Хорхе Вольпи. В поисках Клингзора
страница №6
...ялся бездумно рисовать налистке бумаги.
— Я был бы признателен, если бы мне представилась возможность
ознакомиться с какими-нибудь вашими работами.
— Благодарю за любезность, лейтенант, однако полагаю, вы ехали в
Геттинген не за этим.
— Нет, конечно. — У него была киношная манера нагнетать
напряженность, выдерживая между фразами долгие, нудные паузы. — Как я и
сообщал в письме, мне нужна ваша помощь.
— Чем же может помочь вам обычный ученый-математик?
— Я здесь не для того, чтобы разговаривать с вами как с математиком...
— А как с кем? С военнопленным?
— Как с человеком, сведущим в современной научной жизни, профессор. --
Он изо всех сил старался, чтобы в его голосе слышался металлический звон и
непоколебимость. — Просто хочу послушать, что вы скажете.
• • •
— Что вам от меня надо?
— Я хочу знать, что вы думаете, хочу знать историю немецкой науки...
— Не понимаю, — поддразнил я его. — Честное слово, лейтенант, я не
уверен, что вам необходимо знать личные соображения математика-немца, чтобы
получить нужную информацию. Вы, американцы, можете делать в нашей стране
все, что заблагорассудится. Я не жалуюсь, это -реальность, с ней приходится
мириться. В этой форме и с вашими полномочиями вам открыт доступ к любым
архивам, какие есть повсюду, от Геттингена до Мюнхена. Я-то вам для чего?
— Поверьте, если бы я на самом деле не нуждался в вашей помощи, я бы
не стал отправляться в дальний путь специально, чтобы просить вас о ней, --
перешел он в контратаку. — Я хочу подчеркнуть последние сказанные мной
слова — просить вас о ней. Это не приказание, не требование. Я обращаюсь к
вам как друг, как коллега. Мне нужен кто-то, кому я мог бы полностью
доверять.
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу.
— Хотите сделать меня своим стукачом, лейтенант?
— Господи, нет, конечно! — Его волнение было искренним. — Ничего
подобного у меня и в мыслях нет! Я не собираюсь ни за кем шпионить. Просто
хочу содействовать тому, чтобы правда вышла наружу. Я пытаюсь докопаться до
истины!
Не стану отрицать, во мне пробудилось любопытство. Я заметил, как мне
показалось, блеск в глазах лейтенанта Бэкона, который пришелся мне по душе,
несмотря на самоуверенное поведение гостя. Было в нем что-то от меня, от
меня молодого: та же готовность действовать, та же юношеская
воодушевленность — чувства, которых я уже не испытывал теперь. Этот
самодовольный лейтенант Бэкон был в чем-то моим Doppelganger (Двойник),
родственной душой.
— Боюсь, я не совсем понятно изъясняюсь, — вновь заговорил он. --
Приношу свои извинения.
Эти слова прозвучали искренне и немного наивно. Он мне начинал
нравиться... Что ж, продолжайте, лейтенант Бэкон, профессор Бэкон, Фрэнк...
— Важно, чтобы мы могли полностью доверять друг другу. Понимаю, что
достичь этого не просто; наши страны слишком долго оставались смертельными
врагами.
— Вы еще не сказали, какая мне выгода от того, что я решу сотрудничать
с вами, — снова озадачил я его.
— Долгое время вы были жертвой нацистского произвола, — начал он
издалека. — Если хотите знать мое мнение, то в глубине души вам так же
хочется сотрудничать со мной, как мне с вами. Война закончилась, но это не
означает, что совершенные преступления можно оставить безнаказанными, забыть
о них. Я говорю о преступлениях нацистов против человечества. О
преступлениях против вас и других ученых. Я прошу вас стать моим проводником
на чужой для меня территории нацистского прошлого, где самому мне не найти
дороги. Несколько мгновений я обдумывал его слова.
— Ваши сомнения можно понять, — продолжил он. — А вы дайте мне
испытательный срок, и мы оба посмотрим, сможем ли работать вдвоем.
— Согласен, — решился я наконец.
Бэкон снова обозначил паузу, легким покашливанием прочистив горло. Он
был просто влюблен в театральные эффекты, в мелодраматические сцены, в
детективные романы. Я узнавал его все лучше.
— Очень хорошо, — с подчеркнутой сдержанностью произнес он. — Знаете
ли вы что-нибудь про ученого самого высокого уровня, консультанта Совета
рейха по научным исследованиям, известного под условным именем Клингзор?
Я оторопел.
— Никогда не слышал ничего подобного.
— Похоже, в Германии о нем никто понятия не имеет, — иронически
констатировал Бэкон, но я сделал вид, что не заметил сарказма. — Тем не
менее есть основания полагать, что речь идет о человеке, приближенном к
самому Гитлеру...
Ах, вот в чем дело...
— А почему это так важно?
— Еще слишком рано просить меня ответить на этот вопрос, профессор
Линкс. — Он поднялся со своего места и стал прохаживаться по кабинету, всем
видом показывая, кто теперь хозяин положения. — Сначала помогите мне
разобраться в иерархии нацистов, чтобы найти в ней хоть какие-то следы,
которые привели бы нас к этому чертову Клингзору! — Снова пауза. — Итак, я
повторяю вопрос: не доводилось ли вам когда-либо слышать об этом человеке?
Я выдал себя. И самое худшее — что он это заметил. Но я не собирался
позволить ему так просто себя раскусить. Клингзор... Сколько времени прошло
с тех пор, как я в последний раз слышал это имя? Мне уж стало вериться, что
никто никогда не произнесет его больше, что оно, как тень, как ночное
привидение, исчезнет вместе с черной полосой истории; испарится, как мираж;
вымрет, как доисторическое существо. И вот на тебе — являются прямо ко мне
и говорят: Клингзор существовал. Откуда он узнал? Ах да, Нюрнберг... Ну
конечно! Письмо пришло из Нюрнберга! У кого-то оказался слишком длинный
язык, кто-то выпустил птичку из клетки... А что же теперь делать мне?
Выложить все Бэкону? Поступить, как он просит, — указать ему тропинку,
ведущую к Клингзору? Получается, что я — не лучше других, тех, кто
ненавидит и жаждет возмездия, забывая о благоразумии. Ну и пусть, будь
по-твоему, лейтенант!
— Клингзор... Да, при мне упоминали имя Клингзор.
