Роберт Джордан. Возрожденный Дракон
страница №2
...сыпая проклятиями толчки боли,идущие от запястья, рыцарь поднялся на ноги.
Дверь распахнулась, и в зал вкатил свое брюхо Шарбон с корзиной в
руках. Он замер, уставившись на Карридина.
- Заждались меня, хозяин мой, да? Уж вы простите мне отлучку, хозяин, я
ходил покупать фрукты для вас...
Неповрежденной своею левой рукой Карридин выбил из рук Шарбона нелепую
корзинку, пустив убогие зимние яблочки раскатываться по коврам на полу, и
наотмашь, тыльной стороной ладони, отвесил слуге по физиономии звонкую
оплеуху.
- Простите! Извините меня, хозяин! - шептал Шарбон.
- Подать немедля бумагу, перо, чернила! - рычал Карридин. -
Пошевеливайся, остолоп! Мне нужно написать новые приказы!
Но какие приказы, Какие. Не чуя под собой ног, колобок Шарбон катался
по залу, поспешая исполнить указания хозяина. Карридин же не мог оторвать
взгляд от рубцов и линий на полированной столешнице, не в силах унять
сковывающий его страх.
И будет пред ним множество путей, и никому не дано знать его имя, ибо
рожден будет он среди нас многажды, во многих обличьях, как был он рожден
прежде и как всегда будет, и так бесконечно. Пришествие его подобно будет
лемеху плуга, взрезающего пашню, переворачивающему жизни наши, снимая нас с
мест, где покоились мы в забвении и безмолвии. Разрушающий узы;
кующий цепи. Созидающий будущее;
размывающий предначертанность рока.
Из "Комментариев к Пророчествам о Драконе" Джурит Дорине. Правой Руки
Королевы Алморен. 742 г. П. Р., Третья Эпоха
ГЛАВА 1. Ожидание
Колесо Времени свершает свои круги, наступает новая эпоха, а прежняя
уходит, оставляя в памяти людей свои деяния, из коих расцветают легенды.
Легенды упрощаются, их уже называют сказками, но и сказки давнего времени
меняют • свой лик, когда породившая их эпоха приходит в новых лицах.
Пришел срок - и на арену жизни выступила эпоха, которую одни называли
Третьей, другие - давнишней, но возродившейся, - тогда-то в Горах Тумана и
разбушевался вихрь. Нельзя именовать эту бурю началом чего-то инако
живущего. Колесо Времени, замыкая круги, не ведает, где начало и где конец
одного круга. Но в ту пору и впрямь родилось новое.
У подножия гор, на просторах долин, голубых в тумане утра, ветер
пустился в разгул. На долах, где шумели вечнозеленые леса, он блуждал и
слабел, но другие пустоши, еще голые, лишь собирались породить зелень трав и
дикие гвоздики. Долгим воем ветер оплакивал погребенные песками руины,
памятники неизвестно кому, забытые людьми так же, как их творцы. Буран
стонал на перевалах, в расщелинах между скалами, убеленными снегом, не
таявшим никогда. Плотные облака прилипали к вершинам гор, такие же белые,
как снег, и сливались с возвышенностью.
В предгорьях зима миновала или уже уходила, но здесь, на высотах, она
будто вцепилась в каждый камень, обшивая вершины белыми заплатами.
Вечнозеленые деревья и кустарники уже не боялись обнажить иголки, листочки,
а у обычных деревьев-простаков ветви оставались голыми, они чернели на фоне
скал и спящей почвы. И не было слышно голосов - лишь дуновение ледяного
ветра над снегами и камнем. Вся земля, казалось, чего-то ожидает. Чего?
Что-то должно взять ее за живое, вернуть к жизни...
Перрин Айбара завел своего коня в чащу кустов болотного мирта и сосен и
привязал узду к стволу. Он повел плечами и поплотнее закутался в плащ,
подбитый изнутри мехом, - настолько уютно, как привык устраиваться воин,
таскающий на поясе топор с лезвием- полумесяцем, не выпуская из рук длинный
лук. В тот самый день, когда выковал мастер Лухан сей добрый топор с вечно
холодной сталью, Перрин ему качал мехи. А нынче в пути ветер вздувал плащ
Перрина, отбрасывая с его головы капюшон, приглаживая лохматые кудри, и
пронизывал воина насквозь, но Айбара только пошевеливал пальцами, согревая
ноги, да поеживался, не покидая седла, и раздумывал он вовсе не о погоде. Не
выпуская из виду пятерых своих спутников, он старался понять, донимает ли их
холод. Ибо послан отряд был не для ожидания, но для чего-то большего.
Конь Перрина, по кличке Ходок, пофыркивал и задирал голову. Ходока,
жеребца мышастой масти, с едва заметным серебряным блеском на шерсти, Айбара
прозвал так за быстроногость, но в те минуты на дороге конь словно бы
чувствовал раздраженность всадника, его нетерпение. Устал я от бесконечного
ожидания. Морейн держит нас всех, будто клещами. Да спалит тебя Свет. Айз
Седай. Ну когда же кончится это ожидание?
Перрин бездумно потянул в себя воздух. Дорожный дух был смешан с
лошадиным ароматом, но еще доносился запах людей, острого человеческого
пота. Кролик едва успел дать петлю меж двух берез, всего мгновение назад, и
страх вновь его подгонял, так что лиса- охотница не сумела догнать добычу.
Но вдруг юноша сообразил, что делает, и одернул себя. На таком ветру лучше б
у меня нос заложило. Очень бы ему хотелось сейчас заполучить насморк. И я бы
не позволил Морейн излечить меня от него.
Вдруг у него словно защекотало что-то в затылке. Но верить ощущениям не
хотелось. И спутникам своим он ничего не сказал.
С Перрином по дороге двигались по-прежнему пятеро всадников, короткие
луки их были наготове, и все пятеро строго взирали на небосклон да на склоны
гор, поросшие редким лесом. Думалось, будто эти пятеро не чувствуют ветра,
что раздувает их одежды, точно флаги. Над плечом каждого из них виднелась
рукоять двуручного меча, продетого сквозь разрез в плаще. Глядя на их гладко
выбритые головы с узлами волос на макушках, Перрину становилось еще
холодней. Но для них, пятерых, нынешняя погода казалась обыкновенной,
весенней. На самой прочной наковальне мира из них выколотили всю
чувствительность. Шайнарцы из Пограничных Земель славились твердостью, они
жили на самом пороге Великого Запустения, где набеги троллоков могли
повторяться чуть не каждую ночь, где даже купец или земледелец по-солдатски
владели мечом и луком. Но пятеро всадников были не пахарями, а солдатами
чуть ли не с самого рождения. Нередко удивлялся Айбара тому, с каким
уважением все пятеро воителей выслушивали его распоряжения, вполне признавая
его командиром. Будто они полагали, что ему дано особое право, некое знание,
для них закрытое. Или, может быть, они - просто мои друзья? - спрашивал он
себя не совсем искренне. Ни один из пятерых не был столь высок ростом, как
Перрин, и ни один не был так же крепок сложением. Годы работы подмастерьем в
кузнице развили в нем неуемную силу, развернули плечи, сделав Перрина чуть
ли не вдвое крупней всякого воина. Но шутки пятерых шайнарцев, проходившихся
по поводу его юного возраста, заставили Айбара ежедневно брить себе щеки,
чтобы спутники умолкли. Шутки друзей все же нередко насмешливы. Ему бы очень
не хотелось вновь стать мишенью для шуточек, чего не миновать, коли Перрин
упомянет о своем ощущении.
