Роже Вайян. Бомаск
страница №11
... дадут вам отчет о переговорах с дирекцией. И тогда мы всевместе решим, какой нам следует дать ответ.
Послышался одобрительный гул. Слово взяла Луиза Гюгонне.
- Профсоюз "Форс увриер", - начала она, - целиком присоединяется к ВКТ.
Мы все вместе пойдем в дирекцию...
- Ты ведь еще ни с кем из нас не посоветовалась, - запротестовал другой
делегат "ФУ", столяр, который, как говорили, состоял в наушниках у Нобле.
- У-у-у! - заулюлюкала толпа.
Столяр пожал плечами и направился к дверям цеха.
- Всем собраться здесь в одиннадцать часов, - крикнула Луиза Гюгонне. -
И вот вам мой совет, начинайте стачку немедленно.
Ее слова тоже были встречены взрывом аплодисментов.
Горбун куда-то исчез, и, лишь когда рабочие разошлись по цехам, он
запер ворота. Было уже восемь часов тридцать минут.
Пьеретта обошла всю фабрику и только тогда заглянула в свой цех,
"стальной" цех, где было принято единодушное решение - бросить работу.
Когда она пробиралась между станками, работницы кричали ей вслед:
- Привет Пьеретте! Пьеретта, держись! Не сдавайся! Мы все тебя
поддержим!
Затем делегаты отправились в контору. Теперь их было уже четырнадцать
человек. И по каменной лестнице они поднялись твердым, уверенным шагом.
Инженер Таллагран и Гаспар Озэр, начальник отдела рекламы АПТО,
приехавший в Клюзо в связи с торжественным открытием цеха "РО", сидели в
кабинете Нобле. Нобле первый услышал топот ног поднимающихся по лестнице
делегатов. Недаром он проработал в АПТО тридцать пять лет. Опытным ухом,
только по шагам делегации, он безошибочно определял степень накала
возмущения на фабрике.
- Ну, на сей раз, - обратился он к обоим инженерам, - придется туго. -
И, повернувшись к секретарше, приказал: - Немедленно впустите их.
Пьеретта положила на письменный стол Нобле пачку заказных писем.
- Рабочие отказываются принимать их в расчет, - твердо произнесла она.
Нобле пожал плечами.
- Я сам знаю не больше вашего, - проворчал он.
Он не скрывал, что не был извещен о предстоящем сокращении, и, вынув
бумаги, которые были вручены ему лишь накануне, заявил, что готов
присоединить их к письмам, принесенным делегацией. С семи часов утра,
добавил Нобле, он пытается связаться по телефону с главной дирекцией,
только что он застал господина Нортмера, который подтвердил приказ об
увольнениях, но не пожелал ничего объяснить.
- Хорошенькую же вы затеяли операцию, нечего сказать, - заявила Луиза
Гюгонне.
- Другого выхода нет, - живо перебил ее Таллагран. - Ведь фабрика в
теперешних условиях работает в убыток. Все население Клюзо в конечном
счете выиграет от этой реорганизации и т.д. и т.п.
- А пока что вы нам прикажете жрать? - спросил кто-то из делегатов.
- А что будет с нашими детьми? - подхватил делегат христианского
профсоюза.
Остальные делегаты не вмешивались в беседу, ожидая, что скажет
Пьеретта. Пьеретта сказала всего несколько слов:
- Мы не принимаем ни увольнений, ни сокращенной недели. И мы посоветуем
нашим товарищам объявить стачку и не прекращать ее до тех пор, пока АПТО
не откажется от своих решений.
Нобле бессильно махнул рукой.
- Не советую валять дурака, - проговорил инженер Таллагран, - только
зря себе лоб разобьете.
- Прошу прощения, - перебил его Нобле, - но вести переговоры с рабочими
- это моя прямая обязанность.
- А что думает по поводу действий АПТО директор по кадрам? - спросила
Луиза Гюгонне.
- Он спит, - ответил Нобле.
Нобле уже посылал курьера за Филиппом, но тот даже не отпер дверь,
ничего не стал слушать и крикнул сквозь закрытые ставни: "Оставьте меня в
покое".
Пьеретта молча взглянула на делегатов, и они вышли из конторы.
Как только за делегацией захлопнулась дверь, Нобле заявил инженерам:
- Необходимо отложить открытие цеха "РО".
Таллагран горячо запротестовал, упрекнул Нобле в мягкотелости, в
"попустительстве подстрекателям".
Не дослушав его, Нобле обратился к Гаспару Озэру:
- Увольнение рабочих за три дня до торжественного открытия нового цеха
фактически является провокацией, в которой я не могу принимать участие.
Если дирекция будет настаивать на своем, я не поручусь, что в четверг не
начнется настоящая драка... Я-то, слава богу, знаю здешний народ.
Гаспар Озэр принял сторону Нобле. Он был даже склонен преувеличивать
важность событий. Весь подготовленный им спектакль пойдет насмарку. Он
ломал себе голову, зачем дирекции понадобилось вводить в его пьесу еще
такой момент, как волнения рабочих. Вместе с Нобле они снова позвонили
Нортмеру и объяснили ему положение дел: в десять часов утра большинство
рабочих уже прекратило работу и так далее.
- Открытие состоится в назначенный день, - ответил Нортмер и повесил
трубку.
Как только делегация вышла из конторы, Пьеретта вдруг сказала:
- Что-то есть хочется.
- Наконец-то! - обрадовалась Луиза Гюгонне.
Прежде чем пойти по цехам, они завернули в ресторанчик позавтракать и
выпить по стакану красного.
- А тебя наш народ любит, - сказала Луиза.
"И правда любит", - подумала Пьеретта. Товарищи, которые еще вчера
избегали оставаться с ней наедине, опасаясь вопросов, требующих прямого и
точного ответа: "Что ты сделала, чтобы помешать "РО"? На какой день ты
назначила собрание?" - те самые товарищи сегодня утром первые пришли к
ней, сами попросили ее взять их судьбу в свои руки.
- Народ верит партии, - ответила Пьеретта.
- И тебе тоже, - добавила Луиза.
"И это верно", - подумала Пьеретта. Еще недостаточно быть
дисциплинированным членом партии и повторять лозунги, чтобы увлечь за
собой массу. Надо делом доказать, что ты тверд духом. И Пьеретта
порадовалась, что всегда была тверда духом.
- Ребята тебе доверяют, - настаивала Луиза.
- Это верно, - согласилась Пьеретта.
Обе ели теперь в сосредоточенном молчании. Совсем неплохо передохнуть и
набраться сил перед боем.
- А твой макаронщик все еще пьет? - спросила Луиза, которая знала все,
что делается в городе.
- Нет, - сказала Пьеретта.
