Роже Вайян. Бомаск
страница №3
... илишь сейчас явился в контору.
Она остановила станок. Секретарша направилась к выходу, повторив еще
раз:
- К самому директору по кадрам... немедленно.
- Дать тебе губную помаду? - спросила Маргарита, стараясь перекричать
грохот станков.
Глаза у нее возбужденно блестели. "А ведь и в самом деле начинается,
как в "Признаниях"!" - подумала Пьеретта; она знала, что ее подружка
прилежная читательница этого журнала. На мгновение Пьеретте подумалось, не
придется ли ей защищать свое достоинство женщины и работницы. Но она не
испытывала никакого беспокойства; вчера на балу она разглядела Филиппа
Летурно, и он не внушал ей ни малейшего страха.
Здание конторы, находившееся в самом центре Клюзо, стояло напротив
ворот фабрики, отделенное от нее неширокой площадью, и представляло собой
весьма красивое строение из тесаного камня; приезжие нередко принимали его
за городскую ратушу. Они не очень ошибались: с 1818 года, то есть со
времени основания фабрики, и до 1934 года мэром города всегда бывал или
сам фабрикант, или директор фабрики.
Около крыльца конторы резко запахло хлоркой, которую употребляли для
дезинфекции; этот едкий запах связывался у Пьеретты с воспоминанием о том
дне, когда она впервые, робея и волнуясь, явилась сюда в качестве рабочей
делегатки. Да нет, это шло еще с детских лет. Ведь если рабочие говорили:
"Надо идти в контору", значит, дело касалось очень важных вопросов:
увольнения, готовящегося сокращения, хлопот о пособии, просьбы о выдаче
вперед заработной платы; приходили сюда с протестом - такого бунтовщика
обязательно заносили в черный список.
В нижнем этаже помещались бухгалтерия и касса. В первые годы работы на
фабрике Пьеретте было неловко и даже стыдно стоять в очереди "за
получкой", как будто она делала что-то нехорошее, продавала себя; чувство
это совершенно исчезло, как только она стала активисткой в профсоюзе;
теперь, когда она приходила на фабрику, у нее уже не было ощущения, что
она продает свое время, свою жизнь, все свое существо, - нет, она шла
туда, как на битву. У окошечка кассы она тщательно проверяла ведомость и
расписывалась твердым и четким почерком.
Она быстро поднялась по каменной лестнице. На этот раз она не
испытывала никакой тревоги, скорее была заинтригована и посмеивалась в
душе. Она отворила дверь с матовым стеклом, на котором белыми эмалевыми
буквами было написано: "Управление кадров", а ниже: "Входите без стука". В
комнате стрекотала пишущая машинка, на которой печатала секретарша. В
глубине, спиной к окну, сидел за письменным столом Нобле. Пьеретта
направилась к нему.
- Вызывали меня? - спросила она.
Нобле вскинул на нее глаза и снова принялся писать.
Пьеретта сказала:
- Я пришла.
- Я вас не вызывал, - буркнул Нобле, не поднимая головы, и продолжал
строчить.
Самая молоденькая из секретарш фыркнула. Пьеретта хорошо ее знала, они
жили в одном корпусе рабочего поселка, знала также Пьеретта, что мать этой
девицы занимается репетиторством - дает детям уроки катехизиса.
- Ты хочешь мне что-то сказать? - спросила Пьеретта.
Девушка вся вспыхнула и ничего не ответила. Пьеретта прошла в угол
комнаты, где блестела покрытая лаком двустворчатая дверь с медной
дощечкой, на которой было выгравировано: "Директор по кадрам". Пьеретта
постучалась. Послышались быстрые шаги. Филипп Летурно отворил дверь и
посторонился, пропуская Пьеретту.
- Прошу вас, мадам Амабль.
Пьеретта вошла. Филипп Летурно затворил дверь.
Комнату заливал солнечный свет. Пьеретта удивилась. Все знакомые ей
служебные кабинеты АПТО представляли собой неприглядное зрелище: полумрак,
грязные стекла в единственном окне, которое мыли лишь два раза в год -
весной и осенью, засиженные мухами стены, облупившиеся потолки.
Кабинет Филиппа Летурно занимал угловую комнату в три окна, солнечный
свет весело играл на белых, недавно выкрашенных стенах, где сверкали
яркими красками картины в светлых рамах.
- Садитесь, пожалуйста.
И Филипп Летурно указал рукой на так называемое "клубное кресло",
поставленное наискось около его письменного стола. Пьеретта хотела было
отказаться и сесть у стенки, где выстроились шеренгой деревянные стулья
того казенного стиля, который царил на фабрике. Но тут же она
спохватилась, досадуя на себя. Разве она, рабочая делегатка, не имеет
права сидеть в "клубном кресле" в директорском кабинете?
Итак, она села в глубокое кожаное кресло, слегка выставив одну ногу
вперед, а другую согнув в колене, держась, как всегда, прямо и положив
руки на подлокотники. Потом она подняла глаза на Филиппа Летурно. Он сидел
за письменным столом в кресле, обитом очень светлой кожей, - нечто весьма
дорогое и шикарное. И тут же она заметила, что на письменном столе стоит
ваза с букетом роз. Летурно торопливо переставил вазу, чтобы цветы не
мешали им видеть друг друга.
- Вы удивлены, - спросил он, - что в кабинете фабричного администратора
благоухают розы?
- Вы меня вызывали? - не отвечая ему, сказала Пьеретта.
- Да, да... - подтвердил Филипп и стал перебирать бумаги и книги,
лежавшие на столе. - Вот, - сказал он. - Господин Нобле дал мне на подпись
приказ об увольнении трех чернорабочих со склада, явившихся на работу в
нетрезвом виде.
Он улыбнулся, как будто извиняясь перед Пьереттой.
- Это я цитирую докладную записку...
И он отчеканил деревянным тоном, как жандарм из комедии:
- ...каковые явились на работу в складское помещение в нетрезвом виде,
что замечено за ними уже четвертый раз за последний месяц, за каковое
нарушение правил им в указанный период времени было сделано
последовательно одно за другим три предупреждения...
"Последовательно" - это уж он от себя прибавил, - подумала Пьеретта,
хорошо знавшая стиль приказов фабричной администрации. - Будто хочет
сказать: я не такой, как Нобле, я человек образованный, в университете
учился".
- Ну-с, так что вы об этом думаете? - спросил Летурно.
- Я не в курсе дела, - ответила Пьеретта. - Надо сначала выяснить
факты, разобраться. Скажите мне, пожалуйста, фамилии трех провинившихся
рабочих.
- Это лишнее, - произнес Летурно. - Я отказался подписать приказ.
И он, смеясь, взглянул на Пьеретту.
