Юрий Коваль. Самая легкая лодка в мире
страница №2
...ородке сало, а лодка моя плыла к далеким островам, иказарки летели ей навстречу.
Вдруг стало стыдно, что я засунул лодку под кровать.
Пожалуй, она должна была находиться на более почетном месте.
Я зажег свет и оглядел комнату. В старом продавленном кресле
лодка не умещалась, а на шкафу, пыльном и паутинном, место было
скорее позорным, чем почетным.
И особенно жалким и горьким показался мне пол, где, давно
прогнившие, шевелились и прогибались доски, где из-под
облупленной красной краски вылезала старая зеленая, из-под
зеленой древнейшая охра, и из-под охры совсем нечеловеческая
доисторическая чернота.
На стене, освещенная вялым электричеством, висела картина,
на мольберте стояла другая.
Это были мои собственные картины, которые я написал года два
назад,-- "Самовар" и "Курильщица табаку". И хоть писаны они
были не так давно, смотреть мне на них не хотелось.
Казалось бы, написаны они ярко и смело — активный цвет,
мощные формы.
Но ни цвета, ни активных форм не видел я в них, а только
лишь падение мечты, крушение надежды.
По моим расчетам, эти самые картины должны были основать
новое живописное течение — "шаризм". Как некогда великие
французы потрясли мир "кубизмом", так и я у Петровича на
Крестьянской заставе готовил живописную бомбу.
"Шаризм" — это было мое личное открытие, никто в мире не
писал "шарами", только лишь я, один.
Поначалу, конечно, я старался избирать темы более или менее
округлые — "Люди и арбузы", "Гитаризм под облаками". Но
позднее насобачился писать шарами совершенно кубические формы.
Так, уже в картине "Толстяк у телевизора" не было ни одной
прямой линии, только шары и дуги.
К сожалению, выстраданный мною "шаризм" себя не оправдал. Не
было последователей и меценатов. А без меценатов и
последователей "шаризм" не мог распространиться по белу свету.
Шаролюбивая кисть глохла в моих руках и к тому моменту,
когда я притащил лодку к Петровичу, оглохла окончательно.
Несколько шаристических картин подарил я друзьям, и у меня
остались только шедевры — "Самовар" и "Курильщица табаку", с
которыми я решил не расставаться до самой смерти.
Гнилой пол, не нужная никому живопись, чудовищный шкаф
увенчивались подходящим потолком.
И потолок был невыносим — покрытый водорослями, желтыми
медузами.
Нет уж, пусть лодка не видит этого потолка, пусть лежит под
кроватью, тем более что кровать — единственный, кроме
"шаризма", предмет в комнате, принадлежащий мне, а значит, и
ей. Эту кровать-раскладушку я купил, когда въезжал к Петровичу.
Лодка, раскладушка и я были теперь одной семьей и должны были
уж как-то поддерживать друг друга.
Я погасил свет и лег, решив назавтра вымыть пол под
кроватью.
Петрович булькал и журчал на кухне, а мы трое забились в
угол холодной чужой квартиры и старались заснуть, тесно
прижавшись друг к другу.
"Мастер назвал лодку невестой, — вспомнил я. --
Действительно, похожа — в серебряном платье, легкая, веселая".
Я заснул, и мне приснилась невеста, которая, свернувшись
калачиком, дремала под кроватью.
Глава XII. УВЯДШИЙ БУКЕТ
Держать лодку у Петровича я боялся. Он мог проверить, что
лежит в мешках, вытащить бамбучину, чтоб чистить ею, скажем,
водопровод.
Везти лодку к Орлову тоже не хотелось, я и так долго мучил
его бамбуком.
Но, с другой стороны, Орлов лодку не видал, а человек,
который так долго терпел бамбук, имел право увидеть, что из
него получилось. И я повез лодку к Орлову.
Я был уверен, что она ему понравится, и уже в трамвае
представлял себе, как будет подпрыгивать от счастья Орлов, как
будет трясти мою руку, радуясь, что идея доведена до конца.
Меня и самого переполняли восторг и счастье, я сиял, и мне
хотелось, войдя в мастерскую, первым делом обнять старого
друга.
— Что это у тебя в мешках? — спросил Орлов, открывая дверь.
— Сейчас увидишь! — с восхищением пообещал я.
В моем обещании явно слышались тот праздник и сюрприз,
которые скоро должны были охватить художника.
— На картошку не похоже. Неужели лодка? Сделал все-таки!