С того самого вечера, когда неделю назад Красавчик сказал: "Не желаю
больше видеть у нас Миньо", он вдруг бросил пить. И тогда же перестал
встречаться с Филиппом и ни разу не заглянул в кабачок. Вечерами Пьеретта
читала, а он мастерил миниатюрный кораблик. Время от времени он вскидывал
на нее сумрачный взгляд, но она не подымала глаз от книги. Говорили они
мало и ни разу даже намеком не упомянули о своей первой "семейной сцене".
Хотя Пьеретта скрыла происшедшее от Миньо, он и сам больше к ним не
заглядывал.
- Нет, - повторила Пьеретта, - не пьет. - (Женщины в Клюзо без
малейшего стеснения говорят друг с другом о таких вещах.) - И все-таки он
какой-то странный.
Луиза кинула на нее быстрый взгляд.
- Потом я тебе все объясню, - произнесла она.
- Что ты мне объяснишь? - заинтересовалась Пьеретта.
Луиза снова взглянула на Пьеретту и, не отрывая от нее своего взгляда,
сказала:
- Красавчик - славный малый. Вот он увидит, какая ты, боевая, и
образумится.
- Ведь я всегда была боевая, - сказала Пьеретта.
- Надо всем вместе в бой идти, - отозвалась Луиза.
Они поговорили о стачечном комитете, который создавался по их
инициативе. Пьеретта тоже заказала вина. Уже давно она не чувствовала себя
такой бодрой.
В одиннадцать часов она выступила перед тысячной толпой, собравшейся на
большой площади у ворот фабрики. Она указала на непосредственную связь,
существующую между открытием цеха "РО", выставкой американских профсоюзов,
политикой правительства, находящейся в зависимости от Соединенных Штатов,
и увольнениями. За утро в цехах успел назреть гнев, и Пьеретта сказала
также и об этом, ибо знала по опыту борьбы, что осознанный гнев вдесятеро
усиливает его накал, Она предложила "бастовать до победного конца", а
также призвала все население Клюзо принять участие в демонстрации против
торжественного открытия цеха "РО", назначенного на четверг, и объявить
бойкот американской выставке.
Примерно то же самое повторила и Луиза Гюгонне.
Каждое предложение делегаток встречалось одобрительными возгласами.
После собрания с супругой инженера Таллаграна случился конфуз - ее
освистали рабочие, и ей пришлось под дружное улюлюканье толпы покинуть на
произвол судьбы отряд садовников, разбивавших под ее командой сад у цеха
"РО". Толпа сорвала флаги и выворотила из земли кадки с олеандрами.
Инженер Таллагран успел вовремя дать распоряжение вахтерам запереть двери
нового цеха.
Владелец кафе, где обычно происходили собрания фабричной ячейки,
согласился предоставить большую комнату, смежную с залом, под помещение
стачечного комитета; в комитет вошли представители всех профсоюзов,
председателем его избрали Пьеретту Амабль.
Пьеретта тотчас же расположилась за столом со всеми своими бумагами. В
шесть часов явился Миньо.
- Послушай-ка, что мы решили... - начала она.
- Слишком спешишь, слишком спешишь, - удивленно заметил Миньо. - А
главное, ни с кем не посоветовалась.
Его тоже поразило, что увольнение произошло за три дня до
торжественного открытия цеха "РО АПТО - Филиппа Летурно".
- АПТО, - наставительно произнес он, - ведет себя так, будто само
желает этих инцидентов. И не играем ли мы ему на руку? Почему, прежде чем
начинать забастовку, ты не узнала мнения департаментского Объединения
профсоюзов? Возможно, они располагают более полными сведениями, которых мы
просто не имеем.
- Самое главное то, что рабочие наконец объединились для защиты своих
прав, - возразила Пьеретта.
- Спешишь, спешишь, - с беспокойством произнес Миньо. - Ты обязана была
посоветоваться с партийными организациями...
- Да, мы спешим, спешит вся фабрика, - ответила Пьеретта. - И прекрасно
делаем, что спешим. Если бы мы стали дожидаться до завтра, те, которые
меньше прочих пострадали от махинаций АПТО, - короче, все ловкачи, все
комбинаторы, чего доброго, передумали бы и отказались бы от борьбы: с
какой стати, мол, рисковать всем и распинаться за своих товарищей? А
теперь повсюду выставлены забастовочные пикеты, и даже последние трусы не
осмелятся пойти против единодушно принятого решения. Сейчас мы сумели
создать такое положение, при котором страшнее пойти против своего же брата
рабочего, чем против хозяев; следовательно, сейчас даже трусость и та нам
на руку.
И Пьеретта в качестве доказательства своей правоты привела слова
делегата христианского профсоюза, который только что обратился к ней с
вопросом: "А ты не боишься, что, если мы устроим в четверг демонстрацию,
АПТО ответит на это локаутом?"
- Размышлял, как видишь, с самого утра, - продолжала Пьеретта. -
Возможно, дирекция найдет средство оказать на него соответствующее
давление. Он, конечно, в душе не прочь уклониться. Но его парни так
воодушевлены нашим собранием и инцидентом, который произошел возле цеха
"РО", что, если даже делегат "раздумает", за ним никто не пойдет.
Пьеретта открыла школьную тетрадку, куда так и не занесла ничего после
памятного разговора с Маргаритой. Своим ясным и убористым почерком она
записала на чистом листке первые пункты плана:
"Поставить в известность федерацию.
Использовать для борьбы местную демократическую печать".
- Ты бы не мог съездить в город на мотоцикле? - обратилась она к Миньо.
- Хорошо, поеду, - согласился Миньо.
- А потом зайдешь сюда, расскажешь, что думают товарищи. Если меня
здесь не будет, загляни ко мне домой, в любой час.
- Ладно, - ответил Миньо.
Два этих задания Пьеретта объединила фигурной скобкой и приписала
сбоку:
"Ответственный: Миньо".
"Срок отчета в проделанной работе: сегодня ночью".
И ниже строчкой:
"Мобилизовать для предстоящей демонстрации железнодорожников из
Сент-Мари".
- Можешь туда съездить? - спросила она Кювро, который, с самого полудня
не покидал стачечного комитета.
- Конечно, могу, - отозвался тот. - Сейчас и отправлюсь. Через
пятнадцать минут идет поезд. Я всех парней из депо наперечет знаю...
- Отчитаешься в проделанной работе завтра утром, - предупредила
Пьеретта.
Затем она записала:
"Составление плакатов и листовок".
- Этим я сама займусь, - произнесла она. - Но мне понадобится подпись
Луизы и делегата христианского профсоюза.
Она написала:
"Ответственная: Амабль".
Кювро направился к выходу.