— Только что вы утверждали обратное!
— Я был не уверен, хочу ли впутываться...
— А теперь уверены?
— Кажется, да.
— Отлично. Слушаю вас.
— Клингзор — слишком деликатная тема в нынешних условиях, лейтенант.
Мы вступаем в эпоху мира и согласия, так нам говорят, во вся-
ком случае. Если вытащить на свет Клингзора, то за ним потянутся факты,
которые очень многих могут поставить в неловкое положение. Очень важные
персоны считают, что нужно дать возможность ранам затянуться, перестроить
Европу, превратить ее в бастион борьбы против красных; не забывайте — наш
бывший враг теперь и ваш враг... Поймите меня правильно. Взять хотя бы
бомбу; если бы русские завладели ею, это противоречило бы общим интересам,
ведь так?
— Клингзор имел отношение к бомбе?
— Клингзор имел отношение ко всему, лейтенант, — вот почему этот
вопрос непростой и опасный. Он принимал участие в слишком многих делах,
военных и научных, чтобы разглашение сейчас информации о его деятельности не
затронуло чьих-то интересов. — Для Бэкона такое заявление было полной
неожиданностью, и он не сумел скрыть удивления. — Да-да, лейтенант;
Клингзор принимал окончательное решение по бюджетному финансированию
специальных научных исследований рейха. Никто не знал его лично, однако для
всех он был ученым первого порядка, который, оставаясь в тени и вроде бы в
стороне от политики и партии, выполнял свою работу от начала до конца войны.
Как нам, ученым, хотелось знать, кто он! Он выполнял некую смешанную функцию
советника и шпиона, что требовало от него владения грандиозным объемом
информации. В сфере своей деятельности этот человек был всемогущ, за ее
пределами он подчинялся только лично Гитлеру...
Бэкон переживал слишком большое потрясение, чтобы сделать какое-нибудь
уместное замечание. Перед ним совершенно неожиданно открылась золотая жила;
теперь у него появились основания продолжать расследование.
— Дальше, профессор Линкс...
— Могущество Клингзора было огромным — до невероятности, и кое-кто
даже думал, что он в действительности не существовал, что он просто не мог
существовать. По поводу его личности ходили самые разные слухи — будто это
уловка Геббельса с целью держать под контролем всех ученых; или что имя
"Клингзор" объединяет не один десяток человек; а кто-то даже предположил,
что сам Гитлер и есть Клингзор... Но слухи оставались слухами, не больше. --
Я вдруг почувствовал утомление, произнеся столь длинную тираду. — Хотите
знать мое мнение?
— Прошу вас.
— В отличие от многих моих коллег я думаю, что Клингзор был реальной
личностью. Почему я так думаю? Да потому, что он вел себя как живой человек,
оставлял за собой след, появлявшиеся время от времени в научном мире
свидетельства его присутствия... Их было слишком много, чтобы считать
Клингзора выдумкой или плодом нашего устрашенного воображения. К сожалению,
у меня нет никаких реальных доказательств, подтверждающих мои предположения.
— Помолчав, я добавил: — Потому-то мне и не хотелось говорить вам правду,
лейтенант. Не хотелось, чтобы по моей вине вы направились по ложному пути,
руководствуясь версией без единого серьезного аргумента, свидетельствующего
в ее пользу.
Однако Бэкон, похоже, не слышал этих последних слов. Он находился в
состоянии, близком к экзальтации, даже пот выступил.
— Вы хотите сказать, что Клингзор контролировал все секретные научные
исследования рейха?
— Именно так.
— Но почему нет свидетельств его существования? Почему о нем не
говорят?
— Да, вы не увидите ни одного документа, подписанного Клингзо-ром, ни
одного отчета о его деятельности, ни одной адресованной ему записки. И уж
совсем невероятно обнаружить личное дело с фотографией. Однако это не
означает, что он не существовал или не существует до сих пор. Наоборот, я
полагаю, что такая неосязаемость является одним из признаков его присутствия
среди нас. Сама специфика выполняемых им функций требовала, чтобы он
тщательно скрывался от окружающих, это же ясно. Но есть факты, лейтенант.
Если вы скрупулезно проанализируете их, то сможете найти им объяснение,
оттолкнувшись от которого сумеете достать и его.
— Признаюсь, вы меня огорошили, профессор. Не знаю, что и думать.
— Сохраняйте спокойствие, лейтенант. Обдумайте все, а потом
встретимся, и вы мне скажете, считаете ли меня просто чокнутым или в моих
словах есть какая-то логика.
— Ох, не знаю...
— Единственное, о чем вас прошу, не сообщайте пока об этом своим
начальникам. Если я не заговорил о своих подозрениях раньше, то лишь потому,
что боялся натолкнуться на кого-нибудь, кто не обладает вашей способностью
правильно оценивать ситуацию. А ситуация такова, что, если только дело
предать огласке, можно считать, все потеряно... Включая мое будущее ученого
в Германии.
— Но откуда вы знаете, что он все еще жив? Может, он умер или сбежал?
— Я не знаю, — доверительно сказал я, — только подозреваю.
— Что ж, прикажете мне строить все расследование на одном подозрении?
— Вам решать. Я заявляю, что готов уделить вам время и предоставить
информацию, которой располагаю, с целью открыть истинное лицо Клингзора. В
обмен я выдвигаю единственное условие.
— Что в моих отчетах не будет упоминаться ваше имя...
— Именно!
— Я не могу пойти на это, профессор.
— Только так я готов помочь вам. У меня и без того слишком много
проблем. Докажите, что вам можно доверять, лейтенант! Вы сами просили об
этом.
Бэкон помолчал несколько секунд, охваченный сомнениями.
— Согласен! Вы станете моим проводником! — наконец воскликнул он,
едва сдерживая волнение. — Моим Вергилием...
Это сравнение пришлось мне по вкусу. Мы начинали понимать друг друга.
Поиски Святого Грааля
— Вы знаете, кем был Клингзор? — Что-то мне подсказывало: этот
вопрос, каким бы очевидным он ни казался, ускользнул от внимания лейтенанта
Бэкона.
— Если бы знал, не стал бы вас беспокоить.
— Вы не поняли, лейтенант. Я спрашиваю, знаете ли вы, кем был самый
первый Клингзор, из легенд...
— Скорее всего, один из героев опер Вагнера, которыми так восхищался
Гитлер, — ответил он.
