпущу на свет демона, находящего удовольствие в убийстве и
жестокости? Ступай прочь! Решение мое непоколебимо, и твои слова только
усиливают мою ярость.
Чудовище прочло на моем лице решимость и заскрежетало зубами в
бессильной злобе.
— Каждый мужчина, — воскликнул он, — находит себе жену, каждый зверь
имеет самку, а я должен быть одинок! Мне присущи чувства привязанности, а в
ответ я встретил отвращение и презрение. Человек! Ты можешь меня ненавидеть,
но берегись! Твои дни будут полны страха и горя, и скоро обрушится удар,
который унесет твое счастье навеки. Неужели ты надеешься быть счастливым,
когда я безмерно несчастен? Ты можешь убить другие мои страсти, но остается
месть, которая впредь будет мне дороже света и пищи. Я могу погибнуть; но
сперва ты, мой тиран и мучитель, проклянешь солнце — свидетеля твоих
страданий. Остерегайся, ибо я бесстрашен и поэтому всесилен. Я буду
подкарауливать тебя с хитростью змеи, чтобы смертельно ужалить. Смотри, ты
раскаешься в причиненном мне зле.
— Довольно, дьявол, не отравляй воздух злобными речами. Я объявил тебе
свое решение, и я не трус, чтобы испугаться угроз. Оставь меня, я
непреклонен.
— Ладно, я ухожу; но запомни, я буду с тобой в твою брачную ночь.
Я подался вперед и воскликнул:
— Негодяй! Раньше чем выносить мне смертный приговор, убедись,
находишься ли ты сам в безопасности.
Я схватил бы его, но он ускользнул от меня и стремительно выбежал из
дома. Через несколько мгновений я увидел его в лодке, рассекавшей воду с
быстротой стрелы; вскоре она затерялась среди волн.
Снова наступила тишина; но его слова звенели у меня в ушах. Я кипел
яростным желанием броситься вслед за губителем моего покоя и низвергнуть его
в океан. Я быстро и встревоженно шагал взад и вперед по комнате, и в моем
воображении возникали тысячи страшных картин. Зачем я не погнался за ним и
не схватился с ним насмерть? Я дал ему уйти, и он отправился на материк. Я
дрожал при мысли о том, кто может стать очередной жертвой его ненасытной
мести. Тут я вспомнил его слова: "Я буду с тобой в твою брачную ночь". Итак,
этот час назначен для свершения моей судьбы. В этот час я умру и сразу же
удовлетворю и погашу его злобу. Эта перспектива не вызвала во мне страха; но
когда я подумал о любимой Элизабет, представил себе ее слезы и беспредельное
горе, если ее возлюбленный будет злодейски вырван из ее объятий, то впервые
за многие месяцы из глаз моих брызнули слезы; и я решил не сдаваться врагу
без жестокой борьбы.
Прошла ночь, и солнце поднялось из океана; я немного успокоился, если
можно назвать спокойствием состояние, когда неистовая ярость переходит в
глубокое отчаяние. Я покинул дом, где прошедшей ночью разыгралась страшная
сцена, и направился к берегу моря, которое казалось мне почти непреодолимой
преградой между мной и людьми; мне даже захотелось, чтобы так и было. Мне
захотелось провести свою жизнь на этой голой скале, правда, жизнь трудную,
но защищенную от внезапных бедствий. Если я уеду отсюда, придется умереть
самому или увидеть, как те, кого я любил больше всего на свете, гибнут в
железных тисках созданного мною дьявола.
Я бродил по острову, точно беспокойный призрак, разлученный со всеми,
кого я любил, и несчастный в этой разлуке. Когда наступил полдень и солнце
поднялось выше, я лег в траву и меня одолел глубокий сон. Всю предшествующую
ночь я бодрствовал, нервы мои были возбуждены, а глаза воспалены ночным
бдением и тоской. Сон, овладевший теперь мною, освежил меня; когда я
проснулся, я снова почувствовал, что принадлежу к человеческому роду,
состоящему из подобных мне существ, и я начал размышлять о случившемся с
большим спокойствием. Но слова дьявола еще отдавались в моих ушах словно
похоронный звон; они казались сновидением, но отчетливым и гнетущим, как
действительность.
