Юрий Коваль. Самая легкая лодка в мире
страница №3
... ведь я не открывал глаз. Яхотел возразить, но подумал: начну спорить — сразу станет
ясно, что я проснулся. Я решил промолчать и всем своим видом
показать, что еще не проснулся.
— Жалко, очень жалко, что вы не проснулись. Такое умное,
такое проснувшееся лицо. Обидно, и все.
Я просто не знал, как быть — просыпаться или нет. Пожалуй,
надо было не валять дурака, а просыпаться, раз уж у меня был
такой проснувшийся вид.
Но как это сделать? Глупо подскакивать и орать, дескать, я
проснулся. А как еще показать, что это свершилось, я не мог
сообразить, потому что все-таки проснулся не до конца.
— Ладно. Вы лежите и слушайте. Только на секунду приоткройте
глаза, покажите, что проснулись, а потом можете снова
закрывать.
Я открыл глаза и увидел старуху, сидящую напротив. Она была
в черном платке, который окутывал голову и плечи, из платка
выглядывал кривой колдовской нос.
Над головою старухи висела нога в розовом носке. Это была
нога капитанафотографа, и я вспомнил, что мы в купе поезда,
увозящего "Одуванчик" из Москвы.
— А теперь закройте глаза и слушайте. Закрывайте,
закрывайте...
Кажется, надо было и вправду закрывать только что открытое.
Неловко пялить глаза, если их просят закрыть, и я покорно
сомкнул веки.
— Вот молодец. Хорошо. А теперь слушайте. Я хочу вас
предупредить, а то умрете и сами не узнаете от чего. Главное --
берегитесь Волны!
Мне захотелось немедленно открыть глаза, но я удержался.
— Я вам все расскажу, хоть это и секрет. Надо беречься
Волны. В ней все дело. Вы поняли?
Ну, теперь откройте глаза и покажите, что вы все поняли.
Я открыл глаза. За колдовским носом разглядел я серые
орлиные очи.
— Волна эта чрезвычайно опасна,-- говорила старуха,
наклоняясь ко мне.-- Ее распространяют лысые и усатые. Они
знают секрет.
— Какая волна? — собравшись с силами, сказал я.
— Лучевая,-- пояснила старуха. — Ее распространяют лысые и
усатые. Вы поняли?
Кажется, я все понял. Старуха была "с приветом" и сейчас
пыталась передать мне этот привет.
— Только лысые и усатые знают секрет Волны. Они потихоньку
подходят к человеку и начинают распространять Волну. У человека
сразу боль в сердце.
Но знаете, что надо сделать, когда лысые и усатые начинают
нагонять Волну?
— Что? — спросил я.
— Отойти, просто отойти в сторону. А потом посмотреть на
лысого или усатого и громко сказать: "Я знаю!" Чтоб он понял,
что вы знаете про Волну. Или еще есть средство, очень верное.
— Какое? — спросил я.
— А что вы делаете, если обожжетесь? Какое есть народное
средство?
— Слюна? — предположил я.
— Умница! Вот именно, слюна! Надо помазать пораженное место
слюной! Какая умница! Какое осмысленное, проснувшееся лицо!
Почему-то моя догадливость насчет слюны очень понравилась
старухе, и она расхваливала меня, шарила глазами по купе в
поисках человека, который тоже мог бы одобрить такую мою
смекалку. Но подходящего человека не было.
Фотограф-профессионал спал, равнодушный к Волне, слюне и
моей сметливости.
— И еще я скажу вам: берегите уши. Лысые и усатые любят
действовать через уши.
— Как это?
— Разве вы не слыхали, что уши — вместилище разума?
— Не слыхал.
— Как же так? Ведь все проходит в мозг через уши! Именно уши
— вместилище разума.
— Так говорили древние греки,-- послышался голос, и
капитан-фотограф свесил вниз свою профессиональную бороду.
— Вот это умница! — воскликнула старуха.-- Вот умница так
умница!
Мудрые слова капитана-фотографа поразили ее, и она
восклицала, прихлопывая в ладоши. Фотограф-профессионал одним
махом затмил мою догадливость со слюной.
— А как же глаза? — спросил я.-- Глаза-то что ж такое?
— Глаза — это источалище разума,-- пояснила старуха.-- Они
разум источают, а уши — вместилище.
— А нос-то небось чихалище? — спросил капитан.
— Нос и глаза сами за себя постоят,-- усмехнулась старуха.--
А вы берегите уши. Не давайте лысым и усатым шептать на ухо.
Волна проникает через уши и убивает мозг. Лысые и усатые хорошо
умеют убивать чужой мозг.
— А как быть с бородатыми? — спросил я, намекая на
капитана-фотографа.-- Бородатые тоже опасны?
— Ну нет, бородатые — совсем другое дело. Именно бородатые
чаще всего жертвы усатых. И ваш бородатый друг совершенно не
опасен. А вот вы... Вы никогда не носили усов?
Схвативши себя пальцами за подбородок, старуха внимательно
глянула мне под нос, и под носом сразу зачесалось, стало
неловко.
— Да вроде не носил.
— Вы меня обманываете.
— Не носил я усов,--твердо сказал я, хотя и вспомнил, что
однажды действительно отрастил усы, да сбрил их, потому что
сделался похож на кота.
— Как же так! — воскликнул капитан-фотограф.-- Ведь ты
отращивал усы! На кота-то был еще похож!
— Это я так, баловался. И носил их всего две недели.
— За две недели Волну не сделаешь,-- сказала старуха.-- И
все-таки вы опасны. Скажите честно, умеете делать Волну?
— Что вам надо! — сказал я, начиная раздражаться.-- Усы я
давно сбрил и Волну делать не умею. Отстаньте!
— А по-моему, ты умеешь делать Волну! — сказал
балбес-капитан-предатель, шутливо ухмыляясь.
Он совершенно не понимал, что старуха "с приветом".
— Настоящую Волну ему не сделать,-- сказала колдунья.-- А
маленькую, незаметную он сделать может. Такая Волна самая
противная. Она понастоящему не убьет, а нервы попортит.
Капитан глупо засмеялся на верхней полке, старуха же без
тени улыбки глядела мне под нос.
— Да, бабушка,-- смеялся фотограф,-- это вы верно сказали.
Такая Волна самая противная. Вы хорошо разбираетесь в волнах.
Оторвав от меня свои колдовские очи, старуха глянула на
капитана.
— А ты, парень, что-то уж больно развеселился, а ведь едешь
и сам не знаешь куда. Не знаешь, куда едешь, не знаешь, что
тебя ждет.
— Может, вы нам скажете? — прищурился капитан.
— Сами скоро узнаете! — каркнула старуха, передразнивая
капитанский прищур.-- Но один из вас домой не вернется.
Я вздрогнул. Все эти глупости, которые толковала колдунья
про лысых и усатых, меня особо не взволновали, но когда она
стала пророчить гибель одного из членов экспедиции, я
рассердился.
— Выйдите отсюда! — сказал я, подымаясь.