"Сколько ему лет? - думала Пьеретта. - Говорят, двадцать четыре, а смех
у него совсем детский. Очевидно, даже не понимает, что такое
ответственность. Такие люди никогда взрослыми не становятся".
- Спасибо, - сказала она с бесстрастным видом.
- Если к ним опять будут придираться, - продолжал Летурно, - я их
вызову... И мы поговорим с ними... Мы, то есть вы и я... Мы вдвоем
поговорим с ними.
Пьеретта встала.
- Благодарю вас от их имени, господин директор.
Она кивнула ему на прощание и, повернувшись, направилась к двери.
- Подождите, мне надо еще кое-что сказать вам, - быстро проговорил
Филипп.
Пьеретта опять подошла к столу. Филипп встал с кресла.
Одно мгновение они молча стояли друг против друга. Он поднял руку и, не
поворачиваясь, указал большим пальцем на картину, висевшую за его спиной.
- Что вы скажете о такой живописи? - спросил он.
"Как поступить? Повернуться и уйти? - думала Пьеретта. - Или же сухо
ответить: "Мне платят деньги на фабрике не за то, чтобы я разглядывала
картины". Но зачем обижать парня, он ведь до сих пор..." У нее вдруг
мелькнула мысль: "А что если картина какая-нибудь непристойная? Ну уж
тогда получишь, голубчик, пощечину!" Она подняла глаза, взглянула на
картину и расхохоталась.
- Ну как? Что вы думаете?
- Ничего, - ответила она. - Ничего я об этом не думаю.
- Это превосходная репродукция картины Пикассо того периода его
творчества, который я больше всего люблю. Вы не находите, что от нее веет
счастьем?
- Не знаю, право, - сказала Пьеретта.
- Вам, конечно, известно, что Пикассо - член коммунистической партии.
- Он, бесспорно, хороший человек... - проговорила Пьеретта.
- Но его картины вам не нравятся? Да? - допытывался Филипп Летурно.
- Я не такая образованная, чтобы судить об этих вещах, - ответила
Пьеретта.
- Вот это-то и интересно! - воскликнул Филипп. - А как вы хорошо
сказали: "Я не такая образованная..." Нет, вы и представить себе не
можете, какая вы чудесная...
Пьеретта удивленно посмотрела на него, широко раскрыв свои огромные
черные глаза. Он заметил ее удивление.
- Да, да, - подтвердил он, - и самое чудесное в вас - это ваша
простота. Я уверен, что вы понимаете живопись гораздо лучше, чем вам это
кажется.
- Но я совсем не разбираюсь в живописи, - сказала она. - Попадались
кое-какие картинки в почтовом календаре, а других я, можно сказать,
никогда и не видела.
- Простите, - сказал он. - Извините меня...
- За что? - спросила Пьеретта.
Он помолчал немного и вдруг выпалил:
- За что вы меня ненавидите?
Пьеретта засмеялась.
- Вот выдумали! Никакой ненависти я к вам не испытываю.
Он стоял перед ней, смущенный, неловкий.
- Я даже думаю, - добавила она, - что вы славный малый.
- Я не враг рабочим, - торопливо проговорил он и замотал головой. - Вы
же видите, я отказался подписать приказ о наказании трех ваших товарищей.
Нобле, конечно, донесет об этом в правление АПТО. Впрочем, мне в высокой
степени наплевать на них на всех.
- Не верится, - сказала Пьеретта.
- Вы не верите, что мне наплевать на АПТО?
- Да нет, - сказала Пьеретта. - Я убеждена, что вы можете позволить
себе такую вольность - подразнить дирекцию АПТО. Я только хотела сказать,
что вряд ли господин Нобле сердится на вас. Думаю даже, что он
воспользуется случаем и станет воспевать снисходительность дирекции к
рабочим. А те трое пьянчужек, из-за которых вы меня вызвали, возможно, и
заслуживают наказания.
- Как! Вы согласны с тем приказом, который я отказался подписать?
- Нет. Разве я могу соглашаться с хозяйским судом и наказаниями? Если
рабочие пьют, это в конечном счете вина вашего АПТО. Позвольте вам только
указать, что господин Нобле всегда был милостив к пьяницам.
- Значит, он лучше, чем я думал о нем, - сказал Летурно.
Они все еще стояли друг против друга - по обе стороны стола.
- Правление треста, - продолжала Пьеретта, - обычно закрывает глаза на
служебные провинности, если причиной их является пьянство.
- Вот уж не ожидал такой гуманности!
Мгновение они молчали. Пьеретте вспомнилась старуха работница из ее
цеха: она всегда была пьяна и все же работала равномерно, как машина; за
долгие годы работы она сама стала придатком к машине. Проходя мимо нее,
инженеры подмигивали друг другу: "У старухи Вирье неутолимая жажда!" Ей
прощали опоздания, прогулы - ведь только она одна из всех рабочих фабрики
не принимала участия в последней забастовке.
Пьеретта в двух словах рассказала об этом Филиппу Летурно.
- Я защищаю пьяниц совсем по другим причинам, чем Нобле, - торопливо
заговорил он. - "Будемте вечно пьяны", - сказал Бодлер... Вы вчера видели
мою сводную сестру? Так вот, она каждый вечер напивается... И уж тем более
я понимаю ваших товарищей... ведь такие ужасные условия...
Пьеретта молча смотрела на него. Он запнулся и умолк.
- Ох, каких глупостей я наговорил... - пробормотал он. - Просто я хотел
доставить вам удовольствие и оттого не подписал приказ.
Она нахмурила брови.
В эту минуту кто-то постучался и тотчас отворил дверь.
- Ах, простите, - раздался голос Нобле.
Дверь закрылась.
- И главное, не думайте, пожалуйста... - сказал Летурно.
Она смотрела на него, не улыбаясь, вопрошающим, почти суровым взглядом.
- Я презираю таких людей... таких хозяев, - продолжал он, - которые
пользуются своим положением... Впрочем, вы, конечно, и не допустили бы
этого...
По лицу Пьеретты скользнула улыбка. И тотчас Летурно заговорил
увереннее:
- Я хотел доставить вам удовольствие и - возможно, это эгоистично с
моей стороны, - но я хотел доказать самому себе, что я не такой, как люди
моего класса. Вот именно... Мне всегда хотелось доказать себе самому, что
я на стороне рабочих.
Пьеретта снова улыбнулась.
- И не только это, - торопливо добавил он. - Мне хотелось заслужить
ваше уважение... Вы понимаете, что я хочу сказать?
- Понимаю, - ответила Пьеретта.
- Присядьте еще на минутку, - попросил он.
- Не могу, - ответила она. - Если я задержусь в вашем кабинете, пойдут
сплетни.
- Ну что для вас мнение какого-то Нобле?