- По дороге загляни к Жаклару, - крикнула она ему вслед. - Предупреди
его, что он нужен в стачечном комитете, - пусть приезжает со своим
автомобилем. Надо отвезти сегодня вечером тексты плакатов и листовок в
типографию А *... [демократическая газета округа (прим.авт.)] А завтра
заехать за материалами.
Она написала:
"Ответственный за печатание плакатов и листовок, а также за транспорт:
Жаклар".
И строчкой ниже:
"Расклейка плакатов".
- Хорошо, чудесно, вполне с тобой согласен, - вдруг сказал Миньо.
ВТОРНИК И СРЕДА
Во вторник Филипп Летурно обнаружил среди адресованной ему тощей
корреспонденции бандероль, в которой лежали два номера "Эко дю коммерс",
финансового еженедельника. Филипп с удивлением взглянул на неожиданную
посылку - впервые в его адрес поступало подобное издание.
Две заметки были обведены синим карандашом. Первая в номере от 15
сентября:
"СТРЕЛЯЙТЕ ПЕРВЫМИ, ГОСПОДА АНГЛИЧАНЕ!
Переговоры, которые велись с начала нынешнего года между группой
французских промышленников и финансистов и пекинским правительством,
закончились в августе месяце договором о взаимных поставках.
Китай обязался поставлять во Францию шелк-сырец в обмен на французские
паровозы.
Взаимные поставки позволили бы французской текстильной промышленности,
работающей на натуральном шелке, преодолеть те трудности, которые она
переживает с начала войны в Корее в связи со значительным повышением цен
на шелк-сырец на мировом рынке.
Но в результате протеста, заявленного посольством США, французское
правительство запретило экспорт в Китай паровозов, поскольку они включены
в список "стратегических материалов".
Пекин незамедлительно передал заказ группе английских промышленников,
которые с радостью ухватились за это предложение. Британское правительство
не чинит препятствий поставкам".
Вторая заметка в газете (от конца октября) гласила:
"РАЗДОРЫ В АПТО
Основные итальянские поставщики шелка-сырца прекратили поставки
французскому акционерному обществу АПТО, которое, как стало известно, в
связи с этим находится в затруднительном положении.
По-видимому, это эпизод борьбы за контроль над АПТО между двумя
конкурирующими группами: франко-английским банком В.Эмполи и Кo и
американской группой Дюран де Шамбора, которая в течение последних лет
приобрела несколько крупных пакетов акций АПТО и предполагает
переоборудовать французские предприятия для выпуска искусственного шелка
из сырья, поставляемого американскими фабриками".
- Какой кретин мог вообразить, что меня интересует вся эта волчья
грызня? - проворчал Филипп.
Было уже два часа пополудни. Филипп только что встал с постели.
Приходящую прислугу он отослал, даже не открыл ей двери. Теперь он
старался спать как можно больше, в надежде хотя бы таким путем убить
бесконечно длинные часы. Газеты он швырнул на полку книжного шкафа без
дверец. Об увольнениях и стачке он еще ничего не знал.
Вот уже целую неделю Красавчик не являлся на их ежедневные свидания, и
Филипп выходил из дому только в кафе, где можно было поиграть в шары.
Заведение это стояло в стороне от Клюзо, на Лионском шоссе, посещали его
барышники, владелец скобяной давки и старшие мастера фабрики.
В послеобеденные часы, когда посетителей не было, официантка принимала
клиентов в зале второго этажа, облюбовав для этой цели диван, помещавшийся
в уголке между буфетом в стиле Генриха II и креслом, обитым оливково-бурым
плюшем. Филипп угощал хозяйку вином, играл в шары со старшими мастерами и
в карты с барышниками. К закрытию кафе он каждый раз до того напивался,
что хозяйке с официанткой приходилось отводить его домой, причем во
избежание скандала и пересудов они выбирали самые глухие переулки.
Официантке не исполнилось еще и восемнадцати лет, у нее было весьма
заманчивое декольте и наглый взгляд. Филипп все чаще и чаще подымался в
верхний зал. Это вдруг стало для него настоятельной потребностью. Девица
вела себя с ним крайне грубо, бесцеремонно обшаривала и очищала его
бумажник и карманы и притом непрерывно его поносила. Филипп бросался на
нее, но, даже уступая ему, девица не прекращала брани и щипала его до
крови. Филипп наслаждался, открывая в себе мужские достоинства. Вопреки
мечтам наяву или, быть может, благодаря им он вдруг стал бояться, что
очутится в дурацком положении, если Пьеретта в один прекрасный день
приблизит его к себе, - словом, повторится та же история, в которой он в
свое время с отчаянием и страхом признался матери, а она направила его к
специалисту по психоанализу.
Только во вторник вечером от одного старшего мастера он узнал об
увольнениях и стачке. Но он уже достаточно выпил и выслушал это известие
рассеянно.
В среду его разбудил стук - это стучал дедушка в ставни окна,
выходившего в парк. Валерио Эмполи с самого утра пытался связаться по
телефону с Филиппом и в конце концов решился позвонить старику Летурно.
Рассыпаясь в извинениях и любезностях, он попросил позвать к телефону
пасынка.
Филипп, как был в халате, пошел в "замок" и вызвал банк.
- Ты прочел газеты, которые я тебе прислал? - спросил Эмподи.
- Нет, - ответил Филипп. - А какие газеты?
- Два номера "Эко дю коммерс".
- Ах, эти. Да, прочел две заметки, отчеркнутые синим карандашом.
- Вот именно, - отозвался Эмполи. - Надеюсь, эти заметки заинтересуют
твоих друзей.
- Каких друзей? - спросил Филипп.
- Ну, этого почтового служащего и молодую женщину...
- Ах да... - протянул Филипп.
- Ты по-прежнему с ними встречаешься?
- Ну конечно, - ответил Филипп.
- Так вот что, - сказал Валерио, - если ты не желаешь показаться
подозрительным в их глазах, советую тебе ничего не говорить о нашей
теперешней беседе...
- Не понимаю... - прервал Филипп.
- Я говорю, чтобы не показаться подозрительным в их глазах.
- А-а, - протянул Филипп.
- Ну, как там у вас в Клюзо?
- Плохо, - ответил Филипп.
- Вот как?
Последовало молчание.
- Значит, до четверга...
- Почему до четверга? - спросил Филипп.
- Да как же... - сказал Эмполи.
- Ах да... до четверга.
- До четверга, - повторил Эмполи и повесил трубку.
В продолжение всего разговора старик Франсуа Летурно не отходил от
внука.
- Из-за чего вы тут торгуетесь? - спросил он.
- Я вовсе не торгуюсь, - ответил Филипп. - Я даже на это не способен.
- Хорошенькое вы затеяли дельце, - яростно крикнул старик Летурно.
Филипп пожал плечами.