Внезапно Перрин с растерянностью вспомнил, что на его наблюдательность
спутники надеялись и в эту секунду. Он проверил, наготове ли стрела,
наложенная на его длинный лук, и обратил взгляд вниз, на пространства
долины:
она начиналась в западной стороне и, медленно распахиваясь вширь,
исчезала из поля зрения. Земля ее была покрыта широкими и узкими полосами
снега, последними следами зимы. Деревья там, внизу, истерзанные ветрами, все
еще тянулись к небу голыми, заледеневшими в мороз ветвями, но высились и
вечнозеленые сосны, болотный мирт, ели и остролист. А вдоль предгорий
поднимались тенистые леса;
на склонах гор, как и в оврагах долин, они могли дать укрытие любому,
кто умел им воспользоваться. Но без крайней необходимости здесь в леса не
ходили. Рудники были разбросаны в дальних южных краях, либо на севере края,
еще дальше; местный же люд истово веровал, что на Горах Тумана каждого
подстережет неудача, а потому не следует заходить в лес, коли возможно того
избежать. Глаза Перрина сверкали отполированным золотом Зуд вонзился ему в
затылок.
Нет, ни за что!
Он мог бы отсечь это зудящее ощущение, но сосущее ожидание все равно не
исчезло бы. Перрин будто балансировал на самом краю обрыва. Словно все
замерло на грани. Перрин гадал, нет ли чего нежеланного в окружающих горах.
Наверное, есть способ проверить. В таких краях, где человек появляется раз в
сто лет, несомненно, раздолье волкам. Но прежде чем мысль о волках успела
обрести форму, он безжалостно задавил ее. Лучше быть в неведении. Лучше
гадать, чем так. узнать. Как бы мало шайнарцев ни было, но каждый день в
округе разъезжали разведчики. Если бы тут что-то было, дозорные заметили бы.
Моя кузница здесь, - сказал себе Перрин, - и здесь отбивать молотом поковку
должен я. А они пускай раздувают пламя у собственных наковален.
Дальнозоркий Перрин Айбара первым заметил силуэт всадника, скачущего из
Тарабона. Но и для него воин был разноцветным комком, который лошадь несла,
петляя меж дерев, далеко-далеко, то открыто, то незаметно. А лошадка-то
пегая! - сказал себе Перрин. - И явился всадник как раз в срок!
Он уже собрался оповестить о ней своих спутников - то была, верно,
женщина, как и все прежние встреченные на этой дороге, - но Масима вдруг
бросил хрипло:
- Ворон!
Точно проклятье выкрикнул.
Перрин тут же окинул взглядом небо. Не более чем в сотне шагов справа
над вершинами деревьев кружила ширококрылая птица. Такие хищники не брезгуют
поднять с наста какую-нибудь дохлятину или слопать мышь; может, и эта просто
вылетела за пропитанием, но Перрин не имел права допустить даже малейшей
возможности, что их обнаружат. Похоже, ворон пока не заметил отряд, но
приближающийся всадник скоро окажется у птицы на виду. Едва Перрин увидел
ворона, он вскинул лук, натянул тетиву - оперение стрелы к щеке, к уху, - и
отпустил, все одним плавным движением. Юноша ухватил слухом хлопанье тетивы
справа, свист стрелы слева, но следил, не отрываясь, за чернокрылым. Едва
стрела Перрина пронзила ворона, с неба обрушился густой дождь дегтярных
перьев, а когда птица упала на землю, в воздухе промчались еще две стрелы.
Луки пятерых бритоголовых были уже снова натянуты, шайнарцы всматривались в
небеса:
не летел ли с вороном напарник?
- Нес ли ворон кому-то сообщение, - проговорил Перрин, - и не увидел
ли... тот... то же, что видел ворон?
Говорил Перрин как бы сам с собой, но на сей раз Раган, самый молодой
из шайнарцев, то есть старше Перрина лет на десять, неожиданно ему ответил,
накладывая другую стрелу на свой короткий лук:
- Он все доносит. Обычно Получеловеку. - В Пограничных Землях за
воронов полагалось вознаграждение, никто не смотрел на ворона как на
заурядную безобидную птицу. - Свет, мы все погибли бы, не добравшись до этих
гор, если бы Губитель Душ видел все, что видят вороны.
Голос Рагана звучал с непредвзятой легкостью: шайнарец говорил о делах
для него каждодневных, привычных.
У Перрина свело плечи, и его пронзила дрожь - но не от холода, - а в
затылке у него кто-то бросил вызов надвигающейся на Айбара смерти. Проклятие
Душ... В разных странах его именуют по-разному: Проклятие Душ или Терзатель
Сердец, Повелитель Могилы или Владыка Сумерек, Отец Лжи или просто Темный, -
все для того, чтобы не назвать его истинным именем, не привлечь к себе его
внимания. Темному часто помогали вороны и вороны, а в городах - крысы. Из
колчана за спиной Перрин вытянул еще одну стрелу; острие у стрелы было
широким, ужасающе широким.
- Стрелка у тебя не короче, чем дубинка, - сказал Раган, не скрывая
восхищения. - Но не станешь же ты выпускать ее в полет? Не хотел бы я видеть
рыцаря, в которого она вонзится!
У шайнарцев были легкие доспехи, обычно скрытые под простыми куртками.
Но перед сражением они облекали себя и своих коней в тяжелую броню.
- Слишком длинна для стрельбы с лошади, - пробурчал Масима. Шрам -
треугольник на темной его щеке, искаженной усмешкой, - усиливал
презрительный оскал его лица. - Добрый панцирь на груди воина остановит и
стрелу с трехгранным острием, ежели не пустить ее с пяти шагов. А коли
первый твой выстрел не поразит его, враг намотает твои кишки себе на локоть!
- Вот именно, Масима! - Раган уже немного расслабился, видя в небе лишь
пустоту. Ворон, уже убитый, был, видно, одиночкой. - Но с этим двуреченским
луком, готов об заклад биться, тебе незачем так близко подходить.
Масима открыл было рот, но...