Сколько же она весит?
— Сейчас взвесишь! — снова торжественно подмигнул я,
отодвинул в сторону скульптурную группу "Люди в шляпах" и стал
распаковывать мешки.
Развязывая тесемки, я то и дело лукаво поглядывал на Орлова,
приглашая его поволноваться в ожидании сюрприза.
Орлов, однако, смотрел на мешки с недоверием, а когда я
вынул бамбуковые рейки, недоверие его усилилось.
— Все, что осталось от бамбука? — спросил он.
— Погоди, погоди, не торопись,-- сдерживал его я и
внимательно, шаг за шагом, стал собирать лодку. Мастер подробно
показал мне, как это делается, и все-таки я возился долго, пока
составил скелет. Красота скелета особенного впечатления на
Орлова не произвела.
— Хило,-- сказал он.-- Слабовато.
— Бью! — воскликнул тогда я и ударил каркас ногой.
От удара вылетел серебряный полумесяц-шпангоут, который я
непрочно закрепил. Поставив его на место, я продемонстрировал
прочность и гибкость каркаса. Орлов смотрел одобрительно, но
без признаков восторга.
— Да, вроде бы скелет красив и прочен,-- мямлил он,-- но
видали мы скелеты и попрочней, и понарядней.
Я вытащил оболочку, натянул ее, надеясь, что это прорвет
плотину. Орлов немного оживился, но восторгов слышно не было.
— Легкая лодочка,-- сказал он, небрежно приподымая корму.--
Не думаю, что самая легкая в мире. В Кашире — возможно. А
где-нибудь в Кашмире есть небось и полегче.
Я заставил его все-таки сесть в лодку, дал ему весло и сам
устроился на корме. Раскачивая лодку, я придумывал будущее
плавание, но Орлов шевелил веслом тускло, и спина его была
каменной, неинтересной.
Когда я пришел в мастерскую, счастье и гордость распирали
меня. Восторг торчал из меня, как букет из кувшина. Орлов
повытаскивал из букета все цветы и бутоны, пообрывал лепестки.
— Слушай,-- сказал я,-- в чем дело? Тебе лодка не нравится?
— Да нет, почему? Нравится.
— А что ж ты молчишь?
— А что ты хочешь, чтоб я подпрыгивал от счастья?
— Мог бы и подпрыгнуть.
— Не хочется,-- сказал Орлов и вылез из лодки.
В голосе его неожиданно прозвучала обида. Но я его не обижал.
Неужели он обижался на судьбу? Бамбук мы доставали вместе, в
Каширу ездили вместе, а лодка получилась моя.
— Слушай,-- сказал я.-- Эта лодка ведь у нас на двоих. Давай
будем два капитана.
— Ну нет,-- ответил Орлов.-- Это твоя лодка. Хотя я и сам не
понимаю, почему она твоя. Бамбук мы доставали вместе, и делал
ее не ты, а Мастер. Ты и топор-то держать в руках не умеешь.
Так что особенно не хвастайся. А то раскричался: самая легкая в
мире! Я построил!
Я слушал Орлова, и голова моя все ниже клонилась к полу. Уже
не увядшим букетом и даже не пустым кувшином чувствовал себя я,
а разбитой бутылкой, в которую временно ставили цветы.
Моя лодка лежала передо мной, и ничего моего не было в ней
— бамбук милиционера-художника, помощь Орлова, талант Мастера.
Моими оставались только тельняшка и зуб золотой.
— Ладно,-- сказал я.-- Будь ты капитаном, а меня возьми
матросом.
— Я капитан скульптурной группы "Люди в шляпах",-- возразил
Орлов.-- Будь сам капитаном, а матросом бери кого хочешь.
Орлов отказывался от меня, посылал вместе с лодкой на все
четыре стороны.
Глава XIII. БЕЛЬМО В ГЛАЗУ
Пришибленный, просидел я в мастерской Орлова до вечера. Давно
пора мне уже было разобрать лодку и уйти, а я сидел, пил чай.
К вечеру в мастерской стали собираться люди. Пришел
некоторый Петюшка Собаковский, пришла девушка Клара Курбе и
неожиданно — милиционер-художник. Оказывается, Орлов близко
сошелся с ним на почве граммофона.
Милиционер Шура и принес граммофон, завернутый в газету.
Увидевши меня и лодку, Шура частично растерялся. Рыская
глазом, пытался он найти признаки бамбука, спрятанные под
серебряным платьем.