Солнце заметно опустилось, а я все еще сидел на берегу, утоляя мучивший
меня голод овсяной лепешкой. Тут я увидел, что близко от меня причалила
рыбачья лодка; один из людей принес мне пакет. В нем были письма из Женевы,
а вместе с ними и письмо от Клерваля, умолявшего меня присоединиться к нему.
Он писал, что там, где он находится, он проводит время впустую; друзья,
которых он приобрел в Лондоне, в своих письмах просят его вернуться, чтобы
закончить переговоры, начатые ими по поводу его путешествия в Индию, Он не
может больше откладывать свой отъезд; а так как вслед за поездкой в Лондон
должно состояться, и даже скорее, чем он предполагал, более длительное
путешествие, то он умолял меня побыть с ним возможно больше времени. Он
настойчиво просил меня покинуть мой уединенный остров и встретиться с ним в
Перте, чтобы затем вместе ехать на юг. Это письмо заставило меня немного
очнуться, и я решил покинуть остров через два дня.
Однако до отъезда необходимо было выполнить одно дело, о котором я
боялся и подумать: надо было упаковать мои химические приборы; а для этой
цели мне предстояло войти а комнату, где я занимался ненавистным мне делом,
и взять в руки инструменты, один вид которых вызывал во мне отвращение. На
следующий день на рассвете я призвал на помощь все свое мужество и отпер
дверь лаборатории. Остатки наполовину законченного создания, растерзанного
мною на куски, валялись на полу; у меня было почти такое чувство, словно я
расчленил на части живое человеческое тело. Я выждал, чтоб собраться с
силами, а затем вошел в комнату. Дрожащими руками я вынес оттуда приборы, и
тут же подумал, что не должен оставлять следов своей работы, которые могут
возбудить ужас и подозрения крестьян. Поэтому я уложил остатки в корзину
вместе с большим количеством камней и решил выбросить их в море той же
ночью. Пока же я сел на берегу я занялся чисткой и приведением в порядок
моих химических приборов.
Ничто не могло быть резче перемены, происшедшей в моих чувствах с той
ночи, когда передо мной появился демон. Раньше я относился к своему обещанию
с мрачным отчаянием, как к чему-то такому, что, невзирая на возможные
последствия, должно, быть выполнено: теперь же мне казалось, что с моих глаз
упала пелена и я впервые стал ясно видеть. Ни на миг не приходила мне в
голову мысль о возобновлении моей работы; угрозы, которые я выслушал,
угнетали меня, но я не допускал мысли сознательно пойти на то, чтобы
отвратить удар. Я решил, что создание второго существа, подобного дьяволу,
сотворенному мною в первый раз, будет актом самого подлого и жестокого
эгоизма, и гнал прочь всякую мысль, которая могла бы привести к иным
выводам.
Между двумя и тремя часами утра взошла луна; тогда я, взяв корзину на
борт небольшого ялика, отплыл почти за четыре мили от берега. Все было
безлюдно; несколько лодок возвращалось к берегу, но я отплыл подальше от
них. Мне казалось, что я совершаю страшное преступление, и я с ужасом
избегал встречи с людьми. Луну, которая ясно светила, вдруг закрыло густое
облако, и я, воспользовавшись темнотой, выбросил корзину в море. Я
прислушался к бульканью, с каким она погружалась, а затем отплыл от этого
места. На небе появились облака, но воздух был чист, хотя и прохладен от
поднявшегося северо-восточного ветра. Он освежил меня и наполнил такими
приятными чувствами, что я решил остаться некоторое время в море. Установив
руль в прямом направлении, я растянулся на дне лодки. Луна спряталась за
облака, все покрылось мраком, и я слышал лишь плеск воды под килем, резавшим
волны; это журчание убаюкало меня, и вскоре я крепко заснул.