- Нет, мне нужно, чтоб он уважал меня. Только тогда я могу сражаться с
ним на равных.
- Хотите, я распахну дверь?
- Если я задержусь у вас, то и в цехе пойдут разговоры. Наши работницы
имеют право никому не доверять... Их столько раз предавали. До свиданья,
господин Летурно...
- Вы, значит, отказываетесь помочь мне, - проговорил он, - и дать мне
возможность помочь вашим товарищам?
Пьеретта лукаво улыбнулась.
- Что ж, - сказала она, - в таком случае завтра мы кое-что у вас
попросим. К вам придут от имени нашей партии.
- Что-нибудь важное? - спросил он.
- По нашему мнению, очень важное.
- Можете рассчитывать на меня, - сказал он.
- Увидим, - ответила Пьеретта.
Она протянула ему руку и, простившись, пошла к двери.
- Мадам Амабль! - окликнул он ее.
- Ну что еще? - строго отозвалась она.
- Позвольте подарить вам на память одну вещь... Это так, пустячок...
- Смотря какой пустячок, - сказала она.
Он порылся в ящике стола и достал оттуда тоненькую книжечку форматом
чуть поменьше брошюр с "Лекциями по истории коммунистической партии".
Раскрыв книжечку, он разрезал страницы, что-то написал на титульном листе
и протянул ее Пьеретте.
Она прочитала на обложке: "Филипп Летурно. Гранит. Мел. Песок. Стихи.
Издатель Пьер Сегер", а на титульном листе было написано крупным детским
почерком: "Мадам Пьеретте Амабль, чье уважение мне очень хотелось бы
завоевать".
- Прочтите когда-нибудь на досуге, - сказал Филипп. - Стихи немножко
необычные, как вот эта картина. Но все-таки возьмите, в знак дружбы.
- Спасибо, - сказала Пьеретта.
И на этот раз в ее улыбке не было ни насмешки, ни лукавства. Филипп в
ответ тоже улыбнулся.
- Значит, завтра мне будет испытание? - сказал он, пожимая ей руку.
Пьеретта бегом сбежала по лестнице. Разговор и так уж занял сорок с
лишним минут. Вернувшись в цех, она положила книжечку около станка; пока
она налаживала станок, Маргарита подошла посмотреть и прочла надпись
Филиппа.
- Ерунда! - сказала Пьеретта.
- А чего ж ты покраснела? - съехидничала Маргарита.
- Дура! - вскипела вдруг Пьеретта. - Я знаю, что у тебя дурацкие мысли,
оттого и покраснела.
4
За воротами фабрики Маргарита взяла Пьеретту под руку.
- Сердишься на меня? - спросила она.
- И не думаю. За что мне сердиться? - ответила Пьеретта.
Они подошли к дому родителей Маргариты. Пьеретта терпеливо слушала
пространный рассказ своей влюбчивой подруги о ее новом романе. Ее
поклонник работал в Дорожном управлении и ждал, что его вот-вот переведут
в окрестности Лиона. "Ах, если б он увез меня с собой!" - мечтала вслух
Маргарита, жаждавшая удрать из Клюзо.
Домой Пьеретта вернулась только к семи часам вечера. На кухне у нее
сидели Фредерик Миньо, Красавчик и Кювро.
- Здравствуйте, мадам Амабль, - сказал, поднявшись со стула, Красавчик.
- Меня все зовут Пьереттой, - поправила она.
- Здравствуйте, Пьеретта, - повторил он.
Эта сцена повторялась при каждой встрече. Красавчик не хотел называть
ее просто по имени, как все остальные в Клюзо, и осмеливался на такую
вольность, лишь повинуясь ее приказу.
Он предложил ей сигарету с золотым ободком: он курил только "Султаншу",
за что товарищи над ним подсмеивались.
Миньо читал последний номер "Франс нувель" и делал заметки в блокноте.
- Что с тобой нынче? Опять дома не клеится? - спросила Пьеретта.
- Да, - буркнул он, не поднимая головы.
- Ох и задам же я им! - воскликнул вдруг Кювро. Он готовился к
выступлению в муниципальном совете и писал конспект своей речи на листке
бумаги, вырванном из школьной тетрадки. - Ох и задам! - И он прочел вслух
одну фразу.
- Невозможно работать! - возмутился Миньо.
Апрель 195... года выдался в долине Клюзо холодный, и Кювро, не
дожидаясь хозяйки, сам затопил в кухне плиту. Пьеретта оставляла ключ от
входной двери в ящике для писем, висевшем в нижнем этаже, или просто в
дверях. Товарищи могли прийти к ней в любой час, если им нужно было
прочесть какую-нибудь брошюру, порыться в комплектах журналов и газет,
навести справку в папках с профсоюзными делами, а иной раз просто спасаясь
от домашних неприятностей.
- Раз ты затопил печку, надо было отворить двери в комнаты, - сказала
Пьеретта. - Наверно, у меня в спальне холодище, как в погребе.
И она распахнула двери во всех трех комнатах, расположенных анфиладой.
Спальня помещалась в глубине; из окна, обращенного на север, открывался
вид на каменистый холм, возвышавшийся над долиной.
Рабочий поселок был построен в начале века, когда на фабрике Жоржа
Летурно работало до пяти тысяч человек. При современной технике она давала
больше продукции, чем прежде, хотя заняты на ней были только тысяча двести
человек, и поэтому в рабочем поселке существовало правило: по одной
комнате на каждого жильца. (Пьеретта получила квартиру в то время, когда
она поселилась здесь с мужем и ребенком.) Однако на каждом этаже имелась
только одна уборная для всех десяти квартир с номерками на входных дверях,
которые тянулись в ряд вдоль открытой галереи, и во всем поселке не было
ни одной ванны. Душевая, устроенная в середине прямоугольника,
образованного жилыми корпусами, действовала только летом. Когда Пьеретта
выставила требование, чтобы душевую топили и зимой, Нобле ответил ей так:
- Слишком дорого обойдется. Да и зачем топить? Вы же прекрасно знаете,
что зимой никто не пойдет мыться в душевую. И правильно сделает! Скажите,
пожалуйста, какую моду завели - в любую погоду водой себя поливать. Так
недолго ревматизм схватить или чахотку.
Нобле говорил совершенно искренне. Кстати сказать, ни ванн, ни душа не
было и в тех домиках, где жил административно-технический персонал
фабрики. Не было их и в квартире Нобле, и его дочь, двадцатитрехлетняя
девица, закончившая заочный курс литературного факультета, раз в год
закатывала отцу сцену, требуя, чтобы он оборудовал в кредит ванную
комнату. Но делала она это только для standing [положение, вес (англ.)],
ведь она читала журнал "Селексьон". Если бы отец уступил ее требованиям,
она все равно не стала бы мыться в ванне зимой - такова сила воспитания.