— Уехали двое, потом вас будет четверо. А все равно один
домой не вернется. Только не знаю кто.
— Выходи, тетка,-- сказал я,-- а то сейчас Волну сделаю!
— Мало каши ел,-- сказала старуха, презрительно подымаясь.
Она хлопнула дверью, и капитан-фотограф спрыгнул с верхней
полки.
— Гадалка, что ли? — спросил он, натягивая брюки.
Поезд между тем приближался уже к нашей станции. В окно видно
было, что на улице дождь.
Серые железнодорожные ветлы гнулись под порывами ветра.
Мы сошли с поезда и по хлюпающей разваленной тракторами
дороге отправились к Сиверскому озеру.
Болтовня старухи, ветер и дождь — это было не слишком
удачное начало плаванья, и все же счастье испытывал я. До чего
надоел Город с его бесконечным асфальтом, все эти бессмысленные
Клары Курбе и милиционеры-художники.
Под дождем на берегу Сиверского озера мы стали собирать
"Одуванчик", и я все вспоминал, кто из моих знакомых лысый, а
кто усатый.
Усатых набралось немного, лысых и того меньше. Но мой
ближайший друг художник Орлов, как ни крути, был все-таки
лысоватый.
Глава II. ДОЖДЬ В КОРОВЬЕМ ЗАЛИВЕ
Дождь не переставал. Он то моросил тоскливо, то начинал
отчаянно хлестать, то прощально шелестел в кустах, обещая скоро
кончиться, но не кончался, а придумывал что-нибудь новое,
например падение капель сразу со всех сторон.
Я заметил, что меня дождь старается промочить сильнее, чем
капитана.
Профессионалу-фотографу удавалось увернуться, он нашел с
дождем общий язык, я же ругал дождь на все корки. Комары летали
между каплями дождя и ныли: "Нннннннннн... Опасайтесь лысых и
усатых"
И с комарами капитан-фотограф быстро поладил. Изредка только
похлопывал он себя по щеке, укоряя комаров этими ласковыми
шлепками.
Берега Сиверского озера заросли черным ольшаником,
продираться через который к воде было неприятно. Капитан
облазил заросли и нашел заливчик, где можно было спустить
"Одуванчик" на воду. Берег здесь был истоптан коровами --
тысячи копыт отпечатались в черной и жидкой грязи.
И дно у берега оказалось топким, вязким, илистым. Пока мы
спускали лодку, со дна поднялась такая муть, что трудно было
разобрать, где вода, где берег. Все вокруг и даже небо над
озером казалось беспросветной коровьей жижей.
Я торопился отплыть скорее. Я знал, что, как только мы
поплывем, сразу начнется новая жизнь и где-то там, впереди, за
дальним берегом, там и комаров меньше, и дождь уже перестал.
Огорчали рюкзаки. Продуктов мы взяли немного, рассчитывая на
уху, а все же рюкзаки получились огромными. Они были похожи на
двух зеленых свиней с карманами. Рюкзаки сильно подпортили
внешний вид "Одуванчика".
Стремительная лодка походила теперь на ласточку, к которой
приделали верблюжьи горбы.
— Балласт,-- говорил капитан, пиная рюкзаки кулаками.--
Загружай ими корму. Лодка будет устойчивей.
Я послушно перетаскивал рюкзаки с места на место, а капитан
разводил руками, повторяя одно слово: — Балласт.
Как-то незаметно он и вправду взял в руки капитанскую
власть. Он командовал, а я перекладывал.
Из пелены дождя на берег вышла корова. Она остановилась в
двух шагах от лодки и стала разглядывать нас.
— Куда? — закричал капитан, пугая корову удочкой.
Не разевая своей мокрой и жующей бегемотской пасти, корова
заревела:
— "Мммммммммммммммммммммммммммммммм..."
-"Нннннннннннннннннннннннннннннннннн..." — поддержали
комары.
— Садись же скорей! — кричал я капитану, который все
мыкался по берегу.
Подымая со дна волны мути, капитан взобрался в лодку.
"Одуванчик" шатался и приседал под невиданным грузом. — Руби
концы! — скомандовал капитан, и я взял весло. За первой
коровой на берег вышла вторая, а за нею и все стадо. Обмахивая
нас хвостами, коровы одна за другой входили в воду, и скоро
весь залив был заполнен коровами. Капитан пугал их удочкой, но
тупо глядели они на фотографа-профессионала и всасывали озеро,
утоляя свою непомерную коровью жажду.
Я оттолкнулся веслом от берега, и "Одуванчик" отправился
наконец в плаванье... Увидев нас плывущими, какая-то комолая
чернушка замычала, другая подхватила, и вот уже все стадо
ревело в нашу честь, и под этот рев, лавируя между крупными
рогатыми скалами, мы выплыли из Коровьего залива на Большую
Воду.
Неуютно оказалось на Большой Воде. Здесь бродили холодные
волны.
Серый северный ветер заворачивал нос "Одуванчика", а дождь
хлестал сильней и казался мокрее.
Нос лодки зарывался в воду, и я орудовал веслом пугливо,
неуверенно. Казалось, достаточно одного неудачного гребка, и
лодка пойдет ко дну.
— Мы перегружены,-- сообщил с носа фотокапитан.-- Надо бы
высадить кого-нибудь на берег. "Одуванчику" будет легче.
— Кого это — кого-нибудь?
— Ну, кого-нибудь из нас. Или меня, или тебя.
— Как это — высадить меня?
— Ты меня не понял. Я сказал: высадить временно. Понимаешь?
Временно, пока не уляжется волна. А потом снова всадить. Один
пока бы вел лодку, а другой по берегу прошелся. Понимаешь?
— Понимаю. Только хоть тебя и избрали капитаном, ты особенно
руками не махай. Высаживайся на берег сам. Понимаешь?
Капитан не ответил, и вопрос этот угас. Впрочем, и до
берегов-то было уже далеко. Хоть и греб я плохо, а мы уже плыли
по самой середине озера. Коровий залив остался позади, а Москва
со всеми своими Кларами и милиционерами-художниками еще дальше.
Перегруженные и робкие, мы были одни среди серых волн и
каждую секунду могли остаться здесь навеки.
"Одуванчик" понял, что мы перепугались, и старался как мог.
Он перепрыгивал с волны на волну, уворачивался от самых
опасных. Он был терпелив и покорен, как Конек-Горбунок.
Заметив эту ловкость и терпение лодки, я поуспокоился,
заработал веслом веселей. Вначале я думал, что это я ударами
весла двигаю лодку. Но "Одуванчик" сам летел вперед, а я должен
был только поддавать жару веслом, веселить свою лодку и
аплодировать ей.
Вот волна набегала на нас, вырастала перед носом, но
"Одуванчик" легко взлетал на ее вершину, а я хлопал волну
веслом по спине — "Катись дальше!".
Тут являлась новая волна, сердитая и седая. Она грубо
наваливалась, но "Одуванчик" увертывался, и я хлопал волну по
спине — "Катись дальше!".