Не знаю, как долго я спал, но когда проснулся, оказалось, что солнце
стояло уже довольно высоко. Ветер крепчал, а волны непрерывно угрожали
безопасности моей крохотной лодки. Я заметил, что ветер был
северо-восточным; он отнес меня далеко от берега, где я сел в лодку. Я
попытался изменить курс, но тотчас же убедился, что, если повторю такую
попытку, лодка мгновенно наполнится водой. При таких обстоятельствах
единственный выход состоял в том, чтобы идти по ветру. Признаюсь, меня
охватил страх. У меня не было с собой компаса, а мои познания в географии
этой части света были настолько скудны, что положение солнца мало могло мне
подсказать. Меня могло вынести в открытый океан, где я переживу все мучения
голодной смерти или буду поглощен бездонными водами, которые ревели и бились
вокруг меня, Я уже провел в море много часов и чувствовал мучительную жажду
— предвестие других моих страданий. Я взглянул на небо, где облака, гонимые
ветром, непрестанно сменялись другими облаками. Я взглянул на море, оно
должно было стать моей могилой. "Дьявол! — воскликнул я.-- Твоя угроза уже
приведена в исполнение!" Я подумал об Элизабет, о моем отце и Клервале; всех
их я оставлял, и чудовище могло обратить на них свою кровавую жестокость. От
этой мысли я погрузился в такое отчаяние и ужас, что даже теперь, когда все
живое скоро навеки исчезнет для меня, я весь дрожу при одном этом
воспоминании.
Так протекло несколько часов; но, по мере того как солнце склонялось к
горизонту, ветер стихал, переходя в легкий бриз, и буруны на море исчезли.
Зато началась мертвая зыбь; я чувствовал тошноту и едва был в состоянии
удерживать руль, когда вдруг увидел на юге высокую линию берега.
Хотя я был истощен усталостью и томительной неизвестностью, которую
испытывал в течение нескольких часов, эта неожиданная уверенность в спасении
подступила теплой волной радости к самому моему сердцу, и слезы хлынули из
моих глаз.
Как изменчивы наши чувства и как удивительна цепкая любовь к жизни даже
в минуты тягчайшего горя! Я соорудил второй парус, использовав часть своей
одежды, и стал править к берегу. Он был дикий и скалистый; но, очутившись
ближе, я сразу заметил, что он обитаем. Я увидел около берега суда и
почувствовал, что вернулся в лоно цивилизации. Я пристально всматривался в
береговую линию и с радостью увидел шпиль, который наконец показался из-за
небольшого мыса. Так как я был крайне слаб, я решил плыть прямо к городу,
где мог легче достать себе пищу. К счастью, у меня оказались с собой деньги.
Обогнув мыс, я увидел небольшой чистый городок и хорошую гавань, в которую
вошел с бьющимся сердцем, радуясь нежданному спасению.
Пока я привязывал лодку и убирал паруса, около меня собралось несколько
человек. Они, казалось, были очень удивлены моим появлением; но, вместо того
чтобы предложить мне помощь, они шепталась между собой, сопровождая это
жестикуляцией, которая в любое другое время могла бы вызвать у меня
некоторую тревогу. Как бы то ни было, я услышал, что они говорят
по-английски, и поэтому обратился к ним на том же языке.
— Добрые друзья, — сказал я, — не откажитесь сообщить мне название
этого города и объяснить, где я нахожусь?
— Скоро узнаешь, — ответил один из них хриплым голосом. — Возможно,
что наши места придутся тебе не совсем по вкусу; но об этом тебя никто не
станет спрашивать, — это уж будь уверен.
Я был крайне удивлен, получив такой грубый ответ от незнакомца; меня
смутили также хмурые, злые лица его спутников.
— Почему вы так грубо отвечаете? — спросил я. — Это непохоже на
англичан — так негостеприимно встречать чужестранцев.