Отсюда явствовало, что мифология не относилась к числу его коньков.
— Боюсь разочаровать вас, но речь идет не о герое, а о злодее. Это
-один из персонажей "Парсифаля" Вольфрама фон Эшенбаха, хотя, конечно, своей
известностью он обязан вагнеровскому "Парсифалю".
— Опере, которую, несомненно, обожал Гитлер...
— Меня удивляет, что вам надо разъяснять общеизвестные вещи. Хотя
Гитлер был очарован Вагнером, "Парсифаль" не стал его любимой оперой... Он,
так же как Ницше, считал ее слишком христианской.
— Ладно, Линкс, — впервые он обращался ко мне в подобном фамильярном
и несколько обескураживающем тоне, — расскажите-ка мне об этом Клингзоре. Я
весь внимание.
— Действие происходит, само собой, в незапамятные времена. Мы
находимся в лесу неподалеку от замка Монсальват...
— Гора Спасения, — перевел Бэкон, но я даже не обратил внимания на
эту его похвальбу своей дешевой эрудицией.
— Здесь собираются рыцари Святого Грааля, военного и религиозного
ордена. Грааль, по преданию, — чаша, которой пользовался Христос во время
последней вечери. В нее же спустя несколько дней была собрана кровь,
вытекшая из раны в его теле, нанесенной копьем римского воина по имени Кай
Касий, прозванного с тех пор Лонгином. Так вот, священной миссией рыцарей
является охрана и ритуальное почитание Грааля. В произведении Эшенбаха
Грааль не имел ничего общего с кровью Христовой, но Вагнер решает ввести в
оперу христианскую традицию; поэтому, если средневековый трубадур
рассказывает нам об обряде, имеющем языческие корни, то Вагнер превращает
его в нечто похожее на причастие.
— Разобраться довольно сложно, но я не теряю нить...
— В начале оперы мы оказываемся у ручья, возле которого видим
Гурнеманца, старейшего из рыцарей Грааля. Склонившись, он читает молитву.
Здесь используется один из типичных мелодраматических приемов, действующий
многим на нервы: старик во всеуслышание повествует об истории короля
Амфортаса.
— Таким образом о ней узнаем и мы...
— У благодетельного Амфортаса есть враг, являющий собой что-то вроде
его извращенной противоположности...
— Клингзор!
— Да, Клингзор. Оба символизируют две непримиримые силы. В течение
многих лет они противостояли друг другу, но ни один так и не сумел одержать
верх, пока, наконец, в результате многочисленных происков, демон не нашел
способ победить Амфортаса, заставив его согрешить...
— Женщина!
— Вы на редкость проницательны, лейтенант, — сказал я ему, не скрывая
раздражения. — Так оно и есть. Инструментом порока становится женщина
"жуткой красоты". В заколдованном саду Клингзора де-
вушка, "роза ада", занимается совращением Амфортаса. Потрясенный ее
красотой, он доходит до того, что вручает ей священное копье Лонгина. Та
недолго думая изменяет королю и передает копье Клингзору, который тут же
использует его, чтобы ранить прежнего владельца. С того печального дня
Амфортас медленно умирает, постепенно теряя кровь из незаживающей раны. Само
собой, его недуг излечим лишь в том случае...
— Сейчас я угадаю! — перебил Бэкон. — ...Если ему поможет юноша с
добрым сердцем, чистыми помыслами...
— Вагнер не настолько щедр, он ограничивается словом "невинный",
каковое определение, по сути дела, можно дать любому деревенскому дурачку.
На этом заканчивается рассказ Гурнеманца, и в этот момент к его ногам падает
с неба лебедь. Белизна его груди запятнана кровью из раны, оставленной
пронзившей сердце стрелой. Немедля появляется молодой охотник и предъявляет
права на свою добычу.
— Парсифаль!
— Гурнеманц укоряет его — в окрестностях Монсальвата даже твари
земные священны. На громкие причитания старца прибегает Кундри. Она --
посланница Грааля и несет с собой из далекой Арабии бальзам для лечения
раненого. Женщина просит пощады для охотника; ведь тому неведом закон,
запрещающий убивать диких животных. Старик велит юноше назвать свое имя, но
Парсифаль отвечает, что не знает его. Помнит только, что был взращен в
полной невинности своей матерью, Херцелойде. Услышав эти слова, Гурнеманц
приглашает юношу в замок на предстоящий Liebesmahl, праздник любви.
В Монсальвате все готово для проведения обряда. Рыцари Грааля, а также
Кундри и Парсифаль стоят вокруг каменного постамента, на котором установлена
Святая Чаша. Немощный Амфортас открывает Грааль в ожидании сотворения им
чуда спасения. Великолепие момента переполняет благоговением всех, кроме
бедного короля, который не перестает оплакивать свой недуг и прегрешение.
Наблюдая мучения Амфортаса, молодой Парсифаль не испытывает ни малейшей
жалости, наоборот, ему кажется, что король заслуживает эти страдания.
Гурнеманц теряет всякую надежду и приказывает Парсифалю удалиться. Этим
заканчивается первый акт.
— Слава богу! — Бэкон переигрывал. — Прежде чем перейти ко второму,
будет лучше, если мы отправимся отпить из настоящей чаши.
Затем он отвел меня в какую-то маленькую, грязную пивную неподалеку от
университета, битком набитую отпущенными в увольнение американскими
солдатами. За видавшей виды деревянной стойкой держали оборону старик бармен
и молоденькая официантка, довольно привлекательная, если не замечать ее
стрижки. Я догадался, что она здесь — главная приманка для клиентов. Бэкон
направился прямо к ней и, подмигнув, тут же заказал два бурбона. Увидев его,
девушка сделалась особенно любезной. Бэкон же просто не сводил с нее глаз.
"Ее зовут Ева, — повернувшись, проговорил он мне на ухо, --также, как
любовницу Гитлера".
Раздевшись у вешалки с военными шинелями, мы взгромоздились на высокие
табуреты у стойки бара. От стоявшей напротив плиты шло приятное тепло.
— Похожа на "жутко красивую" Кундри? — с иронической улыбкой кивнул
Бэкон в сторону официантки.
— Ну, если сменить ей прическу...
— Рассказывайте про Парсифаля и Кундри, я слушаю. — Взгляд его
блуждал от меня к бюсту официантки. — Так вы говорили, что Клингзор был
чем-то вроде демона?