- А эти двое никак не устанут чесать погаными своими языками! - гаркнул
Уно. По левой стороне лица, где глаз был вышиблен в бою, сквозил вниз
длинный шрам, и лицо Уно казалось свирепым даже на шайнарский вкус. На пути
по горным оврагам в эти осенние дни он постоянно прикрывал пустую глазницу
шерстяной повязкой. Намалеванный на ней хмурящийся глаз, свирепый,
огненно-красный, отбрасывал, как пушинку, простецкий взгляд собеседника. -
Если не под силу вам не отвлекаться на всякую ерунду, то поглядим, может,
треклятая караульная служба сегодня вас охолонит маленько! - пригрозил Уно.
Раган и Масима под взглядом его красного глаза потупились. Он отругал
обоих еще и авансом, но едва повернул коня к Перрину Айбара, голос его стал
мягче:
- И ты все еще никого не видишь? Говорил он не столь официально, как
стал бы обращаться к командиру, поставленному над Уно королем Шайнара или же
Лордом Фал Дара, но все же умел дать понять Перрину, что готов исполнить
любое его приказание.
Зная о зоркости Перрина, шайнарцы ее принимали просто как данность, как
цвет его глаз, волос, кожи. Не зная и наполовину, как складывалась его
судьба, они как должное принимали Перрина Айбара таким, каким он к ним
пришел. А вернее - таким, каким они его представляли. Они, вероятно,
одобряли все, что видели, и таким, как видели. Твердили, что мир постоянно
меняется. Что все подвержено вращению желаний и обновлению. Если же глаза у
кого-то имеют некий невиданный прежде цвет, разве может сей факт иметь
собственный смысл?
- Она все ближе к нам, - сказал Перрин. - Вы увидите ее вот-вот. Вон
там, левее...
Он указал направление рукой, и Уно тут же подался вперед, так и
прицелившись прищуренным единственным глазом, а через минуту с сомнением
покачал головой:
- Проклятье, там, внизу, что-то движется! Кто-то из пятерых согласился
с ним и кивнул, бормоча что-то себе под нос. Уно бросил на них взгляд своего
одинокого глаза, и они принялись заново изучать горы да небеса.
Перрин неожиданно догадался, отчего далекая всадница разряжена столь
пестро. На ней ярко-зеленая юбка выглядывала из-под огненно- алого плаща.
- Она из бродяг, из Народа Странников, - проговорил он обескураженно.
Никто, кроме бродяг-Лудильщиков, по собственной воле не стал бы
облачаться в наряды столь броских расцветок, а уж в таком причудливом
сочетании - только они.
Очень разных женщин приходилось его отряду встречать на пути, а иногда
сопровождать по горным тропам: нищенку в лохмотьях, что пробивалась пешком
сквозь снежную бурю; и довольную судьбой купчиху, которая тянула за повод
лошадок, нагруженных товарами; и надменную леди в шелках и меховых шубах,
поводья лошади которой были украшены красными кистями, а седло поблескивало
золотым орнаментом. Проводив женщину-нищенку, они вручили ей наполненный
серебром кошелек, - да и многовато в него всыпали серебра, подумал Перрин,
но промолчал. Не мог он знать, что очень скоро гордая леди подарит им за
подмогу кошелек, набитый доверху уже не серебром, а золотом. Женщины со
всевозможных ступеней общества, все поодиночке, из Тарабона, из Гэалда-на,
даже из Амадиции. Угораздило же теперь столкнуться с дамочкой из Туатаан.
- Это что же, распроклятая Лудильщица? - проревел Уно. Не смолчали и
остальные, не в силах скрыть свое изумление.
Раган покачал головой, и хохолок волос у него на макушке качнулся.
- Не может быть, чтоб Лудильщица тут была замешана. То ли она не
Лудильщица, то ли не та Лудильщица, которую нам должно встречать, - молвил
воитель Раган.
- Опять Лудильщики! - пробурчал Масима. - Трусы они, и больше никто!
Глаз Уно стал уже, чем дыра в наковальне. Учитывая второй красный глаз,
нарисованный на его зеленой повязке, он имел вид злодея из злодеев.
- Трусы, ты говоришь, Масима? - переспросил он вежливенько. - А если бы
сам ты был бабой, осмелился б ты прискакать сюда в одиночку и невооруженный,
как червяк?
Что всадница безоружна, все уже знали, - веря, что она и впрямь из
народа Туата'ан. Масима презрительно молчал, но шрам на лице у него
распрямился, как перед боем, и стал бледным.
- Да спалит меня Свет, если я на такое отважусь - одному выйти на путь.
- Раган усмехнулся. - И пусть я сгорю, если бы у тебя на это хватило
мужества, Масима!
Запахнув поплотнее свой плащ, Масима вглядывался в небеса с притворным
усердием.
- Свет ниспослал, чтоб проклятый пожиратель падали был тут всего один!
- пробормотал Уно.
Лохматая кобылка, пегая с белизной, медленно приближалась к отряду по
извилистой дороге, прокладывая путь между обнаженной землей и широкими
отвалами снега. Только раз, кричаще разряженная всадница остановила свою
лошадь и долго всматривалась во что-то, лежащее на земле, затем натянула
капюшон плаща поглубже на голову и, тронув свою кобылу пятками, пустила его
медленной рысью.
Хватит думать о вороне! - одернул себя Перрин. - Забудь про убитую
птицу, и скачи к нам поближе. дамочка! Ты, быть может, принесешь с собой те
слова, которые наконец, соизволят отпустить нас отсюда. Если Морейн намерена
отпустить нас до весны. Чтоб ей сгореть!..
Вглядываясь в приближающуюся наездницу, он так и не мог решить, к кому
относится последняя его мысль: к Айз Седай или к Лудильщице, которая,
кажется, слишком уж возится.
Если она не свернет, то минует укрытие Перрина, оставив его в добрых
трех десятках шагов в стороне. Женщина глядела постоянно на дорогу, чтобы
пегая лошадка не споткнулась о валун, и если и приметила среди деревьев
отряд Перрина, то не подавала виду.
Перрин пятками тронул бока своего жеребца, и буланый, серебрясь
шерстью, грянул вперед, разбрасывая подковами снеговые пласты. Тогда Уно дал
команду спокойным тоном:
- Вперед!
Женщина еще не успела осознать присутствие встречных всадников, а
жеребчик Ходок был уже на полпути к скачущей женщине. Вздрогнув, всадница
дернула узду, пытаясь остановить свою кобылу. Она ошарашенно наблюдала за
воинами, съезжавшимися вокруг нее. Расшитый голубыми узорами, что назывались
"тайренским лабиринтом", ее полыхающий плащ, ослепляя всех, казался сияющим.