Во всем городе было одно-единственное исключение - технический директор
инженер Таллагран, мужчина тридцати пяти лет, окончивший Училище
гражданских инженеров и женатый на дочери директора горнорудной компании,
разбогатевшего при национализации копей. Таллагран устроил за свой счет
ванную комнату, и его жена купалась каждое утро, о чем говорил весь город.
Такого рода штрихи свидетельствовали о глубоком различии между двумя
поколениями административно-технического персонала АПТО. Различие это
сказывалось и в их методах работы на фабрике.
В обстановке спальни Пьеретты чувствовались вкусы зажиточных крестьян:
ее дядя, мой сосед в Гранж-о-Ване, дал племяннице в приданое кровать
вишневого дерева в форме "ладьи", пуховое стеганое одеяло красного цвета,
массивный шкаф орехового дерева. Матрас был набит чистой шерстью и стоил
больше месячного заработка Пьеретты.
В другой комнате, расположенной между спальней и кухней, стоял
нарядный, блестевший лаком буфет со стеклянными дверцами - безумная
прихоть мужа Пьеретты, его "подарок" к первой годовщине свадьбы; он купил
буфет в рассрочку, а в конечном счете выплачивать за него пришлось
Пьеретте. Долгое время ей было противно смотреть на этот буфет, как и на
все, что напоминало ей о негодяе муже, которого она выгнала. Теперь она
держала в злополучном буфете папки с делами профсоюза.
Пьеретта поставила на плиту суп. Спросила у Миньо, ужинал ли он.
- Нет, - ответил Миньо, - но это неважно.
- Что, опять с женой рассорился?
- Я сам был виноват. Упрекнул ее за то, что она на вечере восхищалась
хозяйским сынком Летурно. Ну, она, конечно, разозлилась. "В кои-то веки
встретился на ваших вечерах приличный человек, и ты уж недоволен. Тебе
хочется, чтобы я водилась с черномазыми..." Опять ее схватила судорога. Я
хлопнул дверью и ушел.
- Разве можно так грубо обращаться с женой? - возмутился Кювро.
- А разве с ней можно поладить? Она только об одном мечтает;
познакомиться с мадам Таллагран, бывать у нее в доме. Нас всех она
ненавидит, мы ей помеха.
Раймонда Миньо плохо разбиралась в укладе местного общества. Жена
главного инженера ни за что бы не пригласила ее к себе. Из страха прослыть
провинциалкой мадам Таллагран ни у кого в Клюзо не бывала и к себе никого
не приглашала. Она гордилась тем, что все ее друзья живут в Париже, и
дважды в год ездила туда на две недели. Ей и в голову не приходило, что
это высокомерие было самой настоящей провинциальной чертой. По той же
причине ни у кого не бывала и дочь господина Нобле.
- Не надо было на ней жениться, - продолжал Кювро. - Или уж разведись,
что ли. Но нельзя же день и ночь корить женщину: "Ты мещанка, ты мещанка".
Красавчик улыбался. Он придерживался своих собственных, итальянских
понятий относительно правил поведения мужа, желающего быть хозяином в
доме. Его насмешливый взгляд приводил Миньо в смущение. Поеживаясь, он
подошел к плите и встал спиной к огню, как будто хотел погреться. На глаза
ему попалась книжечка стихов Филиппа Летурно - войдя в комнату, Пьеретта
положила ее на стол. Миньо раскрыл ее и прочел надпись.
- Ну вот, - сказал он, - и ты тоже готова пасть в объятия красавца
Летурно.
Пьеретта спустила ему эту дерзость. Все снисходительно относились к
выпадам Миньо. Как человеку не быть желчным и раздражительным, если его
замучила сварливая жена? Пьеретта пересказала со всеми подробностями свой
разговор с Филиппом Летурно.
- Ты будь с ним поосторожнее, - сказал Миньо. - Он провокатор.
- Ты действительно так думаешь? - спросила она.
- Ну конечно. Он старается влезть к тебе в доверие, хочет, чтобы ты все
ему выбалтывала. Наверняка шпик, подосланный к нам правлением.
- Нам скрывать нечего, - сказала Пьеретта.
- Чего там, он просто-напросто гага, - вставил Красавчик.
Все засмеялись. Что это значит? Почему гага?
Красавчик объяснил: "гага" в Италии называют молодых щеголей, которые
носят длинные волосы и коротенькие брючки дудочкой.
- В наших краях говорят хлыщи, - пояснила Пьеретта.
- А еще их называют у нас фертиками, - заметил Кювро. - В давние
времена таких шалопаев именовали щеголями и невероятными.
- А по-моему, он просто несчастный малый, - сказала Пьеретта.
- Если у него действительно добрые намерения, - добавил Кювро, - пусть
займется работой среди сторонников мира. Он ведь может общаться с
докторами, нотариусами, директорами школ - для нас они пока что были
недоступны.
- Я вот что подумала, - сказала Пьеретта. - Надо ему предложить
подписаться под протестом против ареста ***. Это будет для него первым
испытанием. А фамилия внука "великого Летурно" произведет известное
впечатление.
- Отличная мысль, - сказал Миньо.
- Хорошо. А кому мы поручим поговорить с ним? - спросила Пьеретта.
Определять задание, назначать ответственного и требовать отчет о
выполнении стало у Пьеретты второй натурой.
- Тебе поручим, - сказал Миньо.
- Нет, тебе, - возразила Пьеретта.
- А почему же не тебе? - настаивал Миньо. - Вы так подружились.
- Если я пойду к нему еще раз, то не только тебе, но и другим придут в
голову разные глупости, вроде тех, какую ты сейчас сморозил.
- Она правильно говорит, - сказал Кювро. - К тому же ты у нас человек
ученый, всякие экзамены прошел. Ты лучше столкуешься с поэтом.
Пьеретта достала из ящика кухонного стола школьную тетрадь и карандаш.
Помусолив карандаш, она записала в тетрадку:
"Задание: Получить подпись Ф.Летурно под протестом против ареста ***.
Ответственный: Миньо".
- Ты когда пойдешь к нему? - спросила она.
- Завтра, - ответил Миньо.
Она снова помусолила карандаш и записала:
"Отчет: 28 апреля".
Потом налила супу себе и Миньо - два других ее гостя уже поужинали
дома. После супа она приготовила омлет и открыла коробку рыбных консервов.
Такое угощенье стоило много дороже, чем обычный обед рабочих в Клюзо.
Пьеретта позволяла себе покупать яйца и консервы, потому что терпеть не
могла заниматься стряпней, и в конце недели, перед получкой, ей
приходилось питаться только кофе с молоком и хлебом - впрочем, ее
настроение от этого ничуть не портилось.