— Не знаю, — ответил он, — что принято у англичан, но у ирландцев
преступников не жалуют.
Пока происходил этот странный диалог, я заметил, что толпа быстро
увеличивается. Лица людей выражали смесь любопытства и гнева, что рассердило
и несколько встревожило меня. Я спросил дорогу в гостиницу, но никто мне не
ответил. Тогда я двинулся вперед; толпа последовала за мной и окружила меня
с глухим ропотом. Какой-то человек гнусного вида приблизился ко мне, хлопнул
меня по плечу и сказал:
— Пойдемте, сэр, следуйте за мной к мистеру Кирвину — там во всем
отчитаетесь.
— Кто такой мистер Кирвин? В чем я должен отчитываться? Разве здесь не
свободная страна?
— Да, сэр, достаточно свободная для честных людей. Мистер Кирвин --
судья. А отчитаться надо потому, что какой-то джентльмен найден здесь убитым
прошлой ночью.
Эти слова сильно поразили меня; но вскоре я успокоился. Я был
невиновен; это легко можно было доказать. Поэтому я безмолвно последовал за
моим провожатым, который привел меня в один из лучших домов города. Я едва
держался на ногах от усталости и голода; но, окруженный толпой, я посчитал
разумным крепиться, чтобы мою физическую слабость не истолковали как страх
или сознание вины. Я не подозревал, что случилась беда, которая через
несколько мгновений: сокрушит меня и погрузит в такое отчаяние, что перед
ним отступит и боязнь позора, и страх смерти.
На этом я вынужден остановиться, ибо должен призвать на помощь всю силу
духа, чтобы вспомнить подробности страшных событий, о которых собираюсь
рассказать.
Глава XXI
Вскоре меня привели к судье, старому, добродушному на вид человеку со
спокойными и мягкими манерами. Он посмотрел на меня, однако, довольно
сурово; затем, повернувшись к моим конвоирам, он спросил, кто может быть
свидетелем по этому делу.
Человек шесть выступили вперед; судья выбрал из них одного, который
показал, что предыдущей ночью он отправился на рыбную ловлю вместе с сыном и
зятем, Дэниелом Ньюгентом; около десяти часов поднялся сильный северный
ветер, и они решили вернуться в гавань. Ночь была очень темная, луна еще не
взошла. Они причалили не в гавани, а, по обыкновению, в бухте, мили на две
ниже. Сам он шел первым, неся часть рыболовных снастей, а его спутники
следовали за ним на некотором расстоянии. Ступая по песку, он споткнулся о
какой-то предмет и упал. Спутники его подошли, чтоб помочь ему; при свете их
фонаря они обнаружили, что он упал на человеческое тело, по видимости
мертвое. Вначале они предположили, что это утопленник, выброшенный на берег;
однако, осмотрев его, они установили, что одежда была сухой, а тело еще не
успело остыть. Они немедленно отнесли его в домик одной старой женщины,
живущей неподалеку, и попытались, к сожалению, напрасно, вернуть его к
жизни. Это был красивый молодой человек лет двадцати пяти. Очевидно, он был
задушен, так как на нем не было никаких следов насилия, кроме темных
отпечатков пальцев на шее.
Первая часть этих показаний не вызвала во мне ни малейшего интереса; но
когда он упомянул о следах пальцев, я вспомнил убийство моего брата и пришел
в крайнее волнение; по телу прошла дрожь, а глаза застлал туман; это
вынудило меня прислониться к креслу в поисках опоры. Судья наблюдал за мной
острым взглядом, и мое поведение, несомненно, произвело на него
неблагоприятное действие.
Сын подтвердил показания отца; а когда был допрошен Даниел Ньюгент, он
положительно поклялся, что незадолго перед падением их спутника заметил
недалеко от берега лодку, а в ней человека; насколько он мог судить при
свете звезд, это была та самая лодка, на которой я только что прибыл.