Женщина давно уже не была молода, волосы ее, не покрытые капюшоном, дерзко
тронула седина, но морщины еще не тронули ее лицо. Лишь горькие складки
появились у рта, ибо дама нахмурилась неодобрительно, пробежав взглядом по
оружию встречных мужчин. Быть может, она и растревожилась, столкнувшись с
воинами, вооруженными до зубов, в диком закоулке горной стороны, но виду не
подала. Руки ее спокойно опустились вдоль высокого и потертого, однако еще
крепкого седла. И страхом от нее не пахло.
А ну, прекратить! - приказал себе Перрин. И снизил свой голос до
куртуазной вежливости, дабы не дать женщине впасть в ужас:
- Уважаемая госпожа, позвольте представиться - Перрин, ваш покорный
слуга! Если вам не нужна наша помощь, пусть на пути вам поможет Свет.
Однако, если только Туата'ан не изменили своих путей, вы далековато
оказались от своих фургонов!
Прежде чем заговорить, она обвела взором всех шестерых воинов. Черные
глаза ее так и лучились доброжелательством, как принято у женщин
Странствующего народа.
- Мне нужно... Нужно разыскать одну женщину... Заминка была краткой, но
она была. Искала всадница не какую-то женщину, а Айз Седай.
- Надеюсь, у нее есть имя? - спросил Перрин. В последние месяцы ему
слишком часто приходилось об этом спрашивать, и вряд ли ответ всадницы будет
иным, но коли железо не смазывать маслом и не протирать, то оно заржавеет.
- Зовут ее... Нередко ее называют просто Морейн. А мое имя - Лея.
Совершив учтивый поклон, Перрин продолжил речь:
- Мы будем вашей стражей на пути к Морейн, госпожа Лея. Развести костер
мы уж как-нибудь сумеем, если, конечно, не покинет нас удача, так что
трапеза ваша не останется холодной... - Он, однако, не тронул узду. - Но как
вам удалось нас найти?
Подобные вопросы ему приходилось задавать встреченным на дороге и
прежде, так как Морейн изволила всякий раз сама называть ему место встречи с
той вестницей, что должна была явиться. Ответ одной женщины всякий раз
походил на отчет ее предшественницы, но учинять им легкий допросик Перрин
был просто обязан. Пожав плечами, Лея неуверенно отвечала:
- Я не сомневалась... Я знала: погоню коня верной дорогой - непременно
встречу того, кто доставит меня к Морейн. Я знала... Знала, в общем, точно.
Мне нужно передать Морейн важные новости.
О каких новостях шла речь, Перрин интересоваться не стал. Женщины
обучены были передавать свои сведения только Морейн.
А Айз Седай говорит нам лишь то, что ей угодно сообщить. Он
поразмыслил, поискал решение. Ни одна Айз Седай лгать не станет, но правда,
что говорят Айз Седай, частенько не та правда, которую считаешь правдой ты.
Поздновато, однако, раздумывать, дружище! Или можно еще посомневаться...
- Нам нужно подняться вон туда, госпожа Лея! - он указал на дальнюю
вершину.
Возглавляемые Уно, шайнарцы вслед за Перрином и Леей стали подниматься
по склону горы. Бритоголовые из приграничья по- прежнему изучали небо столь
же пристально, как землю, а двое всадников, замыкающих отряд, старались,
чтобы на дороге оставалось поменьше следов..
Легкой рысью продвигались путники сквозь тишину, где цокот копыт был их
провожатым, а иногда он превращался в шелест и треск, когда их кони топтали
снежный наст, и лишь изредка горная тишь нарушалась рокотом и громом, когда
отряд проскакивал голые полосы заледенелой земли. Лея поглядывала искоса то
на лицо Перрина, то на лук его, то на боевой топор, но не проронила ни
словечка. Под ее испытующими взглядами воин держался в седле непрочно, а
смотреть на женщину избегал. Насколько это ему удавалось, он старался, чтобы
люди незнакомые не видели его глаз. Наконец Перрин вымолвил:
- Я сразу же догадался, кто вы, но увидеть посланницу Странствующего
Народа не ожидал...
- Злу можно противостоять и не творя насилия! - Слова ее, утверждающие
прописную истину, прозвучали легко, как на уроке чтения. Перрин смущенно
хмыкнул, но тут же забормотал, извиняясь:
- Неплохо, если бы все в мире было так, как учат у вас, госпожа Лея!
- Насилие, - проговорила Лея, не повышая голоса, - наносит вред не
только жертве, но и содеявшему его. Оттого-то мы и стремимся избежать встреч
с теми, кто замыслил против нас зло, - продолжила всадница, - чтобы их же
самих и уберечь от вреда, наносимого ими при этом себе самим. Ну, и себя,
разумеется, уберечь. Если всякий раз обнажать меч, отвечая на зло злом,
скоро забудешь, за какое же добро ты бьешься. С Тенью можно бороться лишь
единственной силой - силой нашей веры!
Перрину не удалось сдержать усмешку.
- Надеюсь, госпожа, вам никогда не придется выступить против
кровожадных троллоков с единственным оружием - вашей верой. Их грубое оружие
рассечет вас пополам на том самом месте, где они вас настигнут.
- Для нас лучше погибнуть, нежели...
Но гнев Перрина вновь заставил его прервать речь достойной спутницы.
Гнев, которого она просто-напросто не поймет. Тот самый гнев, из-за которого
Лея скорее умрет, чем нанесет вред кому-то живому, каким бы злодеем не был
ее враг.
- Стоит вам отступить - и они устроят настоящую охоту, чтобы убить вас
и сожрать ваше тело. А то еще могут и не ждать, пока тело ваше станет
по-настоящему мертвым. Впрочем, умрете вы в любом случае, и тем самым
принесете еще одну победу злу. И не только троллоки, бывает, что и люди не
менее жестоки. Всякие там Друзья Темного. И другие. Причем других гораздо
больше, чем я предполагал всего год назад. Только дайте повод носящим белые
плащи убедиться в том, что вы, Лудильщики, неподвластны их Свету, - вот
тогда и увидите, скольким из вас поможет остаться в живых сила вашей веры.
- Но при всей вашей воинственности, при этих мечах и стрелах, счастья
вам не дано!
Как удалось ей понять главное?! Перрин, исполненный куража, вскинул
голову, так что буйные его кудри стали развеваться по ветру.
- Мир сотворил Создатель, а не я! - выговорил он. - А мне указано жить
как можно достойнее в таком мире, каков он есть...
- Для человека молодого сказано слишком мрачно, - молвила она тихо. -
Откуда такая печаль?
- Мне бы по сторонам смотреть, а не болтать! - сказал он с резкостью. -
Скажете спасибо, когда я вас заведу куда-нибудь не туда!
Воин так ткнул Ходока каблуками, что жеребец скакнул далеко вперед,
прекратив разговор двух всадников. Но Перрин по-прежнему чувствовал взгляд
женщины спиной и затылком. Ах, у меня печаль! Да это не печаль вовсе, это
всего лишь... О. Свет. что же со мною? Как. понять? Есть, верно, способ для
этого, только вот как. его узнать...