Скоро мы приблизились к другому берегу. Не было видно на нем
ни дома, ни души, только одинокие столбы чернели на
посветлевшем небе.
Здесь и вправду дождик уже перестал. Откуда-то из-за пригорка
на берег вышла лошадь. Верхом на ней сидел человек, слишком уж
толстый для верховой езды. Около столба лошадь остановилась, и
всадник вдруг на глазах раздвоился, превратился в двух человек
— большого и маленького. Маленький побежал по берегу к лесу, а
большой крикнул:
— Эй на катере! Спичек нету?
— Разве ж это катер? — сказал я, подгребая к берегу.-- Это
лодка, самая легкая в мире. Назвал бы еще баржей.
Мы вылезли на берег. Всадник сидел на травке, а лошадь
привязана была к столбу. На боку у лошади висела табличка, на
которой нарисован был череп, пронзенный молнией. Вокруг черепа
вилась надпись: "Не влезай — убьет!"
Глава III. ЧЕРЕП, РАЗБИТЫЙ МОЛНИЕЙ
Привязав нос "Одуванчика" к раките, я вылез на берег и хотел
было присесть рядом со всадником, как он сказал:
— Трава сырая. На вот, подстели.
Из черной хозяйственной сумки он вытянул табличку с черепом
и надписью "Не влезай — убьет!" и протянул мне. Потом достал
еще одну, отдал капитану. Сам он, по-видимому, тоже сидел на
табличке "Не влезай — убьет!".
Мы уселись на черепа, и всадник протянул мне свою твердую,
как лодочное весло, руку.
— Натолий,-- сказал он.
Почтительно пожавши весло, мы познакомились, закурили.
Натолий внимательно разглядывал нас.
— Веслаетесь? — спросил он, начиная разговор...
— Веслаемся, — согласился я. — Веслами гребем...
— А я обколачиваю, — сказал Натолий. — Да вот погода
сегодня...
Мы с капитаном дружно кивнули, соглашаясь, что погода --
никуда, и я невольно подумал, что странная собралась на берегу
компания — двое веслаются, один обколачивает.
— А что вы обколачиваете? — спросил капитан.
— Столбы, чего же еще. Вон табличками с черепушкой.-- И
Натолий кивнул на то, на чем мы сидели.
— Это специальность у вас такая, обколачивать?
— Специальность у нас монтер. Вначале столбы ставим, потом
линию тянем, а уж в конце обколачиваем. Не вылезай, мол на
столб, а то током дернет.
— Неужели на каждый столб табличка? — спросил капитан.
— Через раз,-- пояснил Натолий.-- На первом столбу он
прочтет — на второй уже не полезет. Ну а пока до третьего
дойдет, может и позабыть, что написано. Возьмет да и полезет на
столб. Так что на третьем опять приколачиваем.
— Да неужели есть такие люди, которые на столбы лазят? --
наивно спросил капитан.
— Бывают.
— Да чего ему там делать-то, на столбе?
— А ничего,-- сказал Натолий.-- Залезет и сидит.
Капитан искоса глянул на столбы, стоящие вдоль берега,-- не
сидит ли кто? Но пусто было на столбах, только на пятом или
шестом от нас сидела ворона. Заметив, что мы глядим на нее,
ворона неуклюже вспорхнула и полетела над озером.
— Сами-то нездешние, что ли? — спросил Натолий.
— Из Москвы.
— То-то я гляжу — нездешние плывут. Вид у вас, что ли,
такой, нездешний?
— Вид, наверно,-- согласился я и глянул искоса на капитана.
Ничего, абсолютно ничего здешнего не было в его виде. И взгляд
какой-то нездешний, и вельветовые неуместные брюки. Да и
откуда, скажите на милость, возьмется у здешнего человека такая
тупорылая борода?
А сам-то я, наверно, еще более нездешний, чем капитан. А где
я, собственно, здешний? В Москве, что ли? Вот уж нет, в Москве
я совершенно нездешний, нет-нет, я не москвич, я не тамошний.
Приехал сюда — и опять нездешний. Тьфу!
— А с вами кто на лошади ехал? — спросил я.-- Здешний или
нездешний?
— Со мной? Со мной никто.
— Да как же! Двое слезли с лошади.
— Ах, вон ты чего! — засмеялся всадник-монтер.-- Так это
здешний. Сын это мой, Пашка. Увязался за мной, а теперь и
побежал куда-то.
— Не заблудится?
— По столбам найдет. Я ведь только по столбам езжу.
— А мы на Багровое озеро пробираемся,-- сказал капитан.
— Не проплыть,-- сказал Натолий и покачал головой.
— Да ведь протока есть. По протоке проберемся.
— Нету протоки,-- сказал Натолий-всадник-монтер.-- Откуда ей
быть?
— Как же нету протоки? — сказал капитан-фотограф,
оборачиваясь ко мне.-- Говорили же — есть протока.
— Нету, парень, нету протоки, а макарка совсем заросла.
— Какая макарка?
— А какая на озеро ведет.
— А как она выглядит, эта макарка-то?
— А никак не выглядит,-- сказал Натолий.-- Я ж говорю,
заросла.
Разговор запнулся. Печально и растерянно глядел на меня
капитан, перевел взгляд на всадника и вздрогнул. Тут, между
прочим, и я заметил, что всадник наш усат. Насчет же лысины
пока было неизвестно, мешала монтерская кепочка.
— А где она, эта макарка, которая к Багровому озеру вела? --
спросил капитан.
— Там, где мост Коровий,-- ответил Натолий.-- Оттуда шла
макарка к Багровому, а уж из Багрового другая макарка — к
Илистому. А уж из Илистого в Покойное.
— Значит, тут не только Багровое? Тут еще Илистое озеро
есть?
— И Илистое есть, и Покойное, а вот макарок нету. Заросли.
— У нас лодочка легкая,-- сказал капитан.-- На ней можно
хоть по болоту плавать.
— Засосет,-- сказал Натолий.-- В черную чарусью попадете --
и засосет. Там, в макарках, чарусьи есть. Ямы черны, бездонны,
засасывающи.
И всадник-монтер печально вздохнул, сокрушенно покачал
головой и снял для чего-то кепочку, обнаружив наконец свою
лысину.
Глава IV. ПАШКА И ПАПАШКА
До Коровьего моста капитан-фотограф пошел берегом, а я повел
"Одуванчик" через озеро. Легко и быстро пересек я середину и
под лесом, на другом берегу, увидел черные сваи, торчащие из
воды. Это и вправду оказался мост, старый, прогнивший, и я
понял, что названье — Коровий — к нему вполне подходит.
Скользкие его сваи были непомерно толсты. Они лоснились
масляной торфяною чернотой, лениво выказывая из воды
неповоротливые бока. На мосту лежал толстенький опавший лист.
Подпрыгнув и шлепнувшись в воду, он оказался лягушкой.