- Я никогда ничего не затеваю, - огрызнулся он.
Дедушка оглядел его с головы до ног.
- Уже полдень, - сказал он, - а ты еще до сих пор из ха" дата не вылез.
Будь я хозяином, я бы тебя немедленно турнул, не посмотрел бы, что ты мой
родной внучек.
- Я бы вам только спасибо сказал, - ответил Филипп.
- Ты лишь на одно способен, - продолжал старик, - морить голодом моих
рабочих.
- Ну знаете, и вы в свое время их поморили немало, - возразил Филипп.
- Я? - закричал старик. - Я делом своей чести считал занять как можно
больше рабочих рук.
- Чем больше волов в стойле... - начал было Филипп.
- А вы, - кричал дед, - вы лишь тогда успокоитесь, когда у вас на
фабрике будут только машины и ни одного человека.
- Однако ж, когда рабочие старели и вы не могли больше извлекать с их
помощью прибыли, вы выгоняли их прочь, как отслужившую клячу гонят на
живодерню.
- А ты гонишь их на живодерню в расцвете сил, - орал старик.
- Я?.. - сказал Филипп, отступая на шаг. - Я? - повторил он. - Я?.. Вы,
значит, до сих пор не поняли, что я заодно с рабочими против АПТО.
- А что ты для них сделал? - спросил дедушка.
- Во всяком случае, не благодетельствовал им через свою сестру и в
обмен за свои благодеяния не посылал их к исповеди, - отрезал Филипп.
- Моя бедная сестра выполняла свой долг, она, как могла, старалась мне
помочь.
- Ах! - воскликнул, не слушая его, Филипп. - Если бы они захотели меня
допустить...
- Кому это ты нужен, такой никудышник? - заметил дедушка.
- Если бы рабочие захотели иметь со мной дело... - продолжал Филипп.
Старик Франсуа Летурно долго и молча глядел на внука, затем сказал:
- Ты еще до сих пор ничего не понял в жизни. Ты все переворачиваешь
вверх ногами, все видишь навыворот. Вот что мне уже давно хотелось тебе
сказать.
И дедушка заговорил. Филипп слушал его с нескрываемым удивлением.
Говорил старик очень громко, вдруг замолкал, ворчал себе что-то под нос,
иной раз раскатисто пускал крепкое словцо, изливал, должно быть, то, что
накипело у него на душе, то, о чем шепотом разговаривал сам с собою, когда
возился в розарии. Дедушка признал, что "часто обходился круто" с
рабочими. Недаром говорили, что у него есть хватка - так тогда принято
было выражаться о некоторых хозяевах. Ведь он вынужден был защищаться от
конкурентов, которые с ним самим обходились весьма круто, и, главное,
защищаться против банкиров, спекулянтов, биржевиков - против финансистов,
а у них, как известно, нет ни стыда, ни совести, ни родины.
И что же! В конце концов финансисты его одолели.
А сейчас финансисты обрекают его рабочих на голодную смерть. Он
подсчитал, что в 1900 году на те деньги, которые рабочие получали у него
на фабрике, они могли купить куда больше всякой всячины, чем при
теперешних заработках, и после двенадцатичасового рабочего дня они не так
тупели, как теперь, с этими американскими темпами, хоть и заняты всего
восемь часов в сутки.
Из-за этих господ финансистов он, Франсуа Летурно, вынужден теперь
копаться в саду, будто какой-нибудь железнодорожный чиновник в отставке.
Но с рабочими у них не пройдет - зубы сломают. Теперь сила на стороне
рабочих, и, если они бросят вертеть эти проклятые машины, пусть биржевики
не пытаются играть на понижение, дабы пополнить свой дефицит, - все равно
не поможет, все равно сдохнут, как скорпион, который кусает себя самого. И
вот если бы он не был так стар, он, Франсуа Летурно, "великий Летурно",
первый возглавил бы борьбу своих рабочих и прогнал бы вон всю эту
безродную сволочь, которая и у него и у рабочих отняла фабрику.
Вот что выложил, примерно в этих самых выражениях, Франсуа Летурно
своему внуку. Он повторялся, начинал сызнова, он говорил о финансистах,
биржевиках и прочих с тем же презрением, с каким о них говорили его деды,
основатели первой шелкопрядильной мастерской, поставившие себе на службу
воды Желины.
Филипп вернулся домой, в бывший флигель для сторожей. Первым делом он
отыскал номера "Эко дю коммерс", полученные накануне, и внимательно
перечел заметки, отчеркнутые синим карандашом. Затем принял холодный душ
(в соседней комнате Натали установила переносный душ) и снова перечел обе
заметки. После этого он отправился в горы и долго бродил в одиночестве.
Около пяти часов он вернулся в Клюзо и побежал к Пьеретте.
Но дома он застал только Красавчика, который беспокойно шагал взад и
вперед по всем трем комнаткам квартиры. Ему страстно хотелось
присоединиться к рабочим АПТО и принять участие в завтрашней демонстрации,
но, с другой стороны, он не мог преодолеть неприязни к Миньо, который
торчит теперь возле Пьеретты и с которым придется - хочешь не хочешь -
разговаривать как с товарищем.
- Где Пьеретта? - спросил Филипп.
- А зачем она тебе понадобилась?
Филипп взмахнул газетами.
- Видишь ли, я хочу сообщить секции крайне важные сведения.
С тех пор как Филипп стал дружить с Красавчиком, он в подражание ему
тоже говорил просто "секция".
- Она дежурит в стачечном комитете вместе с товарищами, - ответил
Красавчик.
Филипп поспешил туда.
СРЕДА
О событиях, разыгравшихся в Клюзо, я узнал от своей соседки Эрнестины.
Когда в среду утром я открыл окно, Эрнестина уже была за работой -
усердно подметала крылечко. Этой осенью она ходила в узеньких брючках, на
манер лыжных, и кожаной курточке на бараньем меху.
- Там, внизу, тоже дела плохи, - крикнула она мне.
Для вящей наглядности Эрнестина ткнула большим пальцем через плечо в
направлении гор и перевала на Клюзо.
Накануне Жюстен получил повестку, извещавшую об увольнении, но все-таки
поехал в Клюзо на мотоцикле только затем, чтобы присутствовать на
собрании, устроенном стачечным комитетом. Для себя лично он не так-то уж
сильно жаждал победы рабочих, больше того, увольнение было ему на руку -
наконец-то волей-неволей придется принять давно обдуманное решение. Всю
ночь он вслух строил планы их будущей жизни: усадьбу продать, трактор
продать, двух коров тоже продать и уехать в Гренобль или в Лион; конечно,
он там найдет себе работу, не будет больше гнуть спину, как простой
чернорабочий, а подыщет что-нибудь более подходящее для такого
квалифицированного механика, каким он себя считал. Эрнестина тоже поступит
на завод, и на заработки обоих они будут жить куда лучше, чем в
Гранж-о-Ване.