И снова в затылке у него начался какой-то зуд, но Перрин заставил себя
не замечать его и постарался защититься от взглядов Леи, вонзающихся ему в
спину.
Всадники спускались по склону горы в лесистую долину, где кони их, по
колено в ледяной воде, перебрались через широкий ручей. Издали было видно,
что долина рассекает горный кряж надвое и обе его половины - будто две
высящиеся статуи. Как решил Перрин: статуи рыцаря и дамы его сердца, но к
нынешнему дню ветер и снег смыли с лиц обоих и нежность, и непреклонность.
Но и сама Морейн не знала, чьи бы это могли быть статуи и когда же резец
касался этих гигантских глыб гранита.
В прозрачной воде меж копыт лошадей серебрились живые лучи - колючка и
блесткая форель. С недоумением проводив взглядом поднявшуюся из потока
кавалькаду, выскочил из подлеска олень, запрокинул голову и полетел в чащу
леса, так что огромный горный кот, весь в серых полосках и с темными
метинами на боках, распластавшийся среди сухих стеблей, едва не прянул за
ним вслед. Нет, он успел полоснуть рысьими глазками по крупам коней, а уж
потом хлестнул хвостом и пустился за добычей. Но мало было в тот час в
горном краю видимых обитателей. Разгуливала на тонких лапках и разгребала
листву на проталинах птичья семья. Лишь через долгие недели вернется к
отрогам скал полнокровная жизнь. Сегодня же и воронов в небе более не видно.
Ближе к вечеру Перрин провел свой маленький отряд меж гор с крутыми
боками и заснеженными пиками, укутанными в облака, и направил коня к
ручейку, что с плеском бурлил вниз по склону, омывая валуны каскадом
водопадов. Где-то на ветвях липы призывно защебетала птица, другая ответила
ей на родном языке. Перрин заулыбался. Сразу признал голубых зябликов, их
любовные зовы. Птицы по граничья. Никому еще не удавалось незамеченным
проскакать по этой дороге. Воин почесал себе нос, а на липу, с которой
чирикала первая "птичка", и не взглянул.
Воины, и с ними Лея, пустили коней сквозь тернистые заросли болотного
мирта, изредка объезжая по сужающейся тропе узловатые стволы горных дубов.
Проезд вдоль протока, достаточно широкий, чтобы скакать по нему на коне, не
становился уже, а сам поток сделался неширок - легко перескочит рослый
мужчина.
За спиной у себя Перрин слышал невнятное бормотание Леи. Оглядываясь,
он замечал, как взволнованно женщина озирала крутолобые скалы справа и
слева. Отдельные сосны и ели робко поднимались по склонам гор. То, что они
не падали, казалось чудом. Оставив настороженность позади, шайнарцы ехали
как на прогулке.
Перед всадниками внезапно раскрылась меж гор глубокая овальная долина,
с краями уже не столь отвесными, как в теснине прохода. Чаша гор хранила у
дальнего своего края источник плещущего ручья. Вдруг зоркий Перрин заметил
наверху, на ветвях дуба, человека с шайнарским чубом на макушке. Перрин
знал: если бы вместо песни зяблика он услышал крик краснокрылой сойки,
дозорный на ветвях дуба был бы не одинок и войти в долину оказалось бы ох
как непросто. Здесь горстка мужчин могла перекрыть дорогу целой армии! Пусть
явятся тучи врагов - всех отобьют несколько смельчаков.
По краям долины, меж купами вязов, виднелись бревенчатые избушки,
совсем неприметные, поэтому те, кто собрался вокруг костров в глубине
долинки, поначалу смахивали на бесприютных бродяг. На виду людей было не
более дюжины. И, как хорошо знал Перрин, их вообще было немногим больше.
Расслышав поцокивание конских копыт, обитатели чаши оглядывались, взмахивали
руками. Теперь долина словно стала наполняться духом людской жизни и запахом
лошадей, аппетитным запахом еды. разогреваемой над дымным очагом. На высоком
древке безвольно свисало белое знамя. Неподалеку некое чудо-юдо, ростом чуть
ли не вдвое выше обычного человека, восседая на бревнышке, перелистывало с
жадностью книгу, едва заметную в широченных его ладонях. Великан не обратил
внимания даже на крик своего соседа без хохолка на макушке: "Так вы нашли
ее, да, нашли?! А я уж было решила, что вас всю ночь не дождусь! " Голос
должен был бы принадлежать женщине, но отчего же она облачилась в мужскую
куртку и штаны, да еще и волосы себе коротко остригла?
Ветер ворвался в лесистый уголок ущелья как завоеватель; он заставил
затрепетать плащи воинов, а знамя развернул во всю длину. Многим показалось
в тот миг, что зверь, изображенный на знамени, сумел оседлать ветер и
полетел. Среди буйных древесных крон царил, извиваясь, змей с четырьмя
лапами, с пятью золотыми когтями на каждой, изукрашенный сверкающими золотом
и голубизной пластинами чешуи, гордящийся своей полыхающей львиною гривой.
Знамя из легенды. Увидев сей стяг, большинство людей не признало бы его, но
их сковал бы неописуемый ужас, услышь они, чье это знамя.
Направившись вниз в долинку, Перрин взмахнул рукой, будто бы обводя ее
всю.
- Добро пожаловать, любезная Лея, в лагерь Возрожденного Дракона!
ГЛАВА 2. Саидин
Пока плещущее в небе знамя не обвисло вновь, женщина из Туатаан следила
за флагом со вниманием, однако безо всякого удивления. Затем она стала
наблюдать за теми, кто собрался у огня. Особенно Лею занимала фигура одного
из них, того самого, с книгой в руках, ибо он был вполовину громаднее, чем
сам Перрин, и вдвое шире его в плечах.
- С вами огир? Вот уж не ожидала! - Она покачала головой. - Но где же
Морейн Седай?
Казалось, что знамя Дракона могло бы и не веять по ветру, - так мало
внимания обратила на стяг Лея.
Жестом Перрин указал ей дальнюю грубо слаженную избушку, что стояла на
противоположном конце деревеньки, у другого края долины. Стены и крыша из
необструганных бревен делали ее самой внушительной из всех хижин, хотя и не
столь вместительной, как иные дома. Да, лишь немного пошире прочих, но и
сего факта было довольно, чтобы называть ее все-таки домом, а не лачугой.
- Морейн живет вон в том доме, - проговорил Перрин. - Она и Лан. Лан -
это Страж... А давайте-ка мы с вами подкрепимся чем-нибудь горяченьким!
- Нет. Сначала мне нужно поговорить с Морейн. Удивлен Перрин не был.