— Он являлся воплощением зла или совершенства, как вам больше
нравится. Его замок располагался на большом холме, возвышавшемся над
заколдованной долиной. Впрочем, в той части света, где правил Клингзор, все
было кажущимся. Даже красота не настоящая — за ней пряталась смерть. Именно
по этой причине, как свидетельствует легенда, Клингзор кастрировал сам
себя... Да, он демон, нет сомнений, но демон бесплодный, импотент...
— Искуситель Христа в пустыне... — рассеянно заметил Бэкон, заказывая
очередные два бурбона.
— Как и полагается демону, Клингзор только обещает, но не выполняет
обещанного. Клянется открыть любовь и истину, но это ложь — он сам
бесчувственный, как камень; существо с пустой, извращенной душой. Укрывшись
в замке, он целыми днями созерцает свое отражение в огромном зеркале. Он --
Нарцисс, способный любить лишь самого себя, но должен, как ревнивый муж,
быть каждую минуту уверенным в этой любви, не спуская глаз с собственного
образа. — Я одним глотком допил содержимое стакана.
К Бэкону подошла Ева. Очевидно, им надо было договориться о цене.
— Значит, Парсифаль — его противоположность...
— Не он --Амфортас, — сухо возразил я ему. — Пораженный недугом
король — вот истинный соперник Клингзора. Именно он в центре трагедии,
человек, который умирает, потому что не может умереть. Роль Парсифаля
заключается лишь в том, чтобы нарушить существующее в мире равновесие между
добром и злом. Во всем свете есть только две магические зоны: окрестности
замка Монсальват, вотчина рыцарей Грааля, и заповедные кущи, скрывающие от
людских глаз дворец Клингзора. Парсифалю назначено стать тем, кто найдет
выигрышное завершение этой партии, в которой, казалось бы, наступил вечный
пат.
— Любите шахматы? — Бэкон наконец посмотрел в мою сторону, но тут же
опять отвернулся.
— Забросил давным-давно...
— Давайте сыграем как-нибудь, а? Мое любимое занятие в детстве!
— Сыграем, сыграем... — согласился я и вернулся к прежней теме. --
Парсифаль ни о чем не подозревает. Он воплощает в себе не добро, как раненый
Амфортас, но невинность. Он не ведает о своем предназначении и ведать не
хочет. Это новый Адам, почти варвар, не знающий о великом историческом
противостоянии, с праотеческих времен делящем Вселенную на две враждующие
половины. Именно поэтому лишь ему дано предотвратить надвигающуюся
катастрофу...
Книга вторая О динамических законах преступления
Закон I За каждым преступлением стоит преступник
Этой истине учат с древних времен, хотя очевидно, что ее современная
формулировка следует из законов движения Ньютона. Ведь что есть
преступление, если не чье-то движение, определенное действие в абсолютном
пространстве и абсолютном времени, событие, при котором одно тело выходит из
неподвижного состояния, а другое становится неподвижным — и, может быть,
навсегда?
Вот что говорит сэр Исаак: "Все тела сохраняют присущее им состояние
покоя либо равномерного прямолинейного движения, если только они не
понуждаются изменить это состояние какой-либо приложенной к ним силой". Ну
разве не прекрасное определение насилия, включая одиночные и массовые
убийства? Каин, нанося удар Авелю, тем самым впервые совершает акт
насильственной смерти и создает прецедент, основополагающий для развития
цивилизации. Не будь этого первобытного зверства, мы бы так и остались
потерянными в пещерной темноте без всякой надежды на то, что кто-то изменит
мир вокруг.
Далее Ньютон говорит: "Перемена состояния пропорциональна
обусловливающей ее движущей силе и происходит на всем протяжении прямой
линии, на которой действует эта сила". Чтобы ясно понять данную посылку,
достаточно вообразить, как пули из винтовок одного расстрельного взвода --
или тысяч и тысяч оных, — никуда не сворачивая, устремляются прямо в мишень
— грудь врага...
И наконец, английский физик пишет: "Для всякого действия имеется такое
же обратное противодействие; иначе, взаимодействия двух тел всегда равны
между собой и направлены в противоположные стороны". Не так много на свете
определений, настолько же точных и емких по содержанию. Оно описывает не
только простое перемещение, но всю происходящую в мире борьбу.
И если вы случайно набредете на обескровленный труп, на растерзанную
женщину или на еще не проветрившуюся газовую камеру, можете быть уверены --
здесь произошло столкновение двух несовместимых волеизъявлений, действия и
противодействия, чей драматизм может напугать не на шутку.
Следствие I
Так какое же преступление совершил Клингзор? Какое преступление пытался
раскрыть с моей помощью лейтенант Бэкон? Что сделал Клингзор? Зачем он вдруг
так понадобился? В чем его вина?
Закон II У всякого преступника своя правда
Тот, кто способен на убийство, воровство или предательство, никогда не
оставит попыток найти себе оправдание.
Если кто-то убивает человека — или миллионы людей, как в нашем случае,
— то убийца старается смягчить вину, выдвигая свою, оправдывающую его
версию событий; либо стремится вообще остаться незамеченным для истории,
затеряться в безымянной массе тех, о которых умалчивают. Но даже это
молчание есть его правда. Чтобы провести настоящее расследование
преступления (так же как научное исследование), надо тщательно изучить факты
и не дать обмануть себя; надо быть готовым увидеть в каждом деле признаки,
которые указывают, предполагают или разоблачают волеизъявление преступника,
отразившееся на движении мира.
Следствие II
Можно ли распознать Клингзора через его деяния? Вычислить его истинное
значение? Измерить его влиятельность? Где искать его? Мир, в котором
скрывается беглый преступник, похож на шахматную доску. Лучшего сравнения не
найти: следить за передвижениями беглеца — то же самое, что видеть
расстановку фигур в середине партии; чтобы спланировать все возможные
завершения, необходимо представить себе, каким было начало. Как искать
Клингзора? Если доказательств его существования недостаточно, то по
оставленным следам. По влиянию, оказанному им на других людей; по сломанным
веточкам на пройденном пути; по отметинам на лицах жертв, появившихся
вследствие его собственного мировоззрения.