Пьеретта Амабль получала, считая и пособие на сына, двадцать пять тысяч
франков в месяц, но ребенок ее жил у деда и ничего ей не стоил. Она
чувствовала себя менее стесненной в средствах, чем Миньо, - тот получал
пятьдесят тысяч франков в месяц, но его жена тратила деньги на
сравнительно дорогие вещи, внушавшие ей обманчивую иллюзию ее
принадлежности к привилегированному классу: то она покупала холодильник,
то цигейковое манто.
Словом, Пьеретте жилось относительно легче, чем Миньо, хотя она была
куда беднее; она никогда не ездила в вагоне второго класса, никогда не
видала моря, никогда не бывала в Париже, не носила шелкового белья. Четыре
раза в год она ездила в Лион на собрания профсоюзных делегатов от рабочих
различных предприятий АПТО и, проходя по улицам города, с любопытством
рассматривала в витринах роскошных парфюмерных магазинов флакончики и
баночки со всевозможными косметическими средствами, об употреблении
которых она знала только со слов Маргариты; но покупала она себе самую
обыкновенную губную помаду и самый обыкновенный крем в магазине
стандартных цен или у парикмахера в Клюзо. Раза два она была в театре
"Селестэн" на галерке. Она никогда не имела возможности "не считать
деньги" - ужасное выражение! Словом, она хорошо знала бедность, ту
трагическую границу, которая отделяет друг от друга социальные классы и
резко разграничивает слои внутри классов. Между тем Миньо, имевший в
дополнение к основному окладу наградные, прибавку за выслугу, и получивший
небольшое наследство, мог иной раз позволить себе не очень "считать
деньги" - то съездить на Юг, то купить хороший костюм.
Ежемесячный бюджет педагогов Жакларов, считая пособие для семейных (у
них было трое детей), состоял из ста двадцати тысяч франков с лишним.
Жаклары тоже были коммунистами, но по материальному своему положению они
так же отличались от Пьеретты, как инженер Таллагран отличался от Нобле.
Жаклары безотказно предоставляли в распоряжение партийной организации свой
автомобиль, если в нем была нужда, а Пьеретта не смела и помыслить о
покупке автомобиля, пока "не изменится лик земли"; но это не могло
повлиять на нее, как не влияет движение в небе звезды четырнадцатой
величины на устойчивость железобетонного моста. Но всякий раз, как она
просила у Жакларов автомобиль для кого-либо из товарищей, она изо всех сил
старалась поблагодарить Жакларов как можно "естественнее" и очень боялась
"дать им почувствовать", что они люди другого круга, чем она, -
характерное проявление такта рабочего человека.
Нельзя сказать, чтобы Пьеретта очень страдала от своей бедности. Именно
в эту полосу жизни для нее перестали существовать вопросы личного
благополучия и важнее всего сделалась общественная деятельность - она уже
становилась профессиональной революционеркой, хотя очень удивилась бы,
если бы ей это сказали; само выражение она узнала лишь из русских романов
и себя считала бесконечно ниже испытанных борцов за рабочее дело.
После ужина, занявшего немного времени, Пьеретта стала заниматься с
Красавчиком. Ученик еще не сделал больших успехов: уроки шли нерегулярно
из-за многочисленных обязанностей учительницы. Пьеретта села в плетеное
кресло, он устроился напротив на деревянном стуле и, положив листок на
колени, а под него картонный календарь-численник, приготовился писать.
Пьеретта устроила ему диктовку на правила употребления дифтонгов - вопрос
очень трудный для итальянцев, так как в итальянском языке нет таких
дифтонгов.
"Кот Тити играл с котенком. Котенок прыгал, катался по полу..." -
диктовала Пьеретта.
- Как пишется "по полу" - вместе или отдельно? - спрашивал ученик.
- Отдельно, конечно. Мы же только что проходили.
- Верно, мадам Амабль. Зря вы на меня время тратите.
- "Кот бранил шалунишку-котишку, - продолжала Пьеретта. - Из норки
выскочила мышка. Ни кот, ни котенок ее не заметили..."
- При таких диктовках вы оба скоро превратитесь в полных идиотов, -
проворчал Миньо.
В одиннадцать часов Пьеретта отправилась спать. Она заперла дверь своей
комнаты. Гости посидели еще немного, побеседовали и пошли домой. Ключ от
входной двери они оставили в ящике для писем. Клюзо был пересадочной
станцией двух железнодорожных линий; не раз случалось, что кто-нибудь из
работников федерации партии или департаментского Объединения профсоюзов
ночью прибывал в Клюзо, и, выйдя утром из спальни, Пьеретта обнаруживала,
что в смежной комнате мирно спит на диване приезжий товарищ. Ни в рабочем
поселке, ни на фабрике никто не сплетничал по этому поводу. Но во многих
рабочих семьях целый вечер обсуждалось то обстоятельство, что Пьеретта
Амабль провела в кабинете Филиппа Летурно целых сорок минут. Ведь опыт
научил людей, живущих в рабочих поселках, что надо быть бдительными и
остерегаться худшей формы эксплуатации - совращения жен и дочерей
трудящихся.
Как-то раз на профсоюзном собрании Пьеретта разгорячилась до того, что
пригрозила пощечиной одному из выступавших ораторов, который предложил
примириться с решением администрации, несправедливо уволившей работницу.
После собрания старик Кювро сказал, с любопытством глядя на нее:
- Ты какая-то нервная стала за последнее время.
- Такая же, как всегда, - сухо ответила она.
- А может, причина есть? Нехорошо молодой женщине в одиночестве жить.
- Еще как хорошо быть одной! - воскликнула Пьеретта.
Прошло уже три года, как Пьеретта прогнала мужа, и она не могла
нарадоваться, что ей больше не надо переносить его общество.
- И никогда тебе не бывает тяжело без мужа жить? - допытывался Кювро.
Она посмотрела на него открытым, ясным взглядом.
- Мне омерзительно все, что напоминает Люсьена.
Кювро заговорил о другом, но Пьеретта чувствовала, что он не верит ей.
А ведь она пока что действительно отстраняла от себя вопрос о своей личной
жизни. Фабрика, профсоюз и партийная работа занимали шестнадцать часов в
сутки, и она крепко спала по ночам.
5
На следующий день, когда почтальоны вернулись из очередного обхода,
Миньо вышел из почтового отделения и направился в контору фабрики.
- Я хотел бы видеть господина Летурно, - обратился он к старичку
сторожу, который сидел у входа за простым сосновым столом, побуревшим от
грязи и чернильных пятен.
- Вам назначено?
- Нет.
- Заполните карточку.
Миньо заполнил:
"Имя, фамилия: Фредерик Миньо.