Каждая из доставляемых в этот лагерь женщин стремилась говорить с Морейн как
можно скорее и непременно наедине. Несмотря на искусство Морейн делить с
другими не всегда важнейшие из новостей, дамы-посланницы рвались на встречу
с ней как одержимые, - так охотник скачет по холмам за убегающим кроликом,
будто тот - последний из кроликов в мире, а семья охотника изголодалась до
полусмерти. Так же и та прихваченная морозцем дама- нищенка, отвергнув и
одеяло, и тарелку горячего мясного супа, босиком ринулась к жилищу властной
Морейн по свежевыпавшему снежку. Соскользнув с седла. Лея вручила Перрину
поводья.
- Ее накормят, я могу на вас положиться? - Лея погладила морду своей
пегой кобылы. - Пи. еза не привыкла таскать меня по такой глуши!
- Корма для коней у нас в обрез, - отвечал Перрин, - но для вашей
лошадки принесут сколько смогут.
Лея молча кивнула и поспешно двинулась вверх по склону, не проронив
более ни слова, церемонно поддерживая свои яркие зеленые юбки, предоставив
покорно полоскаться у нее за спиной красному плащу, расшитому голубыми
узорами.
Перрин спешился и поговорил с воинами, уже расходившимися в разные
стороны от костра, чтобы позаботиться о своих конях. Командир отдал свой лук
тому ловкачу, что забрал уже Степпера. Нет, кроме этого ворона, путники не
заметили по дороге ничего - только горы да женщину из Туата'ан. Да, с
вороном покончено. Нет, она не сказала нам ни слова о событиях за горными
преградами. Нет, я не имею представления, скоро ли мы тронемся снова... И
вообще двинемся мы ли когда-нибудь отсюда? - прибавил про себя Перрин.
Морейн морозила воинов в долине всю зиму. Вряд ли шайнарцы ожидали "приказов
от нее, но Перрин знал твердо: Айз Седай всегда и во что бы то ни стало
своего добивались. А уж тем паче своего всегда добивалась Морейн.
Но вот уже коней разместили в бревенчатых конюшнях, слепленных на живую
нитку, и всадники отправились отогреваться. Перрин отбросил полы плаща за
спину и протянул руки к пышущим углям. Объемистый котел, сработанный, видно,
в Байрлоне, источал аппетитные запахи, от коих у Перрина рот наполнился
слюной. Но кто- то из поселковых славно нынче побродил по перелескам, и над
соседним котлом поднимался пряный дух нарезанных корешков, почти такой,
точно поджаривают репу. Перрин сморщил нос и сосредоточился на вареве.
Сейчас больше чего бы то ни было хотелось ему мяса.
Девушка, одетая по-мужски, не отрываясь смотрела на Лею, которая как
раз входила в обиталище Морейн.
- Ну, и что же ты увидела. Мин? - спросил Перрин.
Женщина подошла к нему. В глазах ее темнела тревога. Перрин же
продолжал недоумевать: с какой стати пристрастия девушки в выборе одежды
склоняются к мужским нарядам, к штанам заместо юбок? Он- то знал ее хорошо,
но все равно не понимал, как кто-то умудрялся не разглядеть в чересчур
миловидном юноше очень симпатичную девушку.
- Лудильщица скоро умрет, - проговорила девушка тихо, поглядывая на
боевую братию вокруг огня. но ни один из воинов не расслышал ее слов.
Перрин так и замер. Перед ним сияло поселившееся в его памяти лицо Леи.
О, свет! Аудилыцики никогда не делают зла никому! Одолевая тепло костра,
Перрина сковывал лед. Да спалит меня Свет, угораздило же меня спросить! Даже
те немногие Айз Седай, что ведали о даре Мин, не понимали сути его. Да, ее
порой посещали некие видения, а иной раз Мин видела ауры, окружающие людей,
а иногда даже знала, в чем смысл увиденного ею.
Подошел к костру Масуто и помешал томящееся в котле варево длинной
деревянной ложкой. Шайнарец оглядел юношу и девушку, потом отошел в
сторонку, напоследок почесав пальцем длинный нос и одарив их широкой
ухмылкой.
- Кровь и пепел! - пробормотала Мин. - Он, видно, думает, что мы с
тобой - парочка влюбленных, что воркуют у костерка.
- А ты в этом уверена? - спросил Перрин. У девушки взметнулись брови, и
он прибавил торопливо: - Насчет Леи.
- Ах вот как ее зовут? Лучше бы я не знала! Когда знаешь имя, ты часто
не в силах... Перрин, я знаю, я видела, как собственное ее лицо всплывает
над плечами женщины, залитое кровью лицо и невидящие глаза. Самое верное
предзнаменование! - Чтобы унять свою дрожь, она сжала руки. - О, Свет! Я
хочу предчувствовать счастье людское, а не горе! Но, по-моему, утонуло
где-то все наше счастье или повесилось...
Перрин открыл было рот, собираясь предложить предупредить Лею о
приближающейся к ней гибели, но промолчал. Ни разу еще Мин не дала повода
сомневаться в добрых либо дурных своих предсказаниях. Происходило в жизни
именно то, что посещало ее в мире видений.
- Лицо, залитое кровью, - повторил он вполголоса слова Мин. - Значит,
ее убьют? - Оттого, как запросто у него сказались мертвящие слова, Перрин
внутренне содрогнулся. Но чем я могу помочь ей спастись? Если я передам Лее
слова Мин. да еще и заставлю как-то ее в эти слова поверить, это ничего не
изменит, только заставит Лею последние свои дни прожить под гнетом.
позорящего душу страха. Мин чуть заметно кивнула Перрину. Если ей суждено
быть убитой, значит, нам следует ожидать нападения на лагерь. Часовых
выставляют день и ночь, вдобавок каждый день разведчики обследуют
окрестность. Морейн постоянно держала свой лагерь под охраной; ни одно из
созданий Темного не увидит лагерь, разве только набредет прямиком на него.
Перрин вспомнил о волках. Нет! Если кто-то или что-то попытается подкрасться
к бивуаку, разведчики непременно обнаружат врага.
- Добираться ей до своих - неблизкий путь, - промолвил Перрин
вполголоса. - Дальше предгорий Лудильщики свои фургоны не потащат. На
обратом пути всякое может случиться.
Мин печально склонила голову:
- А нас и без того слишком мало, и одного ей в охрану дать не можем.
Даже если б от провожатого и был какой прок.
Мин рассказала ему все, что могла рассказать, как всегда стараясь
предупредить людей о грозящей беде. Ей было всего-то шесть или семь лет,
когда Мин догадалась:
то, что видела она порой в своих снах наяву, больше никто из людей
узреть не умел. Но хотя ей нечего больше сообщить Перрину в эту минуту, ему
и так уже казалось, что чем истовей верить в ее слова, тем хуже пойдут дела.
Уверовать в пророческий дар Мин люди обычно не торопились, но когда сама
жизнь принималась подтверждать ее предсказания - чего следовало ожидать?