Под мостом, между бревен, набилось так много коряг и
обломков, что продираться через этот озерный хлам на
"Одуванчике" не стоило. Лодку надо было перетаскивать. Сразу же
за мостом вела в глубину заболоченного леса узенькая струя
черной воды — та самая макарка. Было видно, как петляет она
среди таволги и тресты, пропадает неподалеку. Здесь,
поблизости, макарка казалась вполне судоходной, но что делалось
впереди, в серых и белых болотных травах, угадать было
невозможно.
Столбы, которые обколачивал всадник-монтер, перешагивали
через макарку, проносили над нею свои провода. С одной стороны
макарки столбы были обколочены табличками, а с другой — нет.
Видно, там начинался чужой участок, и монтеры с этого участка
были настроены более философски. Если какой дурак и залезет на
столб — полагали они,-- пускай его убивает.
Поджидая капитана, я решил половить рыбу. Из тростников
поднялась цапля. Вобравши в грудь свою гордую корабельную
голову, она полетела над макаркой к Багровому озеру.
"Где цапля, там и рыба",-- подумал я и закинул удочку. Тут
же клюнуло, я подсек и вытащил маленького окунька. — Будет
уха,-- обрадовался я.
Окунька я отпустил, слишком уж он был мал, снова закинул
удочку и снова вытащил того же самого окунька.
Раз за разом закидывал я удочку, а ловил все одного и того
же окунька.
Вставши на колени, я заглянул под мост. В прозрачной воде я
увидел сотни и тысячи окуньков. Они плавали над песчаным дном,
то собираясь в стайки, то рассыпаясь в стороны. Я заметил, что
они разбегаются, как только я шевельнусь. Подниму руку --
рассыпаются, опущу — опять собираются в стайку. Мне
понравилась эта игра, и так, махая руками, я стоял на коленях и
глядел под мост.
— Окуней гоняешь? — послышался голос.
На мосту стоял мальчик лет шести, очень похожий на окунька. В
руке у него была жестяная короткая сабелька, в которой я с
интересом узнал подрезанную табличку "Не влезай — убьет!". По
табличке я и догадался, что это та самая часть
всадника-монтера, которая в свое время отделилась от лошади.
— Тебя Пашкой звать?
Окунек моргнул, разглядывая меня. Необычная лодка и мой
нездешний вид сильно его удивили, но расспрашивать, кто я
такой, он не решился. Как-то это некрасиво сразу спрашивать,
кто ты, мол, такой да откуда. И я молчал, потому что сразу
болтать, что я такой-то, плыву туда-то, тоже не очень красиво.
Мы молчали. Пашка-окунек глядел на меня, а я достал трубку,
закурил.
— Слушай, парень,-- сказал Пашка.-- А как это ты дым из носа
пускаешь?
Я захлебнулся дымом, закашлялся, выпуская из носу немалые
между тем клубы,-- вопрос оказался неожиданным.
— Само как-то получается,-- ответил я и, набравши дыму,
повторил этот нехитрый номер — выпускание из носу табачных
струй.
— Здорово,-- сказал Пашка,-- Змей Горыныч, а?
— Дело, в общем, простое,-- сказал я, отфыркавшись.-- Беру
дым в рот, а выпускаю через нос. Ты попробуй, набери воздуху в
рот, а выпусти через нос.
Раздувши щеки, Пашка набрал воздуху в рот, сомкнул губы и
напыжился.
— Ну, теперь валяй, выпускай.
Пашка покраснел, закрутил глазами, подражая мне, но
выпустить через нос ничего не мог. Губы его наконец отомкнулись
— воздух вылетел наружу.
— Не выходит,-- сказал он.-- Я чего в рот набираю, ртом и
выпускаю, а уж что в нос, то из носу. У тебя-то, может, нос
неправильный. Можно потрогать?
Растерянно кивнув, я наклонился, и Пашка потрогал мой нос.
— Все вроде правильно,-- сказал он.-- А теперь ты потрогай,
как у меня нос, правильный ли? Так мы стояли на Коровьем мосту
и трогали друг друга за нос.
— Как тут насчет рыбы? — спросил я, отвлекая разговор.
— Нету рыбы,-- сказал Пашка и махнул рукой.-- А вот щуки
много.
— А щука — не рыба?
— Ты что, парень? Какая же щука рыба? Щука — это щука. А
вот окунь, подъязок, ляпок — это рыба. А щука — не рыба.
Она-то всю рыбу здесь и поела, а теперь щуку Папашка жрет.
— Какой Папашка?
— Тот самый, с Илистого озера. Он не только щуками, он
больше лосями питается.
Окуньки, что стояли под мостом, собрались в темный табунок.
Тыкаясь в скользкие сваи, они подымали головы, повиливали
хвостами против течения.
— А этих-то,-- сказал я, указывая на окуньков,-- Папашка
жрет?
— Жрет помалу,-- ответил Пашка.-- Но этих-то сколько надо на
три головы.
— Разве у него три головы?
— Одна — щучья, — сказал Пашка, загибая палец,-- Другая --
медвежья, третья — человечья. Щучьей-то он рыбу жрет, а
медвежьей — лосей.
— А человечьей? — спросил все-таки я.
— А человечьей что попало,-- ответил Пашка.-- Мы-то что
попало едим, так и Папашка.
— А людей он как? — осторожно спросил я.-- Трогает?
Пашка серьезно посмотрел на меня, печально и значительно
кивнул,-- увы, людей он тоже трогает.
— И какой же головой?
— А тремя сразу.
— А в Багровое озеро он заплывает? — с легкой тревогой
спросил я.
— В Багровое ему не пролезть, макарка заросла совсем. Да и
чего ему в Багровом делать? В Багровом ведь бесы хозяева. А
бесов Папашка не жрет, они горькие.
— Тут есть ведь еще одно озеро,-- сказал я,-- Покойное. А
там-то кто живет?
— Ты что ж, сам не понимаешь?
— Не очень.
— Покойники,-- сказал Пашка. Я слегка растерялся.
Действительно, догадаться, кто живет в Покойном озере, было
нетрудно, но как-то в голову не приходило, что вопрос решается
так просто.
— Покойники в земле лежат,-- сказал я.-- Чего им в озере
делать?
— Это тихие в земле. А те, что порезвей, в озере плавают. В
земле скучно лежать.
— Да, брат,-- сказал я, похлопал Пашку по плечу.-- А мы-то
собирались рыбу ловить. Останемся, пожалуй, без ухи.
— А ты раков налови,-- сказал Пашка.-- Здесь раков много.
Вечером так и ползают по песочку.
Глава V. РАЧЬЯ НОЧЬ
На высоком берегу вновь среди столбов объявилась фигура
монтера-всадника. Шагов за двадцать до Коровьего моста всадник,
к удивлению, опять раздвоился, и капитан-фотограф спрыгнул на
землю.
— Ну как уха? — весело кричал капитан.-- Как рыба? Наловил
на уху?
— Мелочь.
— Из мелочи уха наваристей.
Прокатившись на лошади, капитан-фотограф приободрился,
повеселел. Ни о бесах, ни о покойниках он не подозревал,
деловито оглядывался, отыскивая макарку.