Одна из женщин показала, что она живет вблизи берега и примерно за час
до того, как услышала об обнаружении трупа, стояла у дверей своего дома,
ожидая возвращения рыбаков; и тут заметила лодку, а в ней человека, который
отчаливал от того места на берегу, где впоследствии был найден труп.
Другая женщина подтвердила рассказ рыбаков, принесших тело в ее дом;
тело было еще теплым. Они положили его на кровать и стали растирать, а
Дэниел отправился в город за лекарем; но жизнь в теле уже угасла.
Еще несколько человек было опрошено об обстоятельствах моего прибытия;
они сходились на том, что при сильном северном ветре, поднявшемся прошедшей
ночью, я мог бороться со стихией в течение многих часов и был вынужден
возвратиться к тому же месту, откуда отчалил. Кроме того, они считали, что
я, по-видимому, принес тело из другого места и, поскольку берег мне
незнаком, я мог войти в гавань, не имея представления о расстоянии от города
до места, где я оставил труп.
Выслушав эти показания, мистер Кирвин пожелал, чтобы меня привели в
комнату, где лежало тело, приготовленное для погребения; ему хотелось
видеть, какое впечатление произведет на меня вид убитого. Эта мысль,
вероятно, была подсказана ему моим чрезвычайным волнением при описании
способа, каким было совершено убийство. Итак, судья и еще несколько лиц
повели меня в комнату, где лежал покойник. Меня невольно поразили странные
совпадения, происшедшие в эту беспокойную ночь; однако, зная, что меня
видело несколько человек на острове, где я проживая, примерно в тот час,
когда был найден труп, я был совершенно спокоен насчет исхода дела.
Я вошел в комнату, где лежал убитый, и меня подвели к гробу. Какими
словами описать мои чувства при виде трупа? Еще сейчас у меня пересыхают
губы от ужаса, и я не могу вспоминать тот страшный миг без содрогания.
Допрос, присутствие судьи к свидетелей — все это исчезло как сон, когда
переда мной предстало безжизненное тело Анри Клерваля. Я задыхался; упав на
тело, я вскричал: "Неужели мои преступные козни лишили жизни и тебя, милый
Анри? Двоих я уже убил, другие жертвы ждут своей очереди, но ты, Клерваль,
мой друг, мой благодетель..."
Человеку не под силу выдерживать дальше подобные страдания, и меня
вынесли из комнаты в сильнейших конвульсиях.
За ними последовала лихорадка. Два месяца я находился на грани жизни и
смерти. Бред мой, как мне после рассказывали, наводил на всех ужас: я
называя себя убийцей Уильяма, Жюстины и Клерваля. Я то умолял присутствующих
помочь мне расправиться с дьяволом, который меня мучил; то чувствовал, как
пальцы чудовища впиваются в мое горло, и издавал громкие вопли страдания и
ужаса. К счастью, я бредил на своем родном языке, и меня понимал один лишь
мистер Кирвин; но моей жестикуляции и криков было достаточно, чтобы испугать
и других свидетелей.
Зачем я не умер? Более несчастный, чем кто-либо из людей, почему я не
впал в забытье и не обрел покой? Смерть уносит стольких цветущих детей --
единственную надежду любящих родителей; столько невест и юных возлюбленных
сегодня находятся в расцвете сил и надежд, а назавтра становятся добычей
червей и разлагаются в могиле. Из какого же материала я сделан, что смог
выдержать столько ударов, от которых моя пытка непрерывно возобновлялась,
точно на колесе.
Но мне суждено было выжить; через два месяца, словно проснувшись от
тяжелого сна, я очутился в тюрьме, на жалкой постели, окруженный
тюремщиками, надзирателями, запорами и всеми мрачными атрибутами заключения.
Помню, было утро, когда ко мне вернулось сознание; я забыл, что со мной
произошло, и помнил только, что на меня обрушилось какоето горе. Но когда я
осмотрелся вокруг, увидел решетки на окнах и грязную комнату, в которой я
находился, все ожило в моей памяти, и я горько застонал.