- Когда? - только и спросил он, но и для него самого, как для Мин,
слово показалось беспощадным, точно дамасский меч. Помочь Лее я ничем не
могу, но если ты будешь откровенна, сумею, быть может, понять, нападут на
нас или нет. Слово "когда" словно стегнуло Мин, она вскинула руки. Но голос
ее оставался по-прежнему ровен:
- Откуда же знать! Срок назначенной беды я не могу назвать никогда.
Знаю одно: понятно мне что-нибудь о будущем или непонятно - уйти от
грядущего невозможно. Все вы не можете осознать самое главное: видения не по
моему зову являются, и узнать что-либо о будущем я не могу. Видения и знание
приходят ко мне сами, когда захотят. Тогда я узнаю что-то. Малую толику
понимаю. Так все и происходит. - Мин жестом перебила Перрина, -
попытавшегося прервать ее речь утешительными словами. Сейчас она позволяла
выплеснуться потоку, запрудить который нельзя. - Да, я в силах узнать
будущее человека в один-единственный и не мною назначенный миг, притом где
это со мной свершится, я заранее не ведаю. В другие дни и часы я не вижу
вокруг людей ничего особого или опасного. Только Айз Седай окружены
хороводом неких знаков постоянно, и Стражи также, но прочесть значения этих
знаков для меня почти непосильно... - Мин искоса и очень пытливо взглянула
на Перрина. - Кое-кто из прочих людей тоже окружен различными спутниками...
- Не вздумай толковать то, что видишь у меня! - бросил он ей резко и
остро, расправив свои неохватные плечи. Еще ребенком он был уже крупнее
многих своих сверстников. Перрин очень рано узнал, как легко причинить боль,
даже невзначай, другим, когда превосходишь их в росте и силе. Что заставило
его в то же время обучиться осторожности и вести себя с людьми бережно,
сожалея о том, что не всегда ему удается взять собственный гнев в узду.
- Прости меня. Мин! Не стоило мне срываться... Я не хотел тебя
обидеть...
- Ты вовсе меня не обидел! - возразила она, глядя на Перрина с
непониманием. - Да пребудет удача с теми, кому хочется знать, что же я вижу.
Свет свидетель, я бы не захотела, если б кто другой, обладая таким даром,
предложил мне истолковать увиденные им вокруг меня знаки...
И снова была права Мин. Никто, даже ни одна Айз Седай, и слыхом не
слыхивал о ком-то еще, обладающим талантом, который стал проклятием Мин.
"Дарование! " - вот как все именовали склонность ее к пророчествам, хотя
сама она называла все иначе.
- Я просто надеялся как-то помочь Лее, - возразил Перрин. - Знать о
будущей беде и не уметь спасти обреченного - я бы не смог выдержать это
столь спокойно, как ты. Мин!
- Вот уж диковинка! - промолвила она равнодушно. - Как она тебя
завлекла, сия дамочка из Туата'ан! Они совершенно миролюбивы, а я то и дело
предрекаю насилие, глядя на...
Перрин отвернулся, и Мин тут же прикусила язычок.
- Туата'ан?! - загромыхал сверху голос, налетевший, как шмель, из
любопытства пытающийся влететь вам в ухо. - А что такое про Туата'ан?!
Заложив в книге прочитанную страницу пальцем, похожим на толстую
сосиску, Огир подошел погреться у костра. Над трубкой, которую он держал в
другой руке, волоском поднималась струйка табачного дыма. Огир разгуливал в
куртке из темно-коричневой шерсти с горделиво поднятым воротником. До самой
шеи великана кафтан сей был застегнут на все пуговицы, да еще широко свисал,
будто юбка, до самых сапог, голенища которых были щегольски отогнуты книзу.
Голова Перрина была едва на уровне груди огир.
Физиономия Лойала испугала уже не одного встречного. Нос его разросся,
казалось, до таких размеров, что мог бы работать как рыло у борова, под ним
оставался едва заметен широченный рот. Глаза Лойала казались шире блюдец, а
толстые брови его обвисли, точно усы, и почти достигали щек, при этом уши с
кисточками на кончиках торчали из густой шевелюры. Те, кому доводилось
впервые в жизни встретить огир, тут же принимали его за троллока. Впрочем, и
огир, и троллоки были для многих одинаково сказочными тварями.
Лишь только Лойал сообразил, что вмешался в чужой разговор, широчайшая
из улыбок расплылась на его лице и глазища его засверкали. Перрина поразило
изумление:
неужели и вправду кто-то мог быть испуган такими огир всерьез и
надолго? Но что поделаешь, если некоторые из легенд живописуют сих чудищ во
всей их свирепости, обвиняют их в безжалостности. Нет, Перрин легендам не
доверял. Огир не умеют ни с кем враждовать!
Рассказывая Лойалу о появлении в поселке Леи, про свое видение Мин ему
не сообщила. Как обычно, о своих видениях девушка предпочитала молчать - тем
более, когда предрекала плохое.
- Ты ведь понимаешь, Лойал, как я должна себя чувствовать, - сказала
она. - Будто я в сетях у Айз Седай и людей Двуречья.
Лойал отозвался звуком, ни назвать, ни описать который невозможно, но
Мин как будто бы решила, что огир с ней согласен.
- Да! - сказала она с вызовом. - Так все и было, жила я себе в
Байрлоне, а потом меня ухватили за шиворот да и зашвырнули... один Свет
знает, куда меня забросило! Ведь я могла бы остаться в родных местах... Нет,
с того дня, когда я повстречалась с Морейн, жизнь моя уже не была моей
собственной. Ее, да еще этих парней-фермеров из Двуречья! - Мин скользнула
взглядом по лицу Перрина, и губы ее искривила усмешка. - И всего-то было у
меня желаний: жить по- своему, влюбиться в кого-то, замуж выйти... - Щеки ее
вдруг так и вспыхнули, она прокашлялась. - То есть, я хочу сказать: ну что
же в этом плохого - стремиться прожить свою жизнь безо всех этих напастей?
- Та'верен, - начал Лойал, и Перрин тут же грубым жестом приказал ему
умолкнуть. Но если речь огира почти невозможно было притормозить, то уж
заставить его совсем закрыть рот шансов имелось еще меньше, тем более когда
он входил в раж. И вообще, по мнению подобных ему огир, он был излишне
суетлив. Неторопливо уложив свою книгу в карман куртки, он поводил в воздухе
дымящей трубкой и продолжил свое выступление: - Все мы своими жизнями
воздействуем на чужие судьбы. Мин. Колесо Времени втягивает нас в сплетаемый
им Узор, нить каждого натягивается, как струна, и сплетается с прочими
нитями. С та верен то же самое, только в большей, гораздо большей степени.