- Придется, видно, расставаться с моей живностью, - вздохнула
Эрнестина.
При слове "живность" она описала рукой широкий круг, куда попали
коровы, овцы, ягнята, индюшки, цесарки, одичавшие куры, а дальше и весь
пейзаж, словно выписанный кистью Юбера Робера, - все, что окружало двор,
все, что жило и дышало на территории "островка", всех людей и всех
животных.
- Там, внизу, тоже дела плохи, - сказала она, ибо дела и здесь, в
Гранж-о-Ване, шли все хуже и хуже. Весна и начало лета выдались
засушливые, а во время сенокоса пошли дожди, и скошенная трава гнила на
лугах. От грозовых ливней полегла уже созревшая рожь, град побил
виноградники. С наступлением осени цены на скот в соседних округах
окончательно упали. И в довершение всего работы по электрификации
железнодорожной ветки кончились, железнодорожники из Сент-Мари-дез-Анж
получили уведомление о скорой переброске их в другое место; паровозное
депо было накануне закрытия, ремонтные мастерские тоже закрывались, людей
предполагалось рассовать кого в другие депо, кого на сортировочные станции
в соседние департаменты. А ведь большинство девушек из Гранж-о-Вана
выходили замуж за железнодорожников и продолжали сами крестьянствовать.
Теперь для многих семей, где и муж и жена имели свою копейку, наступал
конец относительному благополучию.
- А знаете, - сказала мне Эрнестина, - Жюстен даже доволен, что его
уволили. Но завтра он все равно пойдет на демонстрацию против американцев;
они издеваются над нами и устроили в самом центре Клюзо, да еще в такой
момент, свою поганую выставку. Я бы, конечно, тоже пошла, да Жюстен не
хочет, потому что у меня слабые бронхи, а там, говорят, пожарники будут
обливать демонстрантов из шлангов. Тоже американское изобретение, как
атомная бомба, а вы знаете, что из-за этой бомбы все времена года
перепутались, пролетит самолет - п-ш-ш! - а дубы кругом умирают...
Я попал в Клюзо после обеда.
Происходившие там события особенно интересовали меня теперь, когда я
почти закончил серию статей об АПТО. По существу, у меня получился скорее
исторический очерк, в основу которого легли документы, доставленные мне
Миньо, а последнему их в свою очередь вручил Филипп Летурно. Я описал
первые французские шелкопрядильные фабрики, выросшие на берегах Желины,
накопление капиталов, имевших своим источником труд детей из горных
деревушек и "кающихся Магдалин", соперничество шелковых магнатов,
воровство, банкротство, самоубийства, затем концентрацию предприятий,
вмешательство финансистов, образование монополий, постепенное превращение
их в международные картели и, наконец, вмешательство американцев и
подготовку войны как фактор нового передела мировых рынков. Мои
предположения о роли семейства Дюран де Шамбор в американской атомной
промышленности полностью подтвердились.
Мне указали помещение стачечного комитета. В заднюю комнату доступ для
клиентов был закрыт. В первом зале с утра сидели пикетчики, в основном
члены СРМФ. Миньо договорился с хозяином кафе, чтобы молодым людям
подавали только пиво или лимонад. Все покорились.
Из заднего зала вынесли столы, за исключением трех, которые составили
"покоем". Когда я вошел, я сразу же заметил Пьеретту. Она сидела за
средним столом, а перед ней лежала открытая школьная тетрадка. Учитель
Жаклар отчитывался в выполнении задания.
Делегат раскладывал на соседнем столе доставленные Жакларом из главного
города департамента плакаты и листовки.
Секретарь федерации Шардоне, Миньо и Луиза Гюгонне правили черновик
новой листовки.
По стенам зала сидели на скамьях рабочие и работницы и ждали своей
очереди поговорить с Пьереттой, председателем стачечного комитета.
Все время в комнату входили и выходили молодые рабочие, которых
посылали с различными поручениями. Накурено было ужасно. Курили все. Кювро
скручивал сигарету за сигаретой и немилосердно дымил. Перед Пьереттой
Амабль стояла полная доверху пепельница, рекламирующая знаменитый абсент
"чинзано". Все прочие бросали окурки прямо на пол.
Шардоне попросил меня выправить листовку, которую предполагалось
раздать завтра демонстрантам. По его словам, товарищи из Клюзо
недостаточно ясно подчеркивали в листовке связь их местной борьбы с общей
борьбой за мир и национальную независимость. Кто довел их до безработицы?
АПТО, связанное с американским трестом Дюран де Шамбора. Мы являемся
жертвой политики подготовки к войне. Вот что надо было подчеркнуть в
первую очередь.
Луиза Гюгонне не соглашалась "говорить о политике" в листовке, цель
которой - воодушевить рабочих на борьбу против увольнений и открытия цеха
"РО" как непосредственной причины увольнений.
Пьеретта, окончив беседу с Жакларом, вмешалась в разговор. В принципе
она была согласна с доводами Шардоне. Но она полагала, что листовка
составлена им в слишком общих и недостаточно ярких выражениях.
- Вот упрямица-то, - пожаловался мне Шардоне. - А все-таки молодец, что
добилась здесь у них, в Клюзо, объединения рабочих.
Затем он спросил меня, какого я мнения о его листовке. Я тоже считал,
что звучит она слишком отвлеченно. Вместе с Пьереттой мы стали набрасывать
новый вариант.
Старик Кювро недавно приехал из Сент-Мари-дез-Анж. Железнодорожники
обещали принять участие в завтрашней демонстрации - они все вместе
прибудут с тринадцатичасовым поездом. И еще сегодня к вечеру пришлют отряд
в помощь забастовщикам для расклейки плакатов.
- А кто обеспечит охрану расклейки? - обратилась Пьеретта к Миньо.
- Я думаю поручить это дело членам СРМФ, - ответил тот.
- Вот как! - заметила Пьеретта.
Один товарищ, служащий префектуры, только что позвонил в комитет и
сообщил, что несколько машин с полицейскими уже отправлены в Клюзо. А
молодежь всегда не прочь побузить, Поэтому Пьеретте хотелось, чтобы
расклейкой плакатов занялись "серьезные товарищи, которые спокойно и
невзирая ни на что довели бы работу до конца".
- Пьеретта права, - подтвердил Шардоне.
- А ты кого предлагаешь? - спросил Миньо.
- Попросим-ка Визиля организовать отряд для защиты расклейщиков, -
вдруг предложил старик Кювро.
- Он даже не потрудился сюда явиться, - сказала Пьеретта. - Но мысль
хорошая.