Мои стоны разбудили старуху; дремавшую в кресле около меня. Это была
жена одного из надзирателей, которую наняли; ко мне сиделкой; ее лицо
выражало все дурные наклонности, часто характерные для людей этого круга.
Черты ее лица были жестки и грубы, как у тех, кто привык смотреть на чужое
горе без сочувствия. Тон ее выражал полное равнодушие; она обратилась ко мне
по-английски, и я узнал голос, который не раз слышал во время болезни.
— Вам теперь лучше, сэр?-- спросила она.
Я едва внятно ответил, тоже по-английски:
— Кажется, да; но если все это правда, а не сон, мне жаль, что я еще
живу и чувствую свое горе и ужас.
— Что и говорить, — сказала старуха, — если вы имеете в виду
джентльмена, которого вы убили, то, пожалуй, оно бы и лучше, если бы вы
умерли; вам придется очень плохо. Однако это дело не мое. Меня прислали
ходить за вами и помочь вам встать на ноги. Это я делаю на совесть; хорошо
бы каждый так работал.
Я с отвращением отвернулся от женщины, которая могла обратиться с
такими бесчувственными словами к человеку, только что находившемуся при
смерти. Но я был слаб и не мог разобраться в происходившем. Весь мой
жизненный путь казался мне сном. Иногда я сомневался, было ли все это на
самом деле, ибо события моей жизни ни разу не предстали мне с яркостью
реальной действительности.
Когда проплывавшие передо мной образы стали более отчетливыми, у меня
сделался жар; и все вокруг потемнело. Возле меня не было никого, кто утешил
бы меня и приласкал; ни одна дружеская рука не поддерживала меня. Пришел
врач и прописал лекарства; старуха приготовила их, но на лице первого было
написано полное безразличие, а на лице второй — жестокость. Кто мог
интересоваться судьбой убийцы, кроме палача, ждущего платы за свое дело?
Таковы были мои первые мысли; однако я вскоре убедился, что мистер
Кирвин проявил ко мне чрезвычайную доброту. Он приказал отвести для меня
лучшее помещение в тюрьме (эта жалкая камера в самом деле была там лучшей);
и именно он позаботился о враче и сиделке. Правда, навещая он меня редко;
хотя он всячески стремился облегчить страдания каждого человека, ему не
хотелось присутствовать при муках убийцы и слушать его бред. Он иногда
приходил убедиться, что по отношению ко мне проявляется забота; однако его
посещения были краткими и весьма нечастыми.
Однажды во время моего выздоровления я сидел на стуле; глаза мои были
полузакрыты, а щеки мертвенно бледны, как у покойника. Подавленный горем, я
часто думал, не лучше ли искать смерти, чем оставаться в мире, где мне
суждено было так страдать. Одно время я подумывал, не признать ли себя
виновным и подвергнуться казни, — ведь я был более виновным, чем бедная
Жюстина. Именно эта мысль владела мною, когда дверь камеры открылась и вошел
мистер Кирвин. Лицо его выражало жалость и сочувствие; он придвинул ко мне
стул и обратился ко мне на французском языке:
— Боюсь, что вам здесь плохо; не могу ли я чем-нибудь облегчить вашу
участь?
— Спасибо, но все это мне безразлично; ничто на свете не может
принести мне облегчения.
— Я знаю, что сочувствие чужестранца — слабая помощь тому, кто,
подобно вам, сражен такой тяжкой бедой. Но я надеюсь, что вы скоро покинете
это мрачное место; не сомневаюсь, что вы легко добудете доказательства,
которые снимут с вас обвинение.
— Об этом я менее всего забочусь. Силою необычайных событий я стал
несчастнейшим из смертных. После всех мук, которые я пережил и переживаю,
как может смерть казаться мне злом?