— Вот она, макарка,-- сказал всадник-монтер, указывая
пальцем в глубину болота.-- С полкилометра проплывете, а уж как
там — не знаю.
— Прорубимся, — сказал капитан. — У нас есть топор и
лопатка.
— Лучше уж серп,-- сказал Натолий.-- Тресту жать.
— Тресту будем руками выдирать,-- быстро нашелся не имеющий
серпа капитан.
— Вам виднее, — согласился всадник-монтер. — Только
чарусью остерегайтесь, краешком плывите, не лезьте в середку,
засосет. Щепку бросишь — и ту засасывает.
— Щепка ей ни к чему,-- сказал Пашка.-- Ей бы теленка.
— Как это? — не понял фотограф-капитан, впервые
приглядываясь к Пашке. — Для чего теленка?
— Ей живое надо,-- пояснил Пашка.-- Торф-то мертвый, но он
чарусью родит. Она и сама из торфа, только живая. Бывают
здоровые — быка проглотят. Есть и поменьше, чарусеныши, но
тоже глотают.
— Какие чарусеныши? — спросил капитан, оглядываясь на
монтера-всадника. — Неужели живые?
— Что-то вы нас совсем запугали,-- сказал я и засмеялся для
капитана.-- То Пашка говорит, в Багровом бесы живут, то --
чарусеныши.
— Какие еще бесы? — обеспокоился капитан.-- Где бесы? В
Багровом?
— Не знаю я,-- сказал Натолий.-- Какие там бесы? Воет что-то
по ночам.
— Волки, наверно.
— У волка голос нежный. А тут гнус какой-то. Гнусит, гнусит.
Упираясь коленками в лошадиный добродушный бок, Пашка
вскарабкался на лошадь и как-то хоть и медленно, а быстро
всадник-монтер и Пашка стали уходить от нас, не прощаясь, на
высокий и крутой подымаясь берег.
Отошедши шагов с двадцать, всадник оглянулся и крикнул: --
Чарусью остерегайтесь...
И больше они не оглядывались, по столбам, по столбам
удаляясь от нас, а когда мы вытащили на берег "Одуванчик", ни
всадника-монтера, ни Пашки, ни даже столбов видно не было --
быстро темнело.
— Бесы, чарусеныши,-- бормотал капитан-фотограф.-- Чепуха,
чушь. Больше он ничего не рассказывал, чего- там еще есть?
— В Багровом только бесы,-- честно сказал я.-- А вот в
Илистом Папашка живет... трехголовый. Ну а в Покойном озере и
сам можешь догадаться, кто живет.
— Кто же? — спросил недоверчиво капитан.
— Покойники.
— Черт знает что! — сказал капитан.-- Бесы, покойники. И
мальчик-то большой. Наверно, уж в школу ходит.
Мы разбили палатку, развели костер, и капитан-фотограф взял
удочку, привязал самый большой крючок, насадил червя.
— Сейчас мелочь спать пошла,-- говорил он,-- крупная к
берегам выходит. Сейчас накинется на московского-то червячка.
Перед отъездом из Москвы мы накопали червей, на которых
капитан особо надеялся. Ему казалось — как только местные
рыбины увидят московского червяка, тут уж сразу с криком
"московский!" навалятся на наши удочки.
Я взял фонарик и пошел по берегу поглядеть, не видно ли и
вправду раков.
Медленно шагая по хрустящей старой тресте, я освещал
песчаное дно и видел камушки, утонувшие прутья, скорлупу
перловиц.
Берег изогнулся, дно наклонилось вглубь, и я увидел рака. Он
надвигался к берегу из глубины озера и шел не задом, как мы
думали, а прямо шагал вперед, выставив две черные по бокам
клешни.
Вступив в электрическое пятно, лежащее на дне, рак
остановился. И пока он раздумывал, откуда здесь электричество,
я шагнул навстречу, опустил руку в воду и выставил свои пальцы
против его клешней.
Присев на хвост, он поднял плечи, а клешни наклонил косо,
чтоб удобней было хватать и рубить. Грозен и готов к бою был
его вид — пальцы мои ничуть его не смутили.
Тут я понял, что рак этот огромен. Две косо расставленные
клешни были шире моих растопыренных пальцев. Его блестящие
глаза-глазки выставились над треугольным лицом. Они двигались
на стебельках. Длинные тугие усы шевелились между клешнями, со
дна доставая поверхности озера.
Я решил обхитрить рака, обойти его сзади, чтоб взять за
панцирь позади зловещих клешней. Повел руку в обвод, но рак --
черный рыцарь — обернулся на хвосте, заметив мой нервный
маневр.
Мечтая о рачьей перчатке, я водил рукой вправо-влево и,
наконец решившись, сверху накрыл соперника, резко прижал к
песку. Рыцарь рубил клешнями воду, щекотал и кромсал ладонь --
я выхватил его из воды и кинул на берег.
— Эй, капитан! — крикнул я.-- Неси ведро! Рыцаря поймал!
Капитан с ведром подбежал ко мне, восторженно затолкал добычу
в жестяную посудину.
Рак стучал клешнями о стенки, вытягивал к фонарю свои глаза.
— Смотри-ка,-- тревожно шепнул капитан,-- крест у него, на
хвосте.
На средней из черных панцирных чешуй, которыми оканчивался
рачий хвост, действительно был заметен маленький светлый
крестик. Отчего-то этот крестик испортил настроение. То ли мы
сильно устали за день, то ли соединился крестик с бесами и
покойниками. Но, пожалуй, за один день слишком много набралось
разной ерунды: Лысые и усатые, бесы и покойники, Папашка
трехголовый, крест на рачьем хвосте.
— Не знаю, что делать,-- сказал капитан,-- раньше я крестов
на рачьих хвостах не замечал. Можно ли его сварить и съесть?
— Одного варить глупо,-- заметил я,-- надо еще наловить.
С фонариком и ведром, в котором трещал и корябался рыцарь, мы
вернулись на берег. Я осветил дно — и рука моя дрогнула.
Раки наступали из глубины. Один за другим выходили они из
мутной тьмы, поднявши к небу свои черные военные усы.
Бледный и нездешний, обмотавший руку полотенцем, чтоб
хватать легионеров, капитан-фотограф стоял по колено в воде,
готовясь к предстоящей битве.
Двухклешневые, длинноглазые, угрожающе подбоченившись, с
крестом, который хоть и не был различим, но угадывался, раки
быстро окружали нас.
Иные взгромождались на камни, чтоб получше нас разглядеть,
другие подползали, прижимаясь к песку, третьи покачивались на
стеблях канадской элодеи, которую справедливо зовут водяною
чумой.
Выбрав крестоносца покрупней, капитан сунул руку в озеро --
и сражение началось.
Впрочем, обладатель редкого оружия — вафельного полотенца
— капитан-фотограф сразу же оказался победителем. Он просто
хватал рыцарей и бросал в ведро. Скоро в ведре, гремя
доспехами, лязгало и скрипело с полсотни легионеров. Из ведра
они не умели добраться до капитана и схватывались между собой,
вспоминая старые ссоры.