— А почему она серебряная? — сказал наконец он. Я стал
объяснять, а Петюшка и девушка Клара подошли к лодке, не
замечая принесенного граммофона.
Между тем, по замыслу Шуры, именно граммофон должен был
оказаться героем вечера. В глазах милиционера-художника
мелькнуло беспокойство. Он понял, что лодка может помешать
граммофону. Послушав меня минутку, Шура кинулся разворачивать
граммофонную трубу.
— Осторожно! — воскликнул Орлов.-- Не повреди раструб!
Тут я понял, что и Орлову лодка мешает. По его замыслу, гости
должны были весь вечер под звуки граммофона и при свете
керосиновых ламп смотреть на скульптурную группу "Люди в
шляпах".
Скульптура, лодка и граммофон — для одного вечера это было
слишком много. И если скульптура с граммофоном как-то
соединялись, то лодка оказалась бельмом в глазу сразу у двух
человек.
Орлов с милиционером повернулись к лодке спиной, девушка
Клара, привыкая к обстановке, хлопала ресницами, ну а Петюшка
Собаковский никаких бельм вообще не замечал. Он вертел своими
собственными бельмами и торопился сесть за стол перекусить.
Орлов взял в руки граммофонную трубу, приставил узкий ее
конец к собственному рту, а чудовищный раструб к уху Клары и
проревел:
— Карл у Клары украл кораллы...
Клара Курбе счастливо засмеялась.
Милиционер-художник выхватил трубу и прокричал, что "Клара
украла кларнет".
Орлов зажег с пяток керосиновых ламп, появился чайник, в
комнате сделалось уютно.
Трубу приладили к ящику. Петюшка Собаковский схватился было
за рукоятку, но Орлов с милиционером оттащили его от граммофона
и стали крутить рукоятку сами. Пластинка завертелась, и
послышался вальс "Амурские волны".
Старинный вальс из древнего граммофона усилил керосиновый
уют. В комнату спустились откуда-то нежность и легкая грусть.
Далеким и тихим был звук, выливающийся из граммофонной трубы,
далеким и тихим, как из морской раковины. Казалось, вальс
доносится сквозь шум прибоя.
— Бедные звуки...-- шептала Клара Курбе.-- Какие они
тоненькие и маленькие...
— Вот это настоящая музыка! — подхватывал Орлов.
Милиционер-художник гордился граммофоном и командовал:
— Тише, тише! Дайте послушать!
Подперев руками щеки, все столпились, сидя вокруг
граммофона. Орлов то и дело толкал Петюшку локтем, боясь, что
тот пропускает красоту звука.
Петюшка и вправду красоту пропускал, налегая на кильку и
яблоки.
Стали пить чай. Про лодку все позабыли, и Шура-милиционер
купался в лучах граммофонной славы.
Глава XIV. "ЛЮДИ В ШЛЯПАХ"
Между тем скульптурная группа "Люди в шляпах" по-прежнему
оставалась в тени. Орлов хотел как-то подсоединить ее к
граммофону, но это пока не удавалось. Чудовищная черно-красная
труба-воронка уже буквально всосала в себя Клару Курбе, и
Шура-милиционер сиял, направляя раструб на девушку.
— Мне кажется, труба граммофона похожа на какой-то головной
убор,-- сказал наконец Орлов.-- Скорей всего, на необычную
шляпу.
— Ничего похожего,-- ответил Шура-милиционер, не ожидая
неприятностей.-- Она похожа на ухо.
— Жалко, что здесь нет никакой шляпы,-- сказал Орлов.-- А то
бы мы сравнили.
— А группа-то скульптурная! — воскликнул Шура, попадаясь на
удочку.-- Вон там сколько шляп — и ничего похожего.
Скульптурную группу подтащили поближе к лампам и убедились,
что действительно — ничего похожего.
Тут Петюшка Собаковский задумал отличиться. Он схватил
граммофонную трубу и нахлобучил себе на голову. Милиционер
сделал бровью, Орлов поморщился, девушка глянула на Петюшку с
некоторым презрением.
Затырканный Петюшка отдал трубу хозяину и сел на место.
— Люди в шляпах,-- сказала Клара Курбе, задумчиво улыбаясь
Орлову.-- Какой интересный замысел!
— Все в шляпах,-- заволновался Орлов.-- И у каждого под
шляпой свой внутренний мир. Видите этого носатого? Носатый-то
он носатый, а под шляпой у него все равно свой мир. Как
думаете, какой?