- Нет, нет и нет, - запротестовал Миньо.
Визиль был тот самый железнодорожник и помощник брандмейстера
добровольной пожарной дружины, бывший командир партизанского отряда,
который тогда на балу, выступив на защиту Бомаска, помог навести порядок и
проделал это, надо признаться, не без некоторого фанфаронства.
- Это настоящий анархист! - воскликнул Миньо.
- Правда, с ним столковаться нелегко, - согласилась Пьеретта, - но, во
всяком случае, это не мальчишка.
- Ну, пошла... - прервал ее Миньо и, повернувшись к Шардоне, начал
перечислять секретарю все провинности Визиля против партийной дисциплины.
Шардоне вопросительно взглянул на Пьеретту.
- Самая подходящая для него работа, - сказала она.
- Пускай Пьеретта делает как знает, - заключил Шардоне, повернувшись к
Миньо.
Весь этот вечер Шардоне предоставлял Пьеретте полную свободу действий.
Не то чтобы он делал это с заранее обдуманным намерением, но все
присутствующие, и я в том числе, невольно прониклись уважением к Пьеретте:
достаточно было видеть, как внимательно она выслушивает каждого, кто бы
что ей ни говорил, как умеет в двух словах изложить смысл расплывчатого
предложения, а затем подсказать правильное решение. И все так спокойно,
так понятно, что каждый отходил от стола в полное уверенности, что
Пьеретта лишь выразила его собственную мысль.
Шардоне почти ничего не знал об особенностях борьбы в Клюзо. Публично
он вообще выступал с трудом. Будучи по натуре человеком холодным, он не
умел увлечь за собой ни отдельных людей, ни массы. Но сначала в
партизанском отряде, а затем на посту секретаря федерации он в
совершенстве овладел техникой руководства, которая больше чем наполовину
складывается из умения незаметно предоставлять свободу действия тому, кто
оказался на уровне порученных ему задач, и терпеливо, исподволь отстранять
тех, кто не справляется, заменяя их более подходящими людьми: так
действуют великие полководцы, великие предприниматели и великие
революционеры.
- Сходи за Визилем, - попросила Пьеретта старика Кювро.
В эту минуту в зал вошел молодой пикетчик.
- Филипп Летурно хочет с тобой поговорить, - обратился он к Пьеретте. -
Что нам с ним делать?
- Делать с ним ничего не надо, - смеясь, ответила Пьеретта. - Одно из
двух: ты или впустишь его, или не впустишь, вот и все...
- Визиль имеет последователей, - не унимался Миньо.
- Впусти Летурно, - сказала Пьеретта пикетчику.
Филипп одним рывком распахнул дверь, огляделся в накуренном зале, ища
взглядом Пьеретту, и направился прямо к ней.
- Тут у меня для вас кое-что есть, - сказал он и стал судорожно шарить
по карманам, как всегда набитым бумагами.
На Филиппе был спортивный пиджак из клетчатой материи желто-оранжевых
тонов, из-под расстегнутого ворота рубашки виднелась грудь, поросшая
густой белокурой шерстью.
Так как поиски не увенчались успехом, Филипп вывалил на стол все бумаги
и с минуту нервно рылся в их беспорядочной куче. Как только он появился, в
зале воцарилось молчание. Молодые пикетчики вошли вслед за ним и встали
полукругом за его спиной. Рабочие, сидевшие вдоль стен на скамьях, тоже
поднялись и приблизились к столам, составленным "покоем". Все взгляды были
устремлены на Филиппа.
Наконец Филипп обнаружил оба номера газеты, которые он, выходя из дому,
свернул чуть ли не в десять раз, так что их трудно было отличить по
формату от обыкновенного конверта. Неловким жестом он развернул газету.
- Вот, посмотрите, - сказал он, - я тут обвел синим карандашом две
заметки. По-моему, они могут представить для вас интерес.
Пьеретта внимательно прочитала обе заметки. Филипп стоял перед ней,
подавшись вперед всем телом, положив обе ладони на край стола.
- Этих сведений нам как раз и не хватало, - обратилась Пьеретта к Шар
доне. - Теперь можно переделать твою листовку.
Миньо поднялся с места и стал читать заметки через плечо Шардоне.
- Садитесь, - предложила Пьеретта Филиппу.
Делегат, тот, который раскладывал плакаты на столе, пододвинул Филиппу
стул, и Филипп сел в самой середине составленных столов напротив Пьеретты.
Круг пикетчиков и работниц еще плотнее сомкнулся за его спиной.
- Прекрасно, - произнес Шардоне.
- Вы читаете финансовую прессу? - спросил Миньо Филиппа.
- Я принес газеты вам, - ответил Филипп.
- А вы знаете, чьи интересы защищает "Эко дю коммерс"?
- Представления не имею.
- Ваши, - отрезал Миньо и обратился к Шардоне. - Я как раз вчера
говорил Пьеретте, что, по моему мнению, все это дело с самого начала
весьма подозрительно. Почему АПТО не подождало трех дней, чтобы уволить
половину рабочих? Они действуют так, как если бы сами хотели сорвать
торжественное открытие своей Же собственной "Рационализаторской операции
АПТО - Филиппа Летурно".
Слова "Филиппа Летурно" Миньо произнес особенно выразительно, с
расстановкой и добавил:
- А кто же является к нам и дает нам оружие против своей же операции,
против себя самого? Филипп Летурно собственной персоной.
- Разрешите же мне сказать... - начал было Филипп.
- Разрешите мне закончить, - прервал его Миньо. - А кто такой Филипп
Летурно? Во-первых, директор по кадрам фабрики Клюзо - иными словами,
лицо, ответственное за увольнение.
- Правильно, правильно, - раздались голоса.
Филипп оглянулся и увидел группу женщин, загородивших ему дорогу.
- Надо вам сказать... - обратился он к Пьеретте.
- Во-вторых, - продолжал Миньо, повысив голос, - во-вторых, Филипп
Летурно является внуком Франсуа Летурно, бывшего владельца фабрики, одного
из самых жестоких предпринимателей, каких мы только знали. В-третьих, он
пасынок Валерио Эмполи, владельца банка Эмполи и Кo - банка, который
контролирует почти всю французскую шелковую промышленность. В-четвертых,
он сын вдовы Прива-Любас, невестки Джеймса Дюран де Шамбора, главного
акционера американского треста атомной промышленности...
- Ведь это же я вам сам рассказал, - воскликнул Филипп.
- Дайте же говорить, - запротестовал Миньо. - Поэтому, на мой взгляд,
мы имеем все основания считать Филиппа Летурно провокатором и обязаны
соответственно расценивать принесенные им документы.
- Совершенно верно, - подхватила Луиза Гюгонне и обратилась к Филиппу.