Многие воины не выдержали капитанского успеха и, поджавши
хвост, улетали обратно в глубину. Они не пятились, они улетали,
как торпеды. На поверхности воды виден был их усатый след.
Ведро повесили над костром, и, окутанный рачьим паром,
капитан помешивал в нем еловою палкой, приготавливая чудовищное
варево. Некогда черные, а теперь огненные усы и клешни
высовывались из ведра, и над ними парила зловещая тень
капитана.
— Я раков не раз варил,-- объяснял мне капитан,-- с Петюшкой
Собаковским мы как-то съели по сто раков. В рака надо больше
соли, больше перцу, больше лаврового листа.
Я слушал старого ракоеда и думал: что же будет дальше и
возможно ли это в жизни — поедать вареных рыцарей?
Глава VI. КАЗБЕК РАКОВ
Ночь приблизилась, подошла вплотную, и ничего вокруг нас не
осталось, только костер, только мы с капитаном, только ведро,
из которого валил пряный пар, да песчаная кайма берега и
серебристый нос "Одуванчика", подвинувшегося к костру поближе.
Капитан снял с костра ведро и вывалил раков на траву. Груда
раков, курган раков, гора Казбек раков возвысилась над землей
рядом с мигающим жарким костром. Бурые панцири, алые клешни,
багровые усы тянулись к небу, нацеливались, угрожали и просто
так торчали в разные стороны.
Не раков и не рыцарей в багряных теперь доспехах напомнили
они, а жителей планеты Сатурн, космических пришельцев, которых
мы с капитаном по глупости наловили, сварили и приготовились
есть. И я содрогнулся, представив, как прилетят на Землю эдакие
пришельцы в форме раков, а какиенибудь типы, вроде нас с
капитаном, сунут их в свой наивный бульон.
Капитан тем временем схватил космического гостя, обжигаясь,
взломал панцирь, с хрустом оторвал шейку и высосал брызнувший
сок. Поканнибальски подмигивая мне, он сопел и грыз.
Откровенное блаженство было нарисовано на лице пожирателя
пришельцев из космоса.
— Помню, с Петюшкой Собаковским...-- журчал
каннибал-фотограф.-- Ну и раки были тогда... А ты что сидишь?
Бери вон того здорового.
— Что-то не могу,-- сказал я.-- Мне кажется, это пришельцы.
— Что такое? — обиженно остановился капитан.
— По-моему, это пришельцы из космоса, с планеты Сатурн. Вот
и крест у них на хвосте. Видал ты когданибудь рака с крестом?
— Не видал,-- сказал капитан, позабывший уже про крест.
— Конечно, это пришельцы,-- сказал я,-- в форме рака.
Капитан оглянулся на озеро, над которым клубился уже
тревожный глухой туман. Ничего на первый взгляд особенного не
было в этом тумане — обычный ночной земной туман, сырость и
глухота. И все же в нем жило, таилось нечто космическое. Почти
не шевелясь, выползал туман к берегу, обтекал костер, касаясь
наших щек и коленей. В ночи и в тумане мы остались совсем одни
перед горою пурпурных пришельцев из космоса.
— Зачем же мы их наварили-то? — спросил капитан.
— По глупости. Приняли за раков. По простоте душевной.
— А может, это все-таки раки? — сказал капитан.-- Если это
пришельцы, зачем у них рачий вкус? Ну пускай форма рачья, а
вкус должен быть другой, неземной, космический. По-моему, это
раки.
— А почему у них на хвосте крестик? — Откуда я знаю?
Крестик так крестик, ничего страшного. Может, этот крестик
принесет нам счастье!
И капитан надломил нового рака и высосал сок. И счастье
заблистало в его глазах, запуталось в бороде.
— Черт возьми! — сказал капитан.-- Можно в конце концов
рубануть и пришельцев, если они съедобны.
И мне показалось, что вареный рак в руках капитана каким-то
чудесным образом превратился в долгожданный плод — гранат, что
ли, северный?
Именно с таким счастливым видом, как будто это гранат вроде
северный, но только не гранат, а что-то еще и космическое,
неземное, озерное, капитан поедал рака.
— Нет, нет,-- бормотал капитан, чмокая и хрустя.-- Это мы с
тобой пришельцы. А раки не пришельцы. Они скорей пограничники,
охраняющие подступ к Багровому озеру. А раз мы пришельцы, а они
раки, так какого черта? Чего тянуть?
Вслед за ним и я достал из кучи небольшого
рачка-пограничника, аккуратно отломил клешню.
— фу! — сморщился капитан.-- Неправильно. Кто так ест рака!
Погоди сосать клешню. Надо, пожалуй, научить тебя правильно
есть раков.
Глава VII. НАСТАВЛЕНИЯ КАПИТАНА-ФОТОГРАФА
— Я не знаю, как едят пришельцев из космоса,-- наставлял
капитан,-- а рака надо правильно взять в руки. За панцирь
левой, за шейку правой рукой. С правильной постановки рук
начинается поедание этого редчайшего и сладчайшего плода
водоемов. В старые времена, конечно, существовал особый
столовый раковый прибор, похожий на эдакий настольный
велосипедик. В нем были разные крючочки, вилочки, колесики, при
помощи которых поедался рак. Теперь такие приборы редкость,
руки и зубы — наш "велосипедик". Итак, взявши рака, как
полагается, надо разломить его пополам и выпить сок, струящийся
как из левой, так и из правой части...
Наставляя меня, капитан-фотограф демонстрировал все это на
примере, и я неловко повторяй за ним взламыванье, высасыванье и
поедание.
— В раке съедобно все,-- говорил капитан.-- Даже его
панцирь, который состоит из особого вещества под названием
"хитин". Настоящие ракоеды, к примеру Петюшка Собаковский,
охотно вкушают его. Поверь, что и хитин имеет свой вкус, если
это, конечно, настоящий хитин. В конце концов, не каждый день
удается отведать истинного хитина. Добавлю, что хитин полезен
хоккеистам.
— Почему? — спросил я.
— Чего почему?
— Почему хитин полезен хоккеистам?
— Ты что — дурак? Не понимаешь, что ли? Ведь хитин — это
панцирь, а хоккеистов все толкают и клюшками бьют. Надо же им
как-то укрепляться. Кроме хитина, им полезно есть яичную
скорлупу и толченые черепашьи панцири. Сообразил?
— Сообразил. Расскажи, как едят клешню.
— С клешнями надо обращаться осторожно. Легким нажимом
взломав клешню, надо вынуть ее содержимое так, чтобы получилось
как бы две клешни. Одна — из панциря, другая — обнаженная,
розовая...