Цель посещения: По поручению секции Французской коммунистической партии
города Клюзо".
- Придется подождать, - заявил сторож и заковылял вверх по лестнице.
Миньо почудилось, что старичок как-то растерянно взглянул на него, но
он ошибался - старик, и смолоду страдавший глазами, не мог теперь читать
даже в очках. Потому-то у него и был такой испуганный вид.
- Введите немедленно, - распорядился Летурно, поджидая посетителя с
бьющимся сердцем.
"Вот оно, - подумал он, - то таинственное посещение, о котором говорила
Пьеретта. Она сдержала слово". Филипп твердо верил, что, "вводя в дом
врага", он совершает чуть ли не героический поступок. "Вот он, - шептал
Филипп, - мой первый акт мужества".
Миньо подготовил десятки доводов, имеющих целью убедить Летурно
поставить свою подпись под петицией об освобождении ***. Но Филипп, даже
не дослушав первой фразы, схватился за перо.
"Только-то", - подумал он. А он боялся, что Пьеретта потребует от него
публичной демонстрации своих взглядов - вдруг возьмет да и пошлет его
продавать "Юманите" в воскресенье утром у церкви к моменту окончания
мессы. Он боялся оказаться в смешном положении. Конечно, не в глазах
обывателей города Клюзо; мнение этих жалких мещан интересовало его меньше
всего; кроме того, он знал, что его парижские или лионские друзья сочтут
очень забавной подобную ситуацию - Филипп Летурно стоит и выкрикивает на
улицах главного города кантона: "Покупайте "Юманите"! Покупайте
"Юманите"!" Филипп боялся другого - оказаться смешным в глазах рабочих: "У
меня это не получится так, как у них. Я буду чересчур "не на месте". С тех
пор как Филипп поселился в Клюзо, он ни разу не выходил из дома в
воскресное утро и не знал поэтому, что никто на улицах "Юманите" не
продает; те немногие товарищи, которых удалось привлечь Миньо и Пьеретте,
разносили газету по домам постоянным читателям. Таким образом, воскресным
утром, пока не наступал час посещения кафе и кабачков, на улицах Клюзо
попадались только рабочие, шедшие в церковь, которую они посещали в угоду
Нобле.
В равной мере Филипп опасался и того, что публичная продажа "Юманите"
помешает ему получить визу в Америку, куда обещала его отправить мать
после окончания стажировки на фабрике. "Независимо от любых политических
взглядов нельзя в наши дни быть полноценным человеком, не пожив некоторое
время в Соединенных Штатах. Французская полиция обо всем осведомляет их
консульство, они меня просто не пустят". Всю ночь Филипп обдумывал, в
каких выражениях всего удобнее отказаться от продажи "Юманите". "Я могу
быть гораздо полезнее вам, не будучи чересчур открыто связан с вами".
Миньо настаивал, чтобы Филипп хотя бы прочитал текст петиции об
освобождении ***.
- Нет, нет, - отказывался Филипп. - Я вам вполне доверяю.
На этом беседа прервалась - оба не знали, о чем говорить дальше.
- А в каком отделе вы работаете? - осведомился Филипп.
- Если бы я работал у вас в АПТО, я бы не явился сюда в означенном
качестве, - ответил Миньо, указывая на графу карточки "Цель посещения".
("А почему бы нет?" - непременно спросила бы Пьеретта. Но в глазах
Миньо АПТО было учреждением куда более опасным и загадочным, нежели в
глазах Пьеретты.)
- Я работаю почтовым инспектором, - пояснил он.
- Заходите ко мне как-нибудь вечерком, - начал Филипп. - Я привез сюда
часть своей библиотеки, можете взять все, что вам угодно... У меня есть
полное собрание сочинений Карла Маркса.
- Вы читали Карла Маркса?
- Ну, не все, конечно. Я, видите ли, больше интересуюсь поэзией.
С таким же успехом Филипп мог дать любой другой ответ. Ему хотелось
одного - "сломать лед".
- Знаю, знаю, - сказал Миньо, - я видел у мадам Амабль вашу книжечку.
Но сейчас Филиппу совсем не улыбалось переводить разговор на такую
скользкую тему, как свои поэтические опыты.
- Я достаточно читал Карла Маркса и пришел к убеждению, что он прав, -
заявил он. И во внезапном порыве добавил: - Я убежден, что вы, коммунисты,
переоцениваете противника. Вы даже представления не имеете, до какой
степени разложился мой класс.
Ничего подобного Миньо не ожидал. Он уцепился за слова "мой класс" и
ответил:
- У вашего класса еще достаточно силы, чтоб подвинтить гайку, когда
дело касается рабочих. И доказательство этому...
Он показал на петицию, которую только что подписал Филипп.
- Верно, - согласился Филипп, - эту сторону вопроса я еще недостаточно
продумал.
Лоб у него был высокий, гладкий - ни морщинки, ни складочки между
широко разлетающимися бровями. Он задумчиво поднес ко лбу руку. Казалось,
он старается нахмурить брови и это никак ему не удается. Он посмотрел на
Миньо с таким обескураженным видом, что тот с трудом удержался, чтобы не
наговорить ему любезностей.
- Многое до меня еще просто не доходит, - признался Филипп. - Так
загляните как-нибудь ко мне... Я буду очень, очень рад.
Миньо горячо поблагодарил Филиппа за то, что он подписал петицию.
Вечером он застал у Пьеретты рабочего Кювро и Бомаска и отдал отчет "о
проделанной работе".
- Непременно сходи, - посоветовал Кювро. - Полезно узнать, чем он там
дышит. А может, и действительно славный парень.
6
Недели через две после бала, устроенного коммунистической секцией
Клюзо, ко мне явился Фредерик Миньо. Он приехал в Гранж-о-Ван по шоссе на
мотоцикле и привез бумаги, которые ему вручил Филипп Летурно; по мнению
Миньо, они могли пригодиться мне для газетных статей.
После своей первой встречи с Филиппом Летурно в конторе фабрики
Фредерик Миньо все-таки выждал несколько дней. "Мне вовсе не хотелось, -
пояснял он, - чтоб у него создалось впечатление, будто я так сразу к нему
и побежал". Наконец как-то вечером часов около девяти он отправился в
"замок".
Филипп занимал флигель, где прежде жили сторожа. В каждой комнате было
по два окна, одно выходило на шоссе, другое - в парк. Железные ставни со
стороны шоссе не открывались даже днем.
- Если вы увидите сквозь ставни свет, смело стучитесь, - предупредил
его в первую встречу Филипп.
Миньо постучался в ставень. Филипп тотчас же отпер калитку, пробитую
рядом с широкими решетчатыми воротами парка.