Закон III У всякого преступника есть мотив для преступления
Видимо, следует уточнить эту посылку: только великие преступники,
истинные преступники готовы до конца отстаивать оправданность своих
действий. Цель оправдывает средства, или, другими словами, преступление — и
не преступление вовсе, но акция революционной справедливости,
перераспределение богатства, благое дело, самооборона, филантропия...
Наибольшие прегрешения совершаются во имя самых нелепых и непостижимых
понятий: раса, религия, партия, граница...
Настоящий преступник уверен, что оказывает миру большую услугу, и в
определенном смысле так оно и есть. Робеспьер, Гитлер, Ленин — вот лишь
наиболее яркие образцы длинной вереницы чистокровных представителей этой
породы, среди которых не следует сбрасывать со счетов гораздо реже
упоминаемые имена Трумэна1, Магомета и целой плеяды римских пап.Был ли
Клингзор истинным преступником? Верил ли он вместе со своим хозяином,
Гитлером, что осуществляет свои злодеяния во имя спасения человечества? Был
ли еще одним одурманенным фанатиком из тех, что маршировали в черных
мундирах с нашивками СС, готовые пойти на любые преступления ради "наивысшей
цели"? Являлся ли безукоснительным исполнителем своего долга или, как все
великие люди, "носителем веры"?
А теперь поставим вопросы по-другому. Нуждается ли Бог в мотивации,
чтобы осуществлять свои деяния? Творит ли Он благо в обмен на что-то?
Теологи отвечают на данный вопрос отрицательно. Бог есть само Благо, ему не
нужно поощрение, чтобы даровать милость.
А чем обусловлена порочность дьявола? Найти ответ на этот вопрос еще
труднее. Насколько бескорыстно строит дьявол свои греховные козни? Какую
цель преследует? Если мы решим, что зло беспричинно, то неизбежно окажемся
лицом к лицу с абсолютным ужасом: произволом. Гитлер и Сталин в качестве
второразрядных чертей не подпадают, конечно, под эту теорию. У них имелась
цель, вера в справедливость того, что они делают, и оба умерли с этой верой.
С точки зрения теологии их даже вряд ли можно отнести к категории еретиков.
А как быть с Клингзором?
МАКС ПЛАНК, ИЛИ О ВЕРЕ
Геттинген, декабрь 1946 г
Кабинет лейтенанта Бэкона находился в здании, чудом оставшемся целым и
невредимым во время бомбежек, словно авиация союзников не стала утруждаться
объектом, который и без того рухнет сам по себе. До войны здесь
располагалась типография, затем склад боеприпасов.
— Настоящий дворец по сравнению с домом, где я живу, — сказал при
виде меня Бэкон вместо приветствия.
Я засмеялся и сел на деревянную скамью, придвинутую к его рабочему
столу. Ко всему прочему, у инженерной службы, похоже, не дошли руки до
ремонта системы отопления, так как в помещении царила полярная стужа.
— Есть какие-нибудь новости, лейтенант? — спросил я дипломатично,
дрожа от холода.
— Боюсь, что нет. Все слишком туманно, профессор. — Бэкон выглядел
озабоченным и утомленным, вокруг глаз у него темнели круги фиолетового
цвета. — Слишком много разных зацепок, слишком много информации, слишком
много мест, откуда можно начать... И в этом главная проблема, поскольку
следствие по делу "Клингзор" ведется только вами и мной.
— Неужели ваши начальники не понимают, что речь идет об очень важной
работе?
— У них нет полной уверенности. Пока я не получу конкретных
результатов, они лишнего доллара не потратят. — Лейтенант с досады грохнул
кулаком по столу. — Сотни архивных документов, сотни папок, сотни
подозреваемых! Нас было около двадцати человек в миссии Alsos, мы работали
больше трех лет, чтобы собрать всю имеющуюся ин-
формацию о немецкой науке и немецких ученых. Мне предстоит перелистать
и перечитать тысячи страниц... Я прокашлялся.
— На мой взгляд, вам следовало бы испытывать удовлетворение при
наличии стольких отправных точек...
Я безостановочно потирал руки, стараясь согреться.
— Обещали наладить отопление через пару дней, — извиняющимся тоном
произнес Бэкон. — Впрочем, боюсь огорчить вас, но, как мне говорили те, кто
давно здесь работает, это им обещали еще в октябре... Итак. Вижу по вашим
глазам, профессор: у вас есть план действий.
— Как не быть, лейтенант. Начнем с того, что Клингзор существовал;
во-вторых, он был личностью незаменимой для Гитлера. Таковы два
основополагающих постулата нашей с вами теории. Все последующие гипотезы и
теоремы мы будем строить на этих двух аксиомах... Как вы знаете, лучший
способ доказать лживость какого-либо утверждения — предположить, что оно
верно; если это не так, тут же начнут возникать противоречия...
— Reductio ad absurdum (Доведение до нелепости).
— Любой уважающий себя сыщик сначала определит цель расследования, а
затем выдвинет версию. Или несколько версий, если необходимо. В нашем случае
речь идет о том, чтобы идентифицировать некоторое число подозреваемых. --
Должен признаться, роль детектива начинала мне нравиться. — Надо составить
поименный список подходящих кандидатур, внимательно изучить биографию
каждого, особенно их деятельность в период существования Третьего рейха. По
ходу расследования кого-то придется вычеркнуть из списка, кто-то останется,
так что при благоприятном стечении обстоятельств мы сможем найти нужного нам
человека и собрать против него улики. Я придумал для вас отличную легенду:
будете представляться американцем, пишущим книгу об эволюции немецкой науки
при нацистах. Так мы сможем опросить многих подозреваемых, не опасаясь их
отказа сотрудничать с нами.
— Очевидно, вы уже наметили первого кандидата.
— Могу предложить кое-что получше, — признался я, не скрывая гордости
за свою изобретательность. Важно было убедить Бэкона в обоснованности моих
рассуждений. — В обычном делопроизводстве подсудимый считается невиновным,
если не будет доказано обратное. Однако мы должны применить противоположную
систему. Виновными остаются все до тех пор, пока мы не сможем их полностью
оправдать. — Глаза Бэкона округлились. — Не поймите меня превратно, я не
предлагаю ничего противоречащего закону. В конце концов, мы не судьи, а
всего лишь сыщики. Мы же не хотим навредить кому-то.
— Что ж, прикажете никому не верить?