Девушка Клара Курбе, а за нею и остальные пристально
оглядели носатого члена скульптурной группы, прикидывая, какой
у него внутренний мир.
— Ясно, что в этом человеке происходит борьба,-- сказала
Клара,-- но борьба непростая.
Все снова вперились в носатого, размышляя, какая в нем может
происходить такая уж борьба.
— Мне кажется, это борьба неба и земли, — пояснила Катара.
Все замерли, и Орлов растерялся, не ожидая, видно, от
девушки такой силы взгляда. Милиционер же художник отчетливо
остолбенел. Ему, пожалуй, и в голову не приходило, что небо и
земля могут бороться. Краешком глаза глянул он на пол, а после
на потолок.
— Все это правильно,-- чуть заикаясь, сказал Орлов.-- Точно
подмечено. Именно-борьба...
— А под той кривой шляпой,-- продолжала Клара,-- под той
борьба огня с водой.
Милиционер с граммофоном окончательно пошатнулся. Силою
своих взглядов девушка Клара Курбе решилась затмить не только
граммофон, но и скульптурную группу. Милиционер-художник
обеспокоился. Выбравши одну из шляп попроще, он ткнул в нее
пальцем и сказал:
— А под этой происходит борьба добра со злом.
— Хэ-хэ,-- ответила Клара Курбе.-- Ничего подобного.
Милиционер поежился и, закрыв рот, воззрился на Клару.
Орлов толкнул локтем Петюшку, который чем-то хрустел в
кармане.
Вглядываясь в скульптурную группу, Клара молчала.
— Под этой шляпой происходит нечто иное,-- замедленно начала
она.-- Это... борьба борьбы с борьбой!
Эти таинственнейшие слова совершенно ошеломили
милиционера-художника и художника Орлова. Одна из керосиновых
ламп внезапно пыхнула и погасла. Все общество, расширивши
глаза, вглядывалось в Клару, соображая, может ли быть на свете
такая неслыханная борьба.
Старый мой друг художник Орлов наконец-то поглядел на меня в
поисках поддержки. Борьба борьбы с борьбой вышибла из его глаз
мое бельмо, то есть лодку. Но обида еще не угасла во мне, и я
решил не ввязываться в дело.
Орлов глянул на милиционера, но тот затравленно молчал,
оглядываясь на граммофон. Петюшка Собаковский, которому
запретили хрустеть, в расчет не принимался. Орлову надо было
выпутываться самому.
— Борь-ба,-- медленно выговорил он.-- На вид человек как
человек, а в душе все-борьба, борьба...
— Борьбы с борьбой,-- подчеркнула Клара.
Орлов передернулся и опять глянул на меня.
— А мне нравится, когда борьба борется с борьбой,-- сказал
я, выручая старого друга, хорошего, в сущности, человека,
который всегда выручал и меня.
— Подумать только! — воскликнула Клара, неприязненно
оглядывая меня.-- Вы, кажется, понимаете, что такое "борьба
борьбы с борьбой".
— Конечно, понимаю,-- сказал я.
— Что же это?
— Очень даже простая штука,-- ответил я, глядя Кларе в
глаза.-- Я и сам один раз видел, как борец школы дзюдо боролся
с борцом школы каратэ. Вот это и была борьба борьбы с борьбой.
— Ерунда,-- сказала Клара.-- Чтоб понять, что такое "борьба
борьбы с борьбой", надо много страдать, много думать.
— Я и думаю, только не о вашей "борьбе", а о своей лодке,
самой легкой в мире.
— Эта лодка самая легкая в мире?
— Самая легкая.
— А легче нету?
— Нету и не может быть.
Клара задумалась, встала из-за стола, обошла лодку.
— И здесь борьба,-- сказала она,-- легкое борется с тяжелым,
но тяжелое побеждает.
Перешагнув через борт, Клара вдруг плюхнулась на капитанское
место.
Этого я стерпеть не мог.
— А ну-как вылазь! — крикнул я, вскакивая.
Потрясенная моим тоном, Клара оглянулась на Орлова.
— Вылазь, вылазь,-- повторил я.-- Вылазь без борьбы.
— Он хозяин,-- развел руками Орлов.-- Раз говорит "вылазь",
значит, вылазь.
Клара Курбе выкарабкалась из лодки, подсела к столу и нервно
глотнула чаю. Орлов отодвинул скульптурную группу в тень. Клара
отвлеченно звякала ложкой, не желая глядеть в мою сторону.