Они определяют весь Узор - на время, по крайней мере, - заставляя его нити
обвиваться вкруг них. Чем ближе ты к ним, тем больше их влияние на тебя
самого. Поговаривают, будто, оказавшись в комнате с Артуром Ястребиное
Крыло, можно было ощутить, как сам собой изменяется Узор. Не знаю, правда то
или байки, но я об этом читал. Но и это не все. Эти самые та верен и сами
вроде бы затканы, как пряжа, в тягу более крепкую, чем остальные нити узора,
то есть мы. Оттого у них и свободы вольготной нет...
Перрин скорчил гримасу. Вот-вот, о какой свободе речь идет?
- А вот мне бы хотелось знаешь чего? - Мин вскинула голову. - Чтобы их
не заставляли быть такими все время - такими растреклятыми таверен. А у нас
та-верен стягиваются на одну сторону узора жизни, а каждая Айз Седай лезет
не в свое дело на другой его стороне. И что тут способна сделать женщина?
Лойал пожал плечами:
- Полагаю, весьма мало, пока она близко от таверен.
- Как будто я могла поступить по-другому! - проворчала Мин.
- А вдруг это и есть твое счастье? - Огир хмыкнул. - Или несчастье,
если угодно смотреть на дело так. Надо же, не с одним, а с тремя сразу та
верен рядом ходишь. Ранд, Мэт и Перрин! Я бы лично счел знакомстве с ними
большим счастьем, даже не будь они моими друзьями. Думаю, я бы даже... -
Огир обвел лица неожиданно застенчивым взором, у него и уши задергались. -
Только чур не хохотать надо мной! Скажу прямо: я уже пишу про вас книгу.
Наброски сделал черновые.
Мин улыбнулась огир ободряюще, и уши Лойала замерли, скрывая его
волнение.
- Молодчага ты, огир! - сказала Мин. - Но только, знаешь, кажется
иногда, будто нас заставляют плясать на веревочках, как марионеток. Они
играют нами, твои лихие та верен.
- Я не просил себе такой судьбы! - вспылил Перрин. - Не просил!
- Не куклой ли вдруг почувствовал себя и ты, огир? - спросила великана
Мин, не обратив внимания на вспышку Перрина. - Не оттого ли ты и скитаешься
вместе с Морейн? Я ведь знаю, что огир почти никогда не покидают свои
стеддинги. Не захлестнул ли тебя в свою судьбу некто из та верен?
- Просто я хотел увидеть рощи, что выращены огир, - пробормотал Лойал,
занявшись вдруг тщательной прочисткой своей трубки. - Рощи - это всего лишь
рощи, всегда и везде... - Он бросил взгляд на Перрина, будто ища поддержки,
но Перрин молча усмехнулся.
Ну, каково тебе оказаться на моем месте, в моей-то шкуре? Не слишком
много зная об огир, уж в одном-то Перрин был уверен: Лойал - беглец. Ему уже
девяносто лет, но для огир и его соплеменников это еще мальчишеский возраст.
Покидать стеддинг дозволялось лишь зрелым мужам - это именовалось
выхождением за Пределы, - и разрешение огир получали от Старейшин. А по
людским стандартам, огир прожил уже огромную жизнь. Как-то Лойал говорил,
что Старейшины вряд ли встретят его с восторгом, окажись он снова у них в
руках. Лично он намерен оттягивать сей радостный миг как можно дольше.
Вдруг шайнарцы всполошились, воины повскакивали со своих мест. Из дома
Морейн выступил Ранд.
Издалека Перрин зорко взял его взглядом. У Ранда были рыжеватые волосы
и серые глаза. Он и Перрин были ровесниками, но Ранд был выше Перрина на
полголовы и так же широк в плечах, но при этом оставался недосягаемо
грациозен. По рукавам его красной куртки с высоким воротом сбегали шитые
золоченые шипы, а на груди Ранда темный плащ был украшен вытканным чудовищем
- четырехлапым змеем с золотой гривой, точно таким же, как на флаге. Перрин
и Ранд дружили с детства. Остались ли мы и сейчас друзьями? Неужели я дожил
до того. что приходится в этом сомневаться. Момент не больно подходящий...
Выпятив подбородки, уложив руки на коленки, шайнарцы единым строем
застыли в поклоне.
- Лорд Дракон! - воззвал к повелителю Уно. - Приказывайте! Служба у вас
- великая честь!
Обычно не в силах хотя бы в одну из фраз не подпустить ругательство,
Уно вещал в ту минуту голосом, в котором звенело глубочайшее уважение.
"Великая честь! " - эхом грянули остальные бойцы. Блеснул слезой Масима,
привыкший видеть вокруг лишь дурные знаки. Глаза его теперь сияли
беспрекословным почтением к Возрожденному Дракону. Проревел приветствие и
Раган, и остальные воители, замершие в ожидании боевого приказа, если угодно
будет Ранду отдать его. Сам же Ранд в тот миг взглянул на них, сбежал со
склона вниз, да и скрылся в чаще кустарников, отвернувшись от своего
воинства самым невежливым образом.
- Опять ругался с Морейн, - повествовала Мин, точно знакомую книгу
перечитывая. - Только на сей раз на перебранку у него ушел весь день...
Не удивляясь услышанному, Перрин был и на сей раз все-таки взбудоражен.
Спорить с Айз Седай? На Перрина нахлынули все сказки, слышанные в детстве.
Там прямо-таки царили Айз Седай, они сажали на троны своих королей и с
помощью тайных пружин управляли танцами народов. Те самые Айз Седай. чьи
подарки всегда имели незаметный для тебя крючок, а плату за свою помощь они
оросили намного меньше, чем можно было поверить, но оборачивалась она куда
большей, чем ты мог вообразить. Они могли своим гневом расколоть землю, были
обучены овладевать силой молний. Сегодня Перрин уже знал: многие рассказы о
подвигах Айз Седай были всего лишь легендами. Но и легенды раскрывали
подлинную мощь сего имени лишь наполовину.
- Нужно бы мне пойти за ним, - промолвил наконец Перрин. - Стоит им
поцапаться - и ему тут же необходим слушатель, чтобы облегчить душу.
Кроме Морейн и Лана, в поселке было лишь трое, кто не глазел на Ранда
снизу вверх, будто тот уже командовал делами всех королей мира. На равных с
ним удавалось держаться только Мин, Лойалу и ему, Перрину. А из этих троих
знавал Ранда прежде лишь один Перрин.
И Перрин Айбара двинулся вверх по склону, лишь разок умерив шаги, чтобы
взглянуть на запертую дверь обители Морейн. Сейчас у нее, наверное. Лея и
Лан. Покидать свое место подле Айз Седай Страж позволял себе крайне редко.
Домик Ранда был поменьше, чем дворец властительницы Морейн.
Расположенный на склоне горы гораздо ниже, чем ее палаты, он спрятался за
стволами деревьев, будто...