— За исключением одного человека, — открыл я свой главный козырь. --
Он выше добра или зла. Им восхищаются и левые, и правые; его нравственная
чистота проверена жизнью. Надеюсь, полученные от него сведения нам
существенно помогут, даже станут как бы пробным камнем. Он уже стар и
немощен, однако для нашего дела будет очень полезен, в этом я не
сомневаюсь...
— Помимо Эйнштейна только один человек отвечает подобной
характеристике — Макс Планк. Сколько же ему сейчас лет? Около сотни?
— Ну, не преувеличивайте, лейтенант: восемьдесят восемь.
— И вы думаете, что он согласится нам помочь?
— Не исключено. Должен вас предупредить, однако, что на его долю
выпало слишком много горестей за последние годы. Один из сыновей погиб на
фронте, другой был приговорен к смертной казни за участие в покушении 20
июля... Ко всему прочему, во время бомбежки его дом в Берлине полностью
разрушен.
— Да, знаю...
— Теперь он живет здесь, в Геттингене. Его одолевает серьезный недуг,
и, по словам самого Планка, ему на этом свете делать больше нечего.
— А значит, если я вас правильно понял, времени терять нельзя. За
работу, профессор! Я отдам распоряжение, чтобы нам организовали встречу.
— Это не совсем удобно, как мне представляется. Лучше, если мы нанесем
ему визит в качестве коллег, последователей. Предлагаю следующее: дайте мне
день-другой, и я попытаюсь договориться, чтобы он нас принял. Если мне не
удастся, тогда подключитесь вы.
Назавтра мы вновь встретились в кабинете Бэкона. Единственным
новшеством в нем была покоящаяся на письменном столе папка коричневого цвета
с личным делом Планка. Бэкон принялся читать громким голосом:
СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА 322-F ПЛАНК, МАКС
ALSOS 170645
Макс Планк родился i8 апреля 1858 года в городе Киль, земля Гольштейн,
в семье юристов и теологов. Поступив в Мюнхенский университет, он вскоре
перевелся в Берлин, в Университет имени Фридриха Вильгельма, где и получил
основное образование, а в 1889 году — должность профессора. В 1912 году
занял одно из двух кресел непременных секретарей Прусской академии наук. В
1913 году стал ректором Берлинского университета. По окончании Первой
мировой войны ему поручили руководить Чрезвычайным фондом поддержки немецкой
науки, задача которого заключалась в финансировании большинства научных
программ страны. С 1930 года являлся президентом Общества кайзера
Вильгельма. Лауреат Нобелевской премии в области физики 1915 года за свои
работы по теории "абсолютно черного тела".
Планку удалось отыскать новую универсальную константу. Благодаря
"постоянной Планка" (обозначаемой буквой К) стало известно, что энергия
распространяется не в каких-то неопределенных количествах, а постоянными
величинами, целыми кратными h. Эти "пакеты" энергии Планк назвал квантами.
— Уж не вы ли составляли эту служебную записку? — воспользовавшись
паузой, отважился спросить я.
Бэкон слегка вздрогнул от неожиданности:.
— Честно говоря, не помню, но по стилю не похоже. Знаю, что
терминология не самая верная, однако БСИ поставило задачу отредактировать
текст так, чтобы поняли даже военнослужащие.
— Звучит, будто краткая энциклопедия немецкой науки для широкого круга
читателей, — сказал я в шутку. — Вы могли бы специализироваться в области
популярной литературы.
Бэкон заметно обиделся на мое замечание.
— Продолжайте, лейтенант!
Политические симпатии Планка никогда не были на стороне демократии. Он
— один из тех ученых, кто подписал послание общественности в поддержку
кайзера во время Первой мировой войны. Позже, несмотря на свою оппозицию
демократическим преобразованиям, Планк проявил готовность сотрудничать с
только что родившейся Веймарской республикой. (Среди немецких физиков только
Эйнштейн открыто выступил в ее поддержку.)
Когда нацисты заполучили власть, перед Планком встал все тот же больной
вопрос — следует ли ему активно противодействовать новому правительству?
Для него, как и для большинства ученых, наука имела наиглавнейшее значение.
К ней нельзя примешивать политику; научные исследования должны продолжаться
независимо от политической окраски правящего в стране режима. Именно поэтому
Планк даже не задумывался о том, чтобы покинуть Германию, хотя творимый
нацистами произвол становился все более очевидным.
На протяжении всего периода существования Третьего рейха Планку
приходилось так или иначе уживаться с нацистами, чтобы располагать хоть
какой-то независимостью. Однако фюрер и его команда испытывали все большее
желание взять под свой личный контроль научную жизнь страны. Планк даже
специально встречался с Гитлером, чтобы обсудить возникающие в связи с этим
проблемы, хотя их беседа не привела к какому-либо практическому итогу.
Пользуясь своим влиянием, он пытался не допустить увольнения многих
ученых-евреев в соответствии с "законом о реорганизации государственного
аппарата", но без особого успеха. Позиции Планка в Академии наук начали
ослабевать, особенно после принятия в ее члены таких приверженцев
нацистского режима, как Людвиг Бибербах и Теодор Вален (Людвиг Бибербах
(1886--1982) и Теодор Вален (1869--1945) — немецкие математики). В 1938
году, в результате прямого вмешательства руководства министерства
образования рейха (REM), Валена избирают президентом Академии. Планку к тому
времени исполнилось уже восемьдесят лет.
— Сил моих больше нет сидеть в этом холодильнике! — воскликнул я. --
Без печки здесь не выжить! А я напоследок хочу вас приятно удивить,
лейтенант. Максу фон Лауэ удалось уговорить Планка принять нас ненадолго. В
пятницу в полдень.
Пожав ему руку на прощание, я поспешно спустился по лестнице наружу.
Потом, уже спокойнее, пошел прочь от этого места, поглядывая на висящие с
оконных карнизов сосульки. День стоял серый и морозный, и больше всего на
свете мне хотелось выпить стаканчик хорошего подогретого вина.
На часах не было и семи, а уже стемнело, над городом нависла
грязно-серая мгла. В тусклом свете уличных фонарей призрачными казались
почти безлюдные улицы, по которым Бэкону предстояло добираться до дома, куда
его поселили. По вечерам он частенько заходил на пару часов в свой любимый
бар, флиртовал там с официанткой Евой, пока не надоедало. Но сегодня
лейтенант направился, никуда не сворачивая, к себе на квартиру, решив лечь
спать пораньше.