Вечер, кажется, был испорчен.
— Слушай,-- сказал Петюшка,-- а как называется твоя лодка?
— Сам не знаю,-- ответил я,-- еще не придумал.
— Ты знаешь, что я думаю,-- сказал Петюшка.-- У самой легкой
лодки в мире должно быть и название самое легкое в мире.
Глава XV. САМОЕ ЛЕГКОЕ НАЗВАНИЕ В МИРЕ
Такой выходки от Петюшки не ожидал никто. В первую секунду
все приокаменели, раздумывая, что, собственно, сделал Петюшка
— брякнул ли глупость или высказал нечто разумное?
Особо напрягался милиционер-художник и даже почти схватился
за голову, которая не успела переварить "борьбу борьбы с
борьбой", а Петюшка подбросил нового материалу.
— Как это может быть — самое легкое название? — сказал
Шура. — Легкая лодка — я понимаю. А название?
Петюшка Собаковский и сам растерялся.
— Ну взять, к примеру, название "Пена",-- сказал он.--
Пена-то легкая.
Тут уж всем стало ясно, что Петюшка ляпнул глупость. Только
полный дурак может назвать свою лодку "Пена".
Клара замкнуто звякала ложкой. Теперь и на Петюшку смотреть
ей не хотелось. Во-первых, он брякнул глупость, во-вторых, он
разговаривал со мной.
А после того, как я выгнал Клару из лодки, разговаривать со
мной не должен был никто. Глянув на Петюшку, как на некоторую
неприятную пену, Клара углубилась в чай.
Орлов с милиционером сразу поняли, что Петюшка потерял
золотое место в сердце Клары, и молчали, решив свои места пока
сохранить.
— "Пена" не годится,-- сказал я.-- Как-то нелодочно.
— Почему нелодочно? — спросил Петюшка.-- Легонькая,
беленькая, бегает по волнам.
— Да разве нет ничего легче пены?
— Наверно, есть,-- сказал Петюшка.-- Может быть, пепел? А?
Клара снова глянула на Петюшку, как бы превращая пену в
пепел.
Милиционер-художник зашевелился. Ему явно хотелось влезть в
разговор, но золотое место в сердце Клары накладывало печать на
его уста.
Все эти Кларины взгляды и золотые места начали немного
раздражать художника Орлова.
— "Пепел", — сказал он, не глядя на Клару. — Ну и
название! Какой же дурак назовет свою лодку "Пепел"? Придумал
бы что-нибудь нежное. К примеру, "Бабочка".
Милиционер-художник заерзал на стуле. Ясно было, что он
придумал легкое название, но не решался его сказать,
оглядываясь на Клару. Он так и сяк замыкал свой рот, но
придуманное слово рвалось наружу.
— Ласточка! — гаркнул он.
Эта милицейская ласточка прорвала плотину, и птичьи названия
полетели одно за другим: "Чиж", "Горихвостка". Вспыхнув на миг,
название тут же меркло.
— Название должно быть даже легче птицы,-- сказал Орлов.--
Надо, чтоб оно и звучало легко и просто. Например, "Эхо".
— "Эхо" — не очень лодочно,-- сказал я.
— Лодочно! Лодочно! — сказал Орлов.-- И лодка, как эхо,
будет летать от берега к берегу.
Я заволновался и неожиданно подлил чаю Кларе Курбе. Мне
вдруг ужасно захотелось назвать свою лодку "Эхо". Я представил
себе, как красиво можно написать это слово на серебряном борту,
как будут удивляться капитаны встречных кораблей, читая --
"Эхо".
— Есть кое-что полегче, чем эхо,-- сказал Петюшка. Он давно
помалкивал, выращивая в голове легкое название. — Что же это?
— спросил Орлов. — "Ау".
— Чего?
— "Ау" легче, чем "Эхо". Просто — "Ау"!
— Ну и название! — усмехнулся Орлов.-- "Ау". Вот лодка
утонет, тогда и будет — ау!
— Зато всего две буквы,-- защищался Петюшка.-- "А" и "у".
— Можно придумать название из одной буквы,-- сказал Орлов.--
Например, "О"! Чего уж легче — "О". Что может быть легче, чем
"О"?
— "Привет",-- сказала Клара Курбе, и мы не сразу поняли, что
она предлагает свое название.
Глава XVI. САМОЕ ЛЕГКОЕ НАЗВАНИЕ В МИРЕ (продолжение)
— Привет,-- повторила Клара.-- Вот что самое легкое в мире.