Капитан причмокнул, надкусил клешню и ловким ракоедским
движением вытащил ту, другую, внутреннюю клешню, обнаженную и
розовую. Сунув ее в рот, капитан продолжил:
— Мясо рачьих клешней — мужская пища. Тот, кто ест клешни,
обладает крепким рукопожатием... И наконец финал — раковая
шейка! Королева стола! Заметь, что раковая шейка на самом деле
рачий хвост. Но так она вкусна, так бесподобна, что назвать ее
хвостом никто не решается. Это единственный случай, когда
чей-то хвост называют так возвышенно. Один поэт так воспевал
раковую шейку:
О, шейка рака! Как собака,
Тебе я предан всей душой...
Другой поэт, из круга Веневитинова, писал еще восторженней:
В мой рот вошло речное диво!
Дрожит от жадности кадык.
И шейку тронувший стыдливо,
Бледнет бедный мой язык...
Именно так нужно есть раковую шейку, стыдливо, застенчиво.
Мало на земле людей, которые достойны ее.
Воодушевленный, капитан-фотограф хлюпал стыдливо соком,
застенчиво прикрывал глаза, вслед за ним и я принялся
взламывать раков, высасывать, брызгаться и хрустеть.
Туман же над озером сгущался. На багровых рачьих панцирях
блестела холодная роса.
Глава VIII. МУТНОЕ СЕРДЦЕ ТУМАНА
Я не мог уснуть. В палатке было душно. Туман, вползающий
через щели, покрывал мой лоб испариной, как холодная подушка,
наваливался на грудь, придавливал и душил. Палатка была набита
туманом.
А там, за брезентовыми стенками, была тишь. Ничто не
булькало, не ворочалось, не плескало, но я точно знал, что это
неправда. Там обязательно что-то двигалось, что-то булькало и
плескало, только очень тихо, еще тише, чем движение тумана.
Раки опять наступали из глубины на берег, ночные летучие
мыши летали над нами, и выдра проплывала, спрятав голову под
водой. А что еще там делалось, я не знал — не бесы ли катались
на лодочке под бесшумными парусами?
Мне представлялась небольшая коричневая лодочка, набитая
молчаливыми бесами, и туманный парус, и бес-капитан с седыми
усами, и рожи бесов-матросов, испачканные чугунной сажей.
Что они делали там, в лодке, я не видел — рыбу не ловили,
выдру не гоняли, только для чего-то мочили в воде толстые
веревки.
— Ты спишь? — спросил я капитана.
Капитан спал. Спал капитан, убаюканный усталостью, духотой и
туманом.
Я вылез из палатки в полную темноту. И все же, как ни
странно, в темноте этой виден был туман. То ли белый, то ли
сизый — неведомо какой.
Вытянув руки, вышел я к берегу озера, наткнулся на корму
"Одуванчика", потрогал его холодную серебряную кожу.
Забрался в лодку, сел на свое место, прикрыл глаза. В
"Одуванчике" мне было спокойнее, чем в палатке, дышалось легче.
И я решил подремать в лодке, дожидаясь рассвета.
Бесы ли шутили надо мной, но и в лодке не дремалось, не
спалось. Взявши весло, я легонько ткнул им в дно озера — и
лодка отошла от берега. Неожиданно поплыл я в темноте и тумане.
Изредка опуская за борт весло, я слегка касался воды,
которую не видел, и не слышал ее плеска. Порою я даже и не
зацеплялся веслом за воду и двигался вперед, отталкиваясь от
тумана.
"Так и надо,-- думал я.-- Так и надо плыть — отталкиваясь
от тумана. Для этого и построен "Одуванчик"". Туман над озером
оказался легче, чем тот, в палатке, прибрежный. Там он был
гуще, там он давил на грудь, а здесь пролетал легко, оставляя
на щеках влажный след.
Чем дальше отплывал я от берега, тем нежнее становился
туман, я чувствовал это кожей лица,-- нежнее, влажней,
невесомей. Он не терял своей густоты, но непрестанно менялся. В
темноте тянулись над головой легчайшие туманные нити, которые
вели в недра тумана, к самому его туманному сердцу.
"Мутное, наверно, у него сердце,-- думал я.-- Муть да белая
серость. Ни черта там не видать, в его сердце".
Бесформенным и рыхлым огромным комом представлялось мне
сердце тумана, оно лежало на воде, посреди озера, неподвижное и
густое.
"Надо хоть добраться до него, поглядеть,-- думал я.-- В
самое сердце я вплывать не буду, рядышком, около поплаваю".
Туман не мешал мне. Он вроде и не сердился на человека,
который собрался доплыть до его сердца.
Впереди я заметил темное пятно. Своей глубиной и
бархатностью оно отличалось от всей остальной ночной темноты и
поэтому притягивало к себе.
Ударив веслом, я всплеснул воду и вплыл в темный круг,
очерченный туманом на воде.
Чистый ночной воздух окружал теперь меня. "Одуванчик" плавно
пересекал свободный от тумана пятачок черной воды, окруженный
глухими белесыми стенами. Далеко-далеко, высоко в небо уходили
стены тумана, а там, где кончались они, горели три ярких, к
земле наклоненных звезды.
Я остановил лодку и сидел, испуганный, в сердце тумана,
задравши голову к небу.
Я узнал эти звезды, внезапно открывшиеся мне,-- Пояс Ориона.
И, пробиваясь сквозь туман, светили в небесах и остальные
звезды — и все созвездье Орион стояло надо мной, над озером,
над пустым сердцем тумана.
Я ничего не понимал. Сейчас, летом, даже глухою ночью никак
не мог быть виден Орион, и все-таки он стоял надо мной и над
моей лодкой.
Не знаю отчего, но я всегда радуюсь и волнуюсь, когда увижу
созвездье Орион. Мне кажется отчего-то, что созвездье это
связано с моей жизнью. Как будто даже Орион — о, небесный
охотник! — наблюдает за мной, хоть и маленьким, а живым, и я
ни перед кем, а только перед ним отвечаю за все, что делаю на
Земле,-- за себя, за свою лодку, за плаванье в сердце тумана.
Неподвижно сидел я в лодке, не шевелясь, стоял вокруг меня
туман, и не шелохнулась волна под килем "Одуванчика" — только
свет Ориона двигался к нам и достигал нас.
Как некоторые южные люди загорают на солнце, так и я
подставил свое лицо под свет Ориона и чувствовал кожей
прикосновение его лучей.
Они не были теплыми или холодными, они касались кожи почти
незаметно и все-таки отпечатывались на лице. Не знаю, что
изменилось на нем — светлела ли, темнела кожа, но я
чувствовал, как проходят мои усталость и тревога, легче, яснее
становится на душе.
"Все не так уж плохо,-- думал я.-- Вот я даже доплыл до
сердца тумана".
Прикрыв глаза, я вспомнил вдруг людей, оставленных в
городе,-- Орлова и Петюшку, Клару и милиционера-художника и тех
других людей, о которых не пишу здесь, в книжке. И все они
казались мне совсем неплохими и, пожалуй, самыми лучшими и
самыми легкими в мире.
Подремывая и вспоминая, я долго сидел так в лодке, а когда
открыл глаза, увидел, что нет уже надо мной Ориона и туман
сомкнулся над головой.