В самом безрадостном настроении поднялся Бэкон по ступенькам лестниц
неубранного подъезда. Здесь было даже хуже, чем в нежилой коробке бывшей
типографии, где располагался его кабинет; здание подверглось серьезным
разрушениям во время бомбежек, но, несмотря на это, в уцелевших квартирах
ютились десятки семей. Замешкавшись, обшаривая карманы в поисках ключей от
квартиры, лейтенант вдруг столкнулся с молодой женщиной, несущей на руках
ребенка. В темноте он не заметил их приближения, погруженный в свои мысли.
— Простите, ради бога, я его не ушиб? — поспешно извинился он,
поддерживая женщину под руку.
— Нет, ничего, — прозвучало в ответ. — Даже не проснулся...
— Позвольте, я помогу. — Он проводил женщину по коридору до двери
квартиры.
Она с трудом отперла замок, быстро вошла и положила ребенка в кроватку.
Бэкон продолжал стоять в дверях и смотреть, будто впервые в жизни видел мать
вместе с сыном.
— Спасибо, — повернувшись к нему, сказала женщина и, помолчав,
добавила: — Меня зовут Ирена.
— Фрэнк. — Бэкон смущенно пожал протянутую руку. Ирена смотрела ему
прямо в глаза.
— Надо идти... Иоганн проснется... — сказала она и закрыла перед ним
дверь.
Макс Планк походил на привидение из девятнадцатого столетия, дожившее
до современности. Кожа на его лице напоминала пожелтевший пергамент,
испещренный письменами морщин, оставленных бременем знаний, невысказанной
болью и гневом безысходности. Воспитанный в славные времена империи кайзера
Вильгельма, достигший зрелости, когда шла великая война, и состарившийся в
период Третьего рейха, Планк, казалось, олицетворял сам дух Германии,
неоднократно растоптанный и каждый раз возрождающийся из пепла.
Вопреки всем пророчествам Планк продолжал жить; ему удалось пережить
своих сыновей, да и миллионы других немцев, погибших на полях сражений двух
мировых войн или в концентрационных лагерях. Несмотря на постигшие его
разочарования и горечь потерь, нужду и одиночество, он сохранял душевную
твердость, являя соотечественникам один из немногих примеров, вселяющих в
них надежду на лучшее будущее. В 1946 году для большинства немцев Планк
служил напоминанием о другой Германии — 1ермании разума и науки, которая
существовала наряду с Германией жестокости и произвола, той, что в конце
концов утратила свое превосходство и уничтожила саму себя.
В Геттингене на Планка смотрели как на сказочную птицу Феникс. Пока он
есть, существует и возможность привести в порядок громадное разоренное
гнездо немецкой науки. Планк возрождал веру в разум од-
ним своим существованием, простым бессловесным присутствием. Он --
капитан, потонувший вместе с кораблем, но все еще способный помочь спасти
его, поднять со дна океана.
— Благодарю, что согласились принять нас, — начал я разговор. Планк
сидел в широком кресле с отсутствующим видом, закутанный в пледы, как
больной ребенок с высокой температурой.
— Говорите громче, он глухой на левое ухо, — предупредила экономка,
которая ухаживала за ним круглосуточно.
Мы уселись на стулья, которые захватили с собой из столовой. Рядом с
маленькой гостиной располагался кабинет, хотя, очевидно, никакой потребности
в нем уже не было. Главенствующее место здесь занимал длинный письменный
стол красного дерева, чистый и прибранный, без всяких признаков
использования его по назначению, словно приготовленный для отпевания
покойника. На комоде стояли многочисленные фотографии в рамках; среди них
наверняка был портрет казненного сына Планка. На окнах — плотные льняные
занавески, которые не препятствовали дневному свету и в то же время смягчали
его, делая безболезненным для слабых глаз хозяина.
Хотя Планк уже давно не выходил из дома, на нем был строгий черный
костюм и галстук. Воспитание не позволяло ему встретить нас в домашнем
халате. Несмотря на производимое им впечатление одинокого, забытого всеми
старика, он был чисто выбрит,, отчего его седые усы резко выделялись и
казались птичкой, сидевшей на верхней губе.
— Чем могу быть полезен, господа? — В голосе прозвучали твердые,
деловые нотки. — Хотите чего-нибудь выпить? Может быть, кофе? У нас ведь
есть кофе, Аделаида?
— Да, господин профессор, — подтвердила та.
— Спасибо. — Бэкон явно нервничал. Его пальцы сжимали блокнот и
карандаш с такой силой, что хватило бы расколоть грецкий орех.
Аделаида вышла. Бэкон назвал себя. Нетвердым голосом он поведал Планку,
что окончил Принстонский университет, рассказал об Эйнштейне и фон Неймане и
о том, как глубоко взволнован возможностью познакомиться с великим ученым.
— Профессор Бэкон пишет монографию о современной немецкой науке,
включая период, охватывающий несколько последних лет, — вмешался я. — У
него возник ряд вопросов, и он рассчитывает на вашу помощь.
Воцарилось долгое молчание. Нам обоим подумалось, что Планк нас просто
не слышал.
— Я давным-давно ничего ни о чем не знаю, — раздался вдруг смешок
Планка, потом он чихнул, отчего все его тело сотряслось. — Я — как
Сократ... Так что вы хотели?
— Хотя моя работа не носит строго научного характера, профессор, --
Бэкон передал мне блокнот и карандаш, знаком попросив делать заметки, — я,
тем не менее, применяю в ней научные принципы... Это прежде всего --
исследование... Я разрабатываю гипотезу, провожу опыгы, проверяю результаты
экспериментов, формулирую теоретические выкладки... Только в данном случае
теория рассматривает не физические явления, а — как бы это поточнее сказать
— человеческие отношения; это — теория истинности некоторых событий, и она
не исключает 1риемов научного исследования...
"Что за галиматью он несет?" — мысленно изумился я, но вопреки моим
предположениям увидел, что Планк слушает его с живым интересом.
— Кажется, я вас понимаю, — сказал старый физик, поигрывая краем
клетчатого пледа. — Наука чем-то похожа на религию. И та и другая с
достаточной последовательностью стремятся к чему-то постоянному. Основная
трудность, с которой сталкивается религия, заключается в том, что ее призыв
требует преданности души, — Планк улыбнулся, — то есть веры. А в условиях
нынешнего всеобщего скептицизма такой призыв не получает отклика.