— Действительно, ничего не может быть печальнее, чем недавние странные
события. Вы случайно попали на этот берег, известный своим гостеприимством,
были немедленно схвачены и обвинены в убийстве. Первое, что предстало вашим
глазам, было тело вашего друга, убитого необъяснимым образом и словно
какимто дьяволом подброшенное вам.
Когда мистер Кирвин произнес эти слова, я, несмотря на волнение,
охватившее меня при напоминании о моих страданиях, немало удивился
сведениям, которыми он располагал. Вероятно, это удивление отразилось на
моем лице, так как мистер Кирвин поспешно сказал:
— Как только вы заболели, мне передали все бывшие при вас бумаги; я их
просмотрел, желая найти какие-либо указания, которые помогли бы мне
разыскать ваших родных и известить их о вашем несчастье и болезни. Я
обнаружил несколько писем и среди них одно, которое, судя по обращению,
принадлежит вашему отцу. Я немедленно написал в Женеву; после отправки моего
письма прошло почти два месяца. Но вы больны, вы дрожите, а волнение вам
вредно.
— Неизвестность в тысячу раз хуже самого страшного несчастья. Скажите,
какая разыгралась новая драма и чье убийство я должен теперь оплакивать?
— В вашей семье все благополучно, — сказал ласково мистер Кирвин, --
и один из ваших близких приехал вас навестить.
Не знаю почему, но мне вдруг представилось, что это убийца явился
насмехаться над моим горем, что он хочет воспользоваться моим несчастьем и
вынудить у меня согласие на его адские требования. Я закрыл глаза руками и в
ужасе закричал: "О! Уберите его! Я не могу его видеть; ради Бога, не
впускайте его!"
Мистер Кирвин в замешательстве смотрел на меня. Он невольно счел эти
выкрики за подтверждение моей виновности и сурово сказал:
— Я полагал, молодой человек, что присутствие вашего отца будет вам
приятно и не вызовет такого яростного протеста.
— Мой отец! — воскликнул я, и при этом все черты моего лица вместо
ужаса выразили радость. — Неужели приехал мой отец? О, как он добр, как
бесконечно добр! Но где он? Почему он не спешит ко мне?
Перемена во мне удивила и обрадовала судью; возможно, он приписал мое
предыдущие восклицания новому припадку лихорадочного бреда; теперь к нему
снова вернулась его прежняя благожелательность. Он поднялся и вместе с
сиделкой покинул камеру, а через минуту ко мне вошел мой отец.
Ничто на свете не могло в ту минуту доставить мне большей радости. Я
протянул к нему руки и воскликнул: "Так, значит, вы живы, и Элизабет и
Эрнест?"
Отец успокоил меня, заверив, что у них все благополучно, и старался,
распространяясь на столь интересующие меня темы, поднять мой дух. Однако он
скоро почувствовал, что тюрьма неподходящее место для веселья. "Вот в каком
жилище ты оказался, сын мой! — сказал он, печально оглядывая зарешеченные
окна и всю жалкую комнату. — Ты отправился на поиски счастья, но тебя, как
видно, преследует рок. А бедный Клерваль..."
Упоминание о моем несчастном убитом друге так меня взволновало, что при
моей слабости я не смог сдержаться и заплакал.
— Увы! Это так, отец, — сказал я, — надо мной тяготеет рок; и я
должен жить, чтобы свершить то, что мне предначертано, иначе мне надо было
бы умереть у гроба Анри.
Нашу беседу прервали, ибо в моем тогдашнем состоянии меня оберегали от
волнений. Вошел мистер Кирвин и решительно сказан, что чрезмерное напряжение
может истощить мои силы. Но приезд отца был для меня подобен появлению моего
ангела-хранителя, и здоровье мое постепенно стадо поправляться.