- Как мило с вашей стороны, что вы зашли! - воскликнул он.
Около флигеля на аллее Миньо заметил длинный спортивный автомобиль
"альфа-ромео". Из дома доносились взрывы смеха и женский голос. Миньо
попятился:
- Я вам помешал, я лучше зайду в другой раз...
- Да нет же, совсем напротив, - сказал Филипп, подталкивая гостя к
дверям флигеля.
Миньо сразу узнал двух молодых женщин, которые были с Филиппом на балу.
Натали Эмполи лежала на железной раскладушке, рядом на стуле стояла
бутылка виски и три рюмки. Белый вязаный свитер обтягивал ее костлявые
плечи и красивые маленькие груди. Бернарда Прива-Любас, все в том же
костюме строгого английского покроя, рылась в пластинках, наваленных прямо
на кресло.
Миньо с удивлением оглядел жилище молодого директора - стены выбелены
известкой, кресла в полотняных чехлах. Из настоящей обстановки один только
книжный шкаф, и тот без дверок; на полках в беспорядке валяются книги,
бумаги, и тут же лежит электрическая бритва. Дверь в соседнюю комнату была
открыта, и Миньо заметил пружинный матрас, свернутый тюфячок, смятые
одеяла (здесь после того бала ночевали Натали и Бернарда) и прямо на полу
стопки книг. С потолка свисала веревка, при помощи которой открывался люк
на чердак.
От Летурно не укрылось удивление гостя, и, показав на раскладушку, он
заявил:
- Если бы я вообще мог быть счастливым, я был бы вполне счастлив и на
этой раскладушке. Я велел обставить свой служебный кабинет лишь в знак
протеста против скаредности АПТО, а картины моих любимых абстрактных
художников должны вносить смятение в душу Нобле.
Затем он представил гостя дамам.
- Виски?.. - предложила Натали.
- Спасибо, но...
Миньо хотел добавить: "Но не знаю, понравится ли мне виски". Однако он
воздержался, фраза так и осталась незаконченной.
- А как поживает черноглазая? - спросила Натали.
- Черноглазая? - с удивлением переспросил Миньо.
- Ну да, черноглазая, - настойчиво повторила Натали. - Та молоденькая
женщина, которая отказалась танцевать с Филиппом.
- Ах, да, - протянул Миньо.
- Она красивая, - продолжала Натали. - А вот от меня остались кожа да
кости.
Явно дурачась, она оттянула ворот свитера и затем тихонько отпустила
его; пузыри набравшегося внутрь воздуха постепенно опадали; шерстяное
джерси снова плотно обтянуло ее костлявые плечи.
- Вот вам, - сказала она, одергивая свитер.
- Господину Миньо плевать, - вдруг закричала Бернарда.
- Правда? - спросила Натали, приподнявшись на локте.
Миньо счел за благо промолчать.
- Значит, вы тот самый "красный", о котором нам рассказывал Филипп? -
снова начала Натали.
Филипп, перебиравший связки бумаг на полке книжного шкафа, обернулся.
- Отстань от него, - крикнул он.
- Извините меня, - обратилась Натали к Миньо, - но боюсь, что я уже
пьяна.
Наконец Филипп отыскал нужные бумаги.
- Здесь у меня есть кое-что интересное для вас, - обратился он к Миньо.
- Пройдемте в соседнюю комнату.
- Почему в соседнюю комнату? - запротестовала Натали.
- Потому что нам надо поговорить о серьезных вещах.
Натали вдруг произнесла тоненьким голоском:
- Филипп, ну, Филипп, миленький, ну прошу тебя, Филипп, мне будет так
приятно, если ты хоть раз в жизни поговоришь при мне о серьезных вещах.
Филипп молча пожал плечами, однако пододвинул гостю кресло в чехле, а
сам сел напротив на раскладушку в ногах Натали. Он держал четыре связки
бумаг.
- Я тут рылся в архивах фабрики, - сказал он, - и вот, видите ли,
обнаружил кое-какие документы... Хотя они представляют только историческую
ценность, однако могут пригодиться в той борьбе, которую вы ведете... - И,
помолчав, он мрачно произнес: - Наше семейство уже издавна было настоящим
разбойничьим гнездом.
В конце XVIII века некий Летурно основал в долине в десяти километрах
от Клюзо шелкопрядильную фабрику, машины которой приводились в действие
водами реки Желины. В 1820 году на лионском рынке произошло
катастрофическое падение цен на шелковую пряжу, поскольку эльзасские
промышленники ввели новые способы обработки шелка. Три брата Летурно,
сыновья основателя фабрики, очутились перед угрозой полного разорения;
тогда младший брат под чужим именем нанялся в качестве простого рабочего
на эльзасскую шелкопрядильную фабрику.
Первая связка бумаг, врученная гостю Филиппом Летурно, содержала
письма, которыми обменивались в ту пору три брата. Подглядеть и похитить
чужой производственный секрет отнюдь не считалось у них предосудительным.
"А главное, - наставлял старший брат меньшого, - не забудьте о тех
машинах, о которых вы нам писали, сделайте все возможное и невозможное, но
непременно выясните все технические подробности. Лучше вам пока не
возвращаться домой, ежели, повременив, вы сможете обнаружить еще что-либо
для нас полезное", и прочее и прочее.
В последующие годы прядильная фабрика "Летурно и сыновья" разрослась
чуть ли не в десять раз против прежнего. Но где и как найти за сходную
цену рабочие руки - по примеру эльзасских конкурентов, которые
использовали труд уголовных преступников, или по примеру конкурентов
швейцарских, которые эксплуатировали труд "кающихся Магдалин", посаженных
за решетку попечениями духовных властей? Тогда-то братья Летурно и
додумались нанимать на фабрику детей из соседних горных деревушек.
Вторая пачка, переданная гостю Филиппом Летурно, содержала "служебные
распоряжения", касающиеся использования детского труда. В частности, там
хранился следующий документ: "Надсмотрщику вменяется в обязанность каждое
утро обходить вверенную ему деревню с цветным фонарем в руках (каждой
деревне присвоен свой особый цвет) и играть зорю... Перед отправкой тот же
надсмотрщик дает сигнал, по которому дети строятся в следующем порядке:
мальчики впереди, затем сам надсмотрщик, колонну замыкают девочки...
Рабочий день не должен превышать двенадцати часов. Вечером после гудка,
извещающего об окончании работ, дети должны приготовиться, почиститься...
второй сигнал оповещает о начале молитвы... По окончании молитвы дети
расходятся по мастерским, к месту сбора своей деревни, название которой
обозначено на стене мастерской; является надсмотрщик..." и так далее.