- Ты зачем сюда пожаловал?
- Выгнать его! - закричали в толпе.
- Отправляйся к своему дедушке, - крикнула какая-то женщина.
- А заодно и к своей мамаше, - подхватила другая.
- Дать ему пинка под зад, пусть катится к своим американцам, - звонко
прокричал из толпы мальчишеский голос.
Я увидел, как на лбу Филиппа проступили крупные капли пота. С минуту он
сидел понурив голову, потом вдруг выпрямился и хлопнул ладонью по
газетному листу.
- Да дайте же, черт побери, мне объясниться, - воскликнул он.
- Не стоит, - мягко проговорила Пьеретта. - Мы уже и так все поняли.
Она улыбнулась. Меня поразила бесконечная доброта ее улыбки. Только в
этот день, в эту минуту, я начал по-настоящему понимать Пьеретту Амабль.
- Дайте нам спокойно поговорить, - обратилась она к женщинам и молодым
пикетчикам.
Послышался недовольный ропот.
- Мы не на общем собрании, - добавила Пьеретта, - а на рабочем
заседании стачечного комитета.
В зале стало тихо.
- Кто вам прислал эти газеты? - обратилась она все так же мягко к
Филиппу.
- Мой отчим Валерио Эмполи.
- И это он отчеркнул заметки синим карандашом?
- Да, - сказал Филипп.
- Видите, он совсем запутался, - закричал Миньо. - Только что говорил,
будто он сам отчеркнул.
- Он говорит правду, - спокойно сказала Пьеретта и обернулась к
Филиппу. - Ваш отчим ничего больше не поручил нам передать?
- Нет, ничего, - ответил Филипп.
- Ну что ж! - сказала Пьеретта. - Нам остается только поблагодарить вас
за оказанную услугу.
Она протянула Филиппу руку. Филипп поднялся и крепко пожал ее. Пьеретта
ответила пожатием.
- До свидания, Филипп Летурно, - произнесла она. - Еще раз спасибо.
И она снова улыбнулась.
- Спасибо, - сказал Филипп. - Большое спасибо!
Он повернулся и вышел. Круг работниц и пикетчиков разомкнулся и
пропустил его. Ропот смолк.
- Ты что-нибудь поняла во всей этой истории? - спросил Шардоне у
Пьеретты.
- Поняла только одно, что в АПТО творятся странные дела.
- А еще что?
- Я же не специалистка по финансовым вопросам и не берусь тебе
объяснять, почему банк Эмполи, который до сих пор контролировал АПТО,
вдруг саботирует операцию, затеваемую Обществом, и даже дает нам в руки
оружие против себя. По-моему, в этой истории важно только то, что
противоречия в лагере противника, уже позволившие нам восстановить
единство трудящихся Клюзо, теперь помогает нам укрепить наше единство.
- Но к нам подослали провокатора, - проворчал Миньо.
- А ты какого мнения об этом Филиппе Летурно? - спросил Шардоне
Пьеретту.
- Характера у него нет никакого, но добрых намерений достаточно, -
ответила Пьеретта.
Они снова внимательно перечитали заметки, принесенные Филиппом.
- А кто нам поручится, что эти сведения соответствуют истине? -
спросила Луиза Гюгонне.
- Во всяком случае, на первый взгляд они весьма правдоподобны, -
возразил Шардоне. - Рабское повиновение приказам американского посольства
вполне в духе нашего правительства.
- Надо использовать эти материалы для листовки, - сказала Пьеретта, - и
объяснить как можно яснее...
- Нет, - прервала ее Луиза Гюгонне. - Это уже будет политика.
- Да разве АПТО не из политических соображений проводит увольнение
рабочих? - спросил Шардоне. - Если бы экспорт паровозов не был запрещен...
- Но кто же поручится, что эти сведения верные? - воскликнул Миньо.
- А мы сошлемся на источники, - сказал Шардоне.
- Мы-то за эти материалы не отвечаем, ведь это их пресса, - подхватила
Пьеретта.
- Все равно, - упорствовала Луиза, - мы должны вести дело так, чтоб
каждый сразу понимал: стачечный комитет политикой не занимается.
Пока шел спор, Пьеретта уже начала писать.
"ПОЧЕМУ АПТО УВОЛЬНЯЕТ РАБОЧИХ?
Шелк-сырец слишком дорог, говорит АПТО и уверяет, что работает себе в
убыток.
Между тем в августе месяце Народный Китай предложил АПТО шелк-сырец.
Почему же этот шелк-сырец не попал во Францию? Ответ на вопрос дает нам
газета, орган хозяев..."
- Не поможешь? - обратилась ко мне Пьеретта. - Ведь это по твоей части.
Мы сели за работу. В эту минуту вернулся Кювро.
- Майор Визиль, - объявил он, - отказывается прийти.
- А я что говорил! - торжествующе воскликнул Миньо. - Видите, Визиль
совсем отходит от нас.
Старик Кювро лукаво оглядел присутствующих.
- Мне показалось, - произнес он, - что наш Визиль готовит маленькую,
так сказать индивидуальную, демонстрацию в своем обычном духе.
- Ладно, - сказала Пьеретта, - расскажи все, что тебе известно.
- Ничего он мне не говорил, - ответил Кювро и подмигнул Пьеретте.
- Расскажешь потом, - согласилась Пьеретта, - только смотри не забудь.
- Знаете что, - вдруг сухо произнес Шардоне. - У вас здесь, на мой
взгляд, довольно странные методы работы.
- Мы работаем с теми товарищами, какие у нас есть, - возразила ему
Пьеретта. - Это ведь не коммунисты из романа.
- Значит, ты берешь на себя ответственность за действия твоего Визиля?
- спросил Шардоне.
- Вот узнаю, тогда и скажу.
- Ну ладно, поступай как хочешь, - ответил Шардоне. - Но помни - ты
отвечаешь.
Пробило семь часов. Стачечный комитет работал с утра. Работа эта
состояла в спорах, в улаживании вдруг возникающих конфликтов, в принятии
быстрых решений. К вечеру у членов стачечного комитета начало подниматься
глухое раздражение друг против друга. Шардоне наблюдал это уже не раз.
- Давайте спокойно обсудим вопрос, - предложил он.
Но в эту самую минуту возвратился Жаклар. Автомобиль он поставил у
дверей кабачка.
- Ну, какова программа действий на вечер? - осведомился он.
Предвиделось немало разъездов. Пьеретте и Миньо необходимо было
выступить в Турнье и Бийоне - небольших промышленных городках,
расположенных в соседней долине, - и поговорить там с рабочими. А Шардоне
собирался поехать в окружной центр выступить у металлургов: надо было
призвать рабочих присоединиться к завтрашней демонстрации в Клюзо. Кроме
того, требовалось доставить текст новой листовки в Гренобль в типографию,
а готовые листовки привезти обратно в Клюзо этой же ночью.