Когда я поборол болезнь, мною овладела мрачная меланхолия, которую
ничто не могло рассеять. Образ убитого Клерваля как призрак вечно стоял
предо мной. Много раз мое волнение, вызванное этими воспоминаниями,
заставляло моих друзей бояться опасного возврата болезни. Увы! Зачем они
берегли мою несчастную жизнь, ненавистную мне самому? Очевидно, для того,
чтобы я все претерпел до конца, но теперь конец близок. Скоро, о! очень
скоро смерть погасит мои волнения и освободит меня от безмерного гнета
страданий; приговор будет приведен в исполнение, и я обрету покой. Тогда
смерть лишь далеко маячила передо мною, хотя желание умереть владело моими
думами, и я часто часами сидел неподвижно и безмолвно, призывая катастрофу,
которая погребла бы под обломками и меня, и моего губителя.
Приближался срок суда. Я находился в тюрьме уже три месяца; и хотя я
все еще был слаб и мне постоянно грозил возврат болезни, я вынужден был
проделать путь почти в сто миль, до главного города графства, где был
назначен суд. Мистер Кирвин позаботился о вызове свидетелей и о защитнике. Я
был избавлен от позора публичного появления в качестве преступника, так как
дело мое не было передано в тот суд, от решения которого зависит жизнь или
смерть. Присяжные, решающие вопрос о предании этому суду, сняли с меня
обвинение, ибо было доказано, что в тот час, когда был обнаружен труп моего
друга, я находился на Оркнейских островах; через две недели после моего
переезда в главный город я был освобожден из тюрьмы.
Отец был счастлив, узнав, что я свободен от тяжкого обвинения, что я
снова могу дышать вольным воздухом и вернуться на родину. Я не разделял его
чувств; стены темницы или дворца были бы мне одинаково ненавистны. Чаша
жизни была отравлена навеки; и хотя солнце светило надо мной, как и над
самыми счастливыми, я ощущал вокруг себя непроглядную, страшную тьму, куда
не проникал ни единый луч света и где мерцала только пара глаз, устремленных
на меня. Иногда это были выразительные глаза Анри, полные смертной тоской,
— темные, полузакрытые глаза, окаймленные черными ресницами; иногда же это
были водянистые, мутные глаза чудовища, впервые увиденные мной в моей
ингольштадтской комнате.
Отец старался возродить во мне чувства любви к близким. Он говорил о
Женеве, куда мне предстояло вернуться, об Элизабет и Эрнесте. Но его слова
лишь исторгали глубокие вздохи из моей груди. Иногда, правда, во мне
пробуждалась жажда счастья; я с грустью и нежностью думал о своей любимой
кузине или с мучительной maladie du pays* хотел еще раз увидеть синее озеро
и быструю Рону, которые были мне так дороги в детстве; но моим обычным
состоянием была апатия; мне было все равно — находиться в тюрьме или среди
прекраснейшей природы. Это настроение прерывалось лишь пароксизмами
отчаяния. В такие минуты я часто пытался положить конец своему ненавистному
существованию. Требовалось неустанное надо мною наблюдение, чтобы я не
наложил на себя руки.
* тоской по родине (франц.).
Однако на мне лежал долг, воспоминание о котором в конце концов взяло
верх над эгоистическим отчаянием. Необходимо было немедленно вернуться в
Женеву, чтобы охранять жизнь тех, кого я так глубоко любил; надо было
выследить убийцу и, если случай откроет мне его убежище или он сам снова
осмелится появиться передо мной, без промаха сразить чудовище, которое я
наделил подобием души, еще более уродливым, чем его тело. Отец откладывал
наш отъезд, опасаясь, что я не вынесу тягот путешествия; ведь я был сущей
развалиной — тенью человека. Силы мои были истощены. От меня остался один
скелет; днем и ночью мое изнуренное тело пожирала лихорадка.
Однако я с такой тревогой и нетерпением настаивал на отъезде из
Ирландии, что отец счел за лучшее уступить. Мы взяли билеты на судно,
отплывавшее в Гавр де Грае, и отчалили с попутным ветром от берегов
Ирландии. Была полночь. Лежа на палубе, я глядел на звезды и прислушивался к
плеску волн. Я радовался темноте, скрывшей от моих взоров ирландскую землю;
сердце...