В тридцатых годах прошлого столетия заведение Летурно уже так
разрослось, что бок о бок с прядильными мастерскими выросли и ткацкие. Тем
временем некий Пьер Амабль, коренной житель Клюзо, открыл свою небольшую
ткацкую мастерскую, всего на двенадцать рабочих. Пряжу он покупал у
братьев Летурно и, по существу, держал полукустарную мастерскую. Однако
сын его прошел курс учения и, возвратившись в родные края, изобрел машину,
которая и поныне применяется в ткацких цехах любой части света и известна
под названием "ротационный станок Амабля".
- Может быть, этот Амабль - отдаленный предок Пьеретты Амабль? -
спросил Филипп.
- Вполне вероятно, но сама она об этом, конечно, ничего не знает, надо
бы порыться в архивах мэрии.
Благодаря ротационному станку Амабля "Ткацкая мастерская Клюзо" в
скором времени стала опасным конкурентом "Ткацкой фабрики Летурно". Тогда
братья Летурно вдруг прекратили снабжение конкурента сырьем и заключили
негласное соглашение о том же со всеми прядильными мастерскими, куда
обращались Амабли. Но для полного торжества семейства Летурно понадобилась
эпидемия брюшного тифа, унесшего чуть ли не половину обитателей Клюзо, и в
числе первых своих жертв - самого Пьера Амабля; его сын, молодой Амабль,
сдался на милость победителя, за что и был назначен техническим директором
двух объединившихся ткацких фабрик; умер он в бедности, но увешанный
медалями за многочисленные изобретения. Братья Летурно перенесли в Клюзо
управление объединенными предприятиями и распространили сферу своего
влияния на всю округу.
Третья пачка документов относилась к эпидемии тифа, опустошившей Клюзо
в 1836 году (в ту пору словом "тиф" именовали все виды горячки, включая
паратиф). Здесь хранились жалобы жителей города Клюзо, которые, не имея
иных источников водоснабжения, вынуждены были пользоваться для питья водой
из Желины, отравленной отходами фабрики Летурно, лежавшей выше города по
течению реки, жалобы муниципалитета, адресованные префектуре,
свидетельства о пригодности питьевой воды, услужливо выданные врачами,
связанными с Летурно, и, наконец, рескрипт Луи-Филиппа, милостиво
разрешающий "указанному выше господину Летурно сохранить на прежнем месте
шелкоткацкую фабрику, коей он владеет на берегу реки Желины". Рескрипт
относится к 1834 году, эпидемия - к 1836 году.
В конце прошлого столетия Амадей Летурно, прапрадед Филиппа, фактически
уже контролировал все шелкоткацкие и прядильные фабрики, расположенные по
берегам Желины и в соседних долинах. Семейство Прива-Любас в результате
примерно таких же махинаций прибрало к рукам большинство прядильных и
ткацких фабрик департамента Ардеш. Но в первую четверть двадцатого
столетия две эти фирмы шли различными путями. Франсуа Летурно заботился об
усовершенствовании оборудования своих фабрик и достиг того, что они стали
образцом для всей Европы. А тем временем Иоахим Прива-Любас преобразовал
свои предприятия в акционерное общество под названием "Акционерное
прядильно-ткацкое общество" (АПТО) и основал банк, который контролировал
АПТО и мало-помалу распространил свое влияние на ряд предприятий смежных
отраслей промышленности во Франции и за границей.
Брак Жоржа Летурно, единственного сына Франсуа, с девицей Эмили
Прива-Любас, единственной дочерью старика Иоахима, казалось, предвещал
счастливое объединение двух фирм, слияние промышленности и финансов,
католического капитала и протестантского банковского капитала, основание
всеевропейской шелковой династии. Появление на свет маленького Филиппа
было встречено как рождение наследного принца. Отец его Жорж, хилый
отпрыск болезненной эльзаски, которая никак не могла прижиться в горном
ущелье, умер в 1927 году. Его жене Эмили в то время было тридцать лет. Она
отличалась железным здоровьем, и единственным ее интересом были дела.
Четвертая связка содержала переписку между матерью Филиппа и его дедом
с материнской стороны Иоахимом Прива-Любасом, относящуюся к периоду
большой забастовки 1924 года и к более позднему времени. Ясно было, что
Филипп не мог обнаружить этой переписки в архивах АПТО, однако не счел
нужным объяснить, где и как нашел или стащил эти письма. С каждым письмом
все ярче обрисовывался облик Эмили, которая с неутомимым упорством, пустив
в ход целый арсенал хитростей, старалась ожесточить своего свекра против
бастующих рабочих, а также убедить его взять ссуду, предложенную банком
Прива-Любас. Прива-Любасы не имели обыкновения держать данное ими слово,
если таковое не было своевременно зафиксировано на бумаге. И через
несколько месяцев после окончания забастовки АПТО поглотило предприятия
Летурно.
Старик Летурно лишен был даже удовольствия изгнать из дома
невестку-предательницу. Ровно через три месяца после смерти мужа она
сочеталась браком с Валерио Эмполи, крупным лионским банкиром,
происходившим из знаменитого рода еврейских финансистов, обосновавшихся во
Флоренции. Отголоски мирового экономического кризиса, начавшегося в
Америке, помогли Эмили повернуть против своего собственного отца то самое
оружие, которое она с успехом применила против свекра, и в 1932 году АПТО
уже окончательно попало под контроль банка Эмполи.
- Вот какова наша семейка, - заключил Филипп Летурно. - Теперь вы
знаете, что в основе нашего благосостояния лежит воровство, эксплуатация
детей, нам на руку все, даже тиф. Мы беспощадно уничтожаем любого
конкурента и склонны к предательству в собственной семье... И поверьте,
моя мать самая отъявленная злодейка среди всей нашей родни...
Пока Филипп исповедовался перед гостем, Натали все время пила. Правда,
маленькими, как наперсток, рюмками. Алкоголь не усилил блеска ее
пронзительных глаз. Бернарда выпила несколько больших рюмок виски, и по ее
лицу и рукам пошли красные пятна. Было уже за полночь.
- И поверьте, моя мать самая отъявленная злодейка... - сказал Филипп.
Натали вдруг прервала его с неожиданной страстностью:
- Твоя мамаша сейчас как раз старается прикончить моего отца.
Она порывисто села на койке и, вызывающе выпятив грудь, повернулась
всем корпусом к Филиппу.
- Твоя мамаша и моя тетушка Эстер готовятся выкинуть подлейший трюк, -
сказала она.
- Эстер Дюран де Шамбор, - уточнила Бернарда, очевидно специально для
Миньо. Слова "Дюран де Шамбор" она насмешливо протянула.
- Дюран де Шамбор, - повторил Миньо. - Как будто я слышал эту
фамилию...
Натали повернулась к нему и сухо отчеканила:
- Мой отец читает речи Сталина. ...