Решили, что Жаклар отвезет Шардоне в центр и оттуда проедет в Гренобль,
а Миньо доставит на своем мотоцикле Пьеретту в Турнье, отправится в Бийон,
выступит там и на обратном пути захватит Пьеретту.
Жаклар и Шардоне сразу же уехали. Пьеретта задержалась, так как ей
пришлось давать указания насчет завтрашней демонстрации.
В восемь часов явился Красавчик.
- Чем я могу вам помочь? - спросил он.
- Сиди смирно, - посоветовал старик Кювро. - Зачем давать полиции такой
козырь в руки? Они же тебя сразу вышлют...
- Porca miseria! - воскликнул Красавчик. - Раз в жизни в Клюзо
зашевелились, а вы хотите, чтобы я сидел сложа руки.
И он обвел присутствующих лукаво-торжествующим взглядом, прищурив левый
глаз, совсем как прежде.
Красавчику поручили обойти тех, кто работал на электрифицированной
железнодорожной ветке, и пригласить их принять участие в завтрашней
демонстрации трудящихся Клюзо.
Пьеретта проводила его до дверей.
- Только смотри, будь осторожен, - сказала она, - жандармы за тобой
следят с тех пор, как мы поселились вместе.
- А когда ты вернешься? - спросил он.
- Поздно вернусь, мне нужно провести собрание в Турнье.
- Кто же тебя отвезет?
- Ну конечно, Жаклар, - ответила она. - Как всегда.
Всего десять минут назад я собственными ушами слышал, что Пьеретту в
Турнье отвезет Миньо. Да и Жаклар уже уехал и вернется только к утру. Меня
в высшей степени озадачила ложь Пьеретты. Но я давно не виделся со своими
друзьями и не знал еще, что Красавчик ревнует Пьеретту к Миньо.
СРЕДА
В среду, во второй половине дня, как стало известно впоследствии,
начальник канцелярии министра внутренних дел позвонил в Лион к Валерио
Эмполи.
Он сообщил Эмполи о полученных от префекта донесениях, сигнализирующих
о том, что в Клюзо рабочие сильно возбуждены вследствие массовых
увольнений, предпринятых АПТО, и что лично он опасается, как бы не
произошли досадные инциденты завтра, во время торжественного открытия цеха
"РО".
- Префект - социалист, - ответил Эмполи. - Он переоценивает своих
друзей из "Форс увриер", которые тоже втянулись в драку.
- Вы можете поручиться нам, что во время церемонии не произойдет
никаких инцидентов?
- Я ни за что не могу поручиться, - ответил Эмполи. - Поддерживать
порядок не мое дело. Пусть ваши люди выполняют свои обязанности.
Но начальник канцелярии настаивал. Само собой разумеется, министру
известно о тех прискорбных обстоятельствах, которые вынудили АПТО уволить
сорок процентов наличного состава рабочих, хотя, откровенно говоря, можно
было бы действовать не так грубо. Но, принимая во внимание идущие сейчас
переговоры, будущую международную конференцию, было бы желательно во
избежание инцидентов отложить торжественное открытие цеха "РО". Потом,
когда волнение уляжется... когда ясно будет значение великолепной
"Рационализаторской операции"... короче, мы были бы весьма благодарны
АПТО, если бы по причинам каких-нибудь технических неполадок церемонию
отложили.
Валерио Эмполи отверг благой совет. Министр, без сомнения, поймет, что
невозможно выставлять в качестве причины технические неполадки. Это
бросило бы тень на кадры АПТО в тот самый момент, когда Общество ведет,
как то известно правительству, переговоры, и крайне щекотливые переговоры,
с весьма влиятельными американскими фирмами.
Через полчаса банкира Эмполи вызвал: к телефону начальник канцелярии
министра промышленности. Он сообщил, что непредвиденные обстоятельства
помешают его патрону прибыть завтра в Клюзо, как предполагалось ранее, и
что, исходя из всего вышеизложенного, будут приняты кое-какие меры с целью
убедить мистера Джонатана Джонстона, американского представителя в ОЕЭС
[Организация европейского экономического сообщества] отложить свою
поездку.
- Я жду мистера Джонстона с минуты на минуту, - мягко возразил Эмполи.
- Он уже выехал из Парижа на машине и скоро будет в Лионе. Сегодня вечером
я буду иметь честь принимать его у себя. И я охотно передам ему сообщение
министра. Но буду вынужден объяснить (этого требует престиж АПТО), что
торжественное открытие цеха откладывается из страха перед демонстрацией
рабочих. Будет неплохо, если американцы получат лишнее доказательство
того, что чрезмерная грубость при осуществлении тех или иных начинаний
приводит во Франции к самым прискорбным последствиям... и может только
усугубить их непопулярность, на что они и так уже сетуют.
- Хорошо, я доложу министру, - сказал начальник канцелярии.
Через четверть часа состоялся третий телефонный разговор,
аннулировавший два предыдущих. Министр промышленности прибудет в Клюзо,
как и обещал, никаких инцидентов не произойдет. Порядок поручено
поддерживать соответствующим властям.
Тем временем министерство внутренних дел вновь связалось с префектом, а
тот в свою очередь успел переговорить с мэром города Клюзо, комиссаром
полиции и жандармским капитаном. Все были настроены гораздо менее
пессимистично, чем утром.
Мэр-социалист, прошедший на выборах как кандидат антикоммунистической
коалиции, владелец картонажной мастерской, расположенной выше Клюзо по
течению Желины, где было занято пятьдесят рабочих, уверял, что префект и
его осведомитель, жандармский капитан, преувеличивают серьезность
положения.
- У нас в Клюзо, - заявил он, - имеется всего три коммуниста, с
которыми приходится считаться: рабочий Кювро, почтовый инспектор Миньо и
одна женщина по фамилии Амабль. Засадите их троих за решетку, и, ручаюсь,
никаких инцидентов не произойдет.
Комиссар полиции придерживался того же мнения. Уроженец Юга, недавно
назначенный в Клюзо, он пребывал в уверенности, что городок погружен в
спячку. "Это не то что у нас... там бы уже давно все разнесли в щепы".
- Если засадить вожаков, никто не шелохнется, - подтвердил он.
Предлог было найти нетрудно. Ночью на кладбищенской ограде, идущей
вдоль шоссе, по которому должны были проследовать гости на открытие цеха
"РО", появилась надпись: "US go home". Префект решил просить прокуратуру
начать следствие по поводу "порчи общественных сооружений" и немедля
подписать ордер на арест Кювро, Миньо и Пьеретты Амабль.
- П...