— Вы полагаете, что наука сможет заменить религию для человеческой
души?
— Не для скептически настроенной души, поскольку наука, как и религия,
требует веры. Любой, кто серьезно занимался научной работой, знает, что над
входом в храм науки начертано: Верую. Нам, ученым, не обойтись без веры.
Любой, кто занимается обработкой серии результатов, полученных в ходе
экспериментального процесса, словно приближается к осмыслению божественного
образа искомой им религии.
Я не знал, что и думать; не понимал, куда клонит Планк, или это Бэкон
завел его неизвестно куда своими рассуждениями.
— Вы хотите сказать, что научные гипотезы следует отнести к атрибутам
вероисповедания?
— Несомненно! — Глаза Планка сияли, будто слова, слетающие с его
высохших губ, вселяли в него новую жизнь. — Умение мыслить само по себе не
может содействовать прогрессу. Время от времени организационная система
мыслительной деятельности терпит крах, и тогда наступает необходимость
использовать другую систему... Сочетание мыслительных качеств и веры
является обязательным для достижения успеха...
— Значит ли это, что я должен доверять своей интуиции? — с
ошеломленным видом спросил Бэкон. — Что моя вера должна играть доминирующую
роль в процессе экспериментирования и упорядочения?
— Наука не в силах в одиночку раскрыть загадочную суть естества по той
простой причине, что мы сами являемся частью естества, а потому и тайны,
которую хотим раскрыть. — Планк закашлялся, потом продолжил: — Посредством
музыки, различных видов искусства мы тоже пытаемся в определенной степени
понять или хотя бы отобразить эту тайну. На мой взгляд, чем совершеннее
становятся произведения искусства, тем гармоничнее наши отношения с
естеством. Наука же в данной сфере служит нам одну из своих величайших
служб.
Бэкон помолчал несколько секунд, размышляя. Я же по-прежнему был занят
тем, что делал пометки в блокноте.
— Естество не перестает преподносить нам сюрпризы, — наконец
осторожно продолжил Бэкон. — Наука помогает нам познавать его, но иногда ее
помощи недостаточно... Всегда есть что-то, чему не находится объяснения.
— Да, — согласился Планк. — Мы то и дело сталкиваемся с
иррациональным. В противном случае мы бы не смогли верить. Как говаривал мой
старый друг Эйнштейн, никто из нас не был бы ученым, если бы не знал, что
мир существует на самом деле, но знание это не вытекает ни из одного
известного умозаключения. Данное понятие принимается за
истину без доказательств и, по сути, является верой! Верой
метафизической...
— Правильно ли я понимаю, — перебил Бэкон, — я верю, что есть нечто
в окружающем мире, подлежащее изучению; тайна, которую надо раскрыть, --
этого достаточно?
— Да, если выбрана соответствующая методология исследования. Если вы
верите, что какая-то область действительности нуждается в изучении,
руководствуйтесь этой верой на пути к решению проблемы. Весьма вероятно, что
вы не достигнете цели и потерпите неудачу, но такое случается с учеными не
впервые. Если вы по-прежнему верите в существование непознанного, начните
заново, найдите другой подход... По большому счету, все великие открытия
делались подобным образом.
Планк, похоже, совсем выдохся, но выглядел довольным. Ему, видимо,
надоели вечно сочувствующие посетители; он только и ждал, чтобы кто-то
пришел и поговорил с ним о чем-нибудь по-настоящему интересном.
— Но скажите, — продолжил Планк, — во что верите вы? Какова цель
вашего исследования?
Бэкон как-то сник и потускнел, словно ему казалось недостойным заводить
речь о причине нашего посещения после столь высокой теоретической дискуссии.
Он посмотрел на меня, будто ища поддержки; я лишь слегка кивнул головой,
мол, давай.
— Клингзор.
Воцарилось молчание — необъятное, хмурое, роковое. Вот мы и у цели,
хоть я никак не ожидал, что Фрэнк вот так просто выпалит это слово.
— Я вас не понимаю.
— Вы знаете, кем был или является человек, которого называли Клингзор?
— Наш собеседник хранил молчание. — Это и есть то, что меня интересует. Я
верю --за этим именем скрывается тайна, нечто весьма важное, требующее
расследования. И рассчитываю на вашу помощь.
Лицо Планка приобрело землистый цвет. Приступ кашля не давал ему
сказать ни слова.
— Аделаида! — только и сумел выкрикнуть он. — Лекарство, пожалуйста!
Вошла экономка с флакончиком и ложкой в руках, накапала в нее лекарство
и сунула профессору в рот. Прежде чем удалиться, она бросила на нас
недовольный взгляд.
— Прошу прощения, в последнее время я не очень хорошо себя чувствую.
— Планк снова закашлялся. — Боюсь, нам придется продолжить беседу в другой
раз. Еще раз прошу прощения.
— Пожалуйста, профессор, ответьте на мой вопрос! Вы знаете, кто такой
Клингзор?
— Вы упомянули зловещее имя, сударь. — Голос Планка звучал глухо. --
Если нет категорической необходимости, я бы предпочел не говорить о нем...
Вот оно! Старик Планк подтвердил мои подозрения!
— Это чрезвычайно важно, — не уступал лейтенант. На лице .Планка
появилась болезненная гримаса.
— У меня с ним связаны слишком горестные воспоминания. И, откровенно
говоря, мне не хотелось бы...
— Почему-то никому не хочется! Но почему, профессор? -Я объяснял
лейтенанту... — опять пришлось вмешаться мне. — Говорил ему, что речь идет
лишь о слухах, не больше... Планк недоуменно посмотрел на меня.
— Если профессор... Линкс... сказал вам все, что знает, то для чего
понадобился я?
— Такова методика научного исследования, профессор. Мне нужно
подтверждение...
— Подтверждение? Чего?
— Что Клингзор существовал — или существует... Планк снова погрузился
в молчание.
— Как возможно подтвердить подобное, мой юный друг? Вы, например,
смогли бы доказать мне свое существование? Убедить меня каким-либо образом,
что вы действительно находитесь здесь, в этой комнате, сидите напротив и не
даете мне покоя своими вопросами? А вдруг виновато мое старческое слабоумие
и вы мне просто мерещитесь? Я слишком стар, чувства обманывают меня...
— Профессор...
— Как я могу подтвердить чье-то существование?
— Вы сами говорили...
— Говорил, говорил! — на ...