За туманом, где-то неподалеку, слышался тихий и жалостный
вой.
"Уууууууу..." — то ли вздыхал, то ли плакал кто-то, так
горько и печально, что хотелось немедленно кинуться на помощь.
Легонько ударяя веслом, я поплыл поскорее на этот вой, и чем
быстрее плыл, тем светлее становилось вокруг, развеивался, таял
туман. Впереди я увидел лодку с парусом и темные фигуры на
борту.
"Бесы,-- понял я.-- Заманили все-таки. Воют, холеры, мочат в
воде веревки".
Коричневая лодочка приблизилась, и я увидел рожи,
испачканные чугунной сажей, и капитана с седыми усами. Увидавши
меня, он поднял руку, помахал приветливо.
Я махнул в ответ, и бесы-матросы дружно выхватили из воды
веревки, к которым привязаны были ржавые жирные крючки.
Бесшумно прошла мимо меня коричневая бесовская лодочка. Быстро
скрылась она за спиной, а вой все слышался впереди.
"Кто же это воет? — думал я.-- Неужели капитан-фотограф?
Кто-то прихватил его и душит во сне".
Быстро поспешил я, погнал "Одуванчика", и нос его врезался в
прибрежный песок. Я бросился к палатке.
— Эй, капитан! — крикнул я, откидывая полог.-- Ты чего
воешь?
Капитан заворочался, высунул из спального мешка бороду.
— А? — хрипло прорычал он, изумляя меня тем, что можно
хрипло прорычать такое простое слово.-- А?
— Это ты воешь?
— Чего еще? — недовольно продирая голос, сказал капитан.--
Сколько времени?
— Воешь ты или нет?
Бестолково прочищая глаза, капитан чудовищно призевывал.
— Кто воет? — раздраженно расспрашивал он.-- Где?
Пока я тормошил капитана, вой и плач прекратились, затихли
над озером, пропали. По лицу же капитана ясно было, что выть
или рыдать он просто-напросто не умеет.
— Сколько время-то? — спрашивал не умеющий выть капитан.--
Пора, что ль, в макарку?
— Светает,-- ответил я.
Капитан выпутался из спального мешка, подполз на коленях к
костру и принялся раздувать тлеющую головешку.
— Надо чайку вскипятить,-- сказал он.
Глава IX. ВТОРЖЕНИЕ В ЗАРОСШУЮ МАКАРКУ
Мы медленно плыли по макарке — черному коридору среди болот,
заросших таволгой и вехом. Кое-где мелькали и кусты молочая --
бесова молока.
Широкая вначале макарка быстро сузилась. Я отложил весло и,
цепляясь за болотные травы, подтягивал "Одуванчик" вперед. С
кустов, которые я дергал и шевелил, на нас сыпались спящие еще
жучки и мотыльки.
— Надо было дождаться солнца,-- ворчал капитан-фотограф.--
Того гляди напоремся на корягу. Видишь — коряги впереди!
Кривые и толстенькие коряги, торчащие из воды перед носом
"Одуванчика", с шумом: хлопнули крыльями и поднялись в воздух,
превратившись в утиную стаю. Вода в макарке взволновалась,
какая-то рыбина метнулась из-под лодки, покачнув "Одуванчик".
Шуршащий взрыв раздался в камышах — вытянув зеленую шею, взмыл
в небо запоздавший селезень.
— Все,-- сказал капитан,-- дальше нам не пройти. Поперек
макарки лежала почерневшая сучковатая береза. Как видно, ее
принесли сюда рыбаки или охотники, гуляющие в болотах. Береза
была как бы мостиком через макарку.
— Попробуй ее утопить,-- сказал я.-- Тогда проплывем над
нею.
Капитан-фотограф поднялся и, упираясь веслом в дно, встал
одной ногой на березу. Медленно, неохотно береза затонула под
его тяжестью, да и сам капитан ушел в воду по колено. Я
подтянулся за куст — нос лодки въехал на березу. Капитан
выхватил из воды ногу, закинул ее в лодку — и береза всплыла,
глухо толкнулась в дно "Одуванчика" и подперла нас снизу.
Все стало на свои места. Капитан сидел на своем месте, я на
своем, береза вернулась на свое. И мы сидели на березе.
Впереди, за березой,-- капитан, сзади, на корме,-- я. При
желании мы могли покачаться как на качелях, но плыть назад или
вперед никак не могли.
— Сели, что ль? — достаточно хладнокровно спросил капитан.
Напряженно вглядываясь в дно лодки, я искал пробоин. Мне
казалось, что острый сук впился в платье нашей общей теперь с
капитаном невесты, вот-вот разорвет его и мы не то что утонем,
а повиснем посреди макарки полумокрые, полузатонувшие.
— Сидим,-- ответил я,-- пробоин не видно. Надо бы снова
утопить березу, тогда прошмыгнем.
— Твоя очередь утопливать,-- справедливо указал капитан.
Кое-как приподнявшись, я шагнул из лодки в воздух, стараясь
наступить на березу. Она уклонялась от моей ноги, увертывалась.
Нога летала в воздухе над водой, замах ее пропадал, она уже не
знала, что делать. Вернуться в лодку нога не могла, для этого
надо было от чего-то оттолкнуться. Ударом весла капитан
подвинул ко мне березу, и нога в отчаянии рухнула на нее.
Береза сразу затонула, и я сделался человеком набекрень.
Правая нога уходила в воду, левая подымалась вверх и уплывала
вперед с "Одуванчиком".
Схватив себя за колено, я выволок ногу из воды и свалился в
лодку. Береза не успела всплыть, как "Одуванчик" шмыгнул
вперед, проскочил, и теперь уж никакого пути назад не было.
Всплывшая береза покачивалась за кормой. Я оттолкнулся от нее
веслом, направляя лодку вперед.
— Запахло чарусенышем,-- сказал капитан. В воздухе и вправду
почувствовался резкий, едкий запах. Утопленная береза
потревожила дно макарки. Со дна всплывали пузыри болотного
газа.
— Это не чарусеныш,-- сказал я,-- это пузыри со дна.
Поехали.
— А по-моему, чарусеныш,-- настаивал капитан.
Он тормозил лодку. Из-за плеча капитана я старался
разглядеть, что там, впереди, но признаков чарусеныша не
замечал.
— Надо кинуть щепку,-- сказал капитан,-- засосет или нет?
Дай мне какую-нибудь щепку.
— Откуда я возьму щепку? — раздраженно ответил я. — Отломи
от березы.
Подав лодку назад, я изогнулся, отломил от березы черный
сучок, отдал капитану. Капитан бросил его в воду перед собой, и
давно прогнивший сучок немедленно затонул.
— Засосал, холера,-- сказал капитан.-- Видно, здорово
проголодался.
Я не стал больше слушать капитана, сильно оттолкнулся веслом
от березы.
Легко и свободно пересекла лодка подозрительное
пространство.
Петляя в болоте, макарка повела нас дальше. Она то
расширялась, и тогда приходилось веслаться, то сужалась резко,...