Один человек передает другому привет. Куда уж легче?
На миг я представил слово "привет", написанное на борту
лодки, и мне стало скучно. Но я решил промолчать, зато
милиционер-художник отомкнул уста:
— Да,-- сказал он,-- привет — легкая штуковина.
Тут уж всем стало окончательно ясно, что желание иметь
золотое место в сердце Клары и в собственном сердце милиционера
также занимало золотое место.
— А если один очень толстый человек передает привет другому
очень толстому? — сказал Петюшка.-- Какой тогда получается
привет? Тяжелый или легкий?
Клара повела плечами.
— "Привет" для названия лодки не годится,-- сказал Орлов.--
Надо придумать что-то другое.
— Тогда "Мечта",-- сказала Клара и задумчиво посмотрела на
художника Орлова.-- Мечта даже легче привета.
— То "Привет", то "Мечта",-- грубовато хмыкнул Орлов.--
Больно уж красиво.
Девушка Клара Курбе огорченно посмотрела на художника
Орлова, который по собственной воле уходил из ее сердца.
— А если я мечтаю о двухпудовой гире? — спросил Петюшка, и
милиционер-художник неожиданно хрюкнул от смеха, а потом
ухмыльнулся.
Тут уж все мы — и я, и Орлов, и Петюшка — тревожно
поглядели на Клару, надеясь, что она это хрюканье с ухмылкой не
заметит.
Милиционер и сам напугался и попробовал преобразить
неуместную ухмылку в сосание больного зуба. Но это не
получилось — смешливая ухмылка тянулась, продолжалась. Все
поняли, что милиционер-художник с громом и треском рухнул из
сердца Клары на грязный пол.
Отчаяние и ужас отобразились в его глазах. Ему совсем не
хотелось рушиться на пол. Да ведь он и ничего такого не сделал,
только хрукнул, только ухмыльнулся! Нельзя же так сразу — из
сердца на пол!
С ужасом, повторяю, в глазах Шура-милиционер искал выход из
неприятного положения.
— Ха-ха,-- нервно засмеялся он в открытую.-- Ну и насмешил
ты меня, Петюшка. С чего ты мечтаешь о двухпудовой гире?
— Мечтаю, и все! — лаконично ответил Петюшка.-- Выжимать ее
хочу.
— Вот так мечты! — продолжал смеяться Шура, направляя свой
смех на девушку.
Изо всех сил он приглашал Клару посмеяться над Петюшкой, но
она даже не улыбнулась. Поджав губы, она глядела внутрь
керосиновой лампы.
Ясно было, что она хоть треснет, а больше никогда в жизни не
взглянет на милиционера-художника.
Но и на художника-немилиционера, то есть на Орлова, ей
смотреть не хотелось, ведь он сам, по собственной воле ушел из
ее сердца. А меня и Петюшку она давно уже видеть не могла.
Некоторое время Клара раздумывала, на кого из присутствующих
могла бы она посмотреть, и поняла, что смотреть не на кого. В
глупое, неприятное положение попала девушка Клара Курбе --
сидела за общим столом и ни на кого не могла смотреть. Вокруг
же разместились четыре совершенно рухнувших в ее глазах
человека.
Милиционер-художник прервал свой смех, вытер губы носовым
платком. Отвага и безумие шевельнулись в его глазах.
Бедняга-милиционер-Шура-художник-любитель решился на
отчаянный шаг.
— Если б у меня была лодка,-- тихо сказал он,-- если б у
меня была лодка, самая легкая и самая лучшая в мире, я бы
назвал ее "Клара".
САМОЕ ЛЕГКОЕ НАЗВАНИЕ В МИРЕ (окончание)
Я и теперь, через несколько лет, часто задумываюсь, какое же
слово, какое название самое легкое в мире? То вспоминаю я
милицейскую "Ласточку", то Петюшкину "Пену", то снова
придумываю: "Пыль", "Печаль", "Тень", "Рассвет".
Ни на одном слове я никогда не могу остановиться. То кажется
мне слово недостаточно легким, то не очень чистым, то совсем уж
нелодочным. Где взять, как выбрать из миллионов слов самое
легкое? И "пыль", и "печаль", и "тень", и "рассвет" — все эти
слова беспокоят меня, и я не понимаю, что же лучше, что легче
— пыль или печаль?
Конечно, все эти слова не очень-то лодочны. Хотелось бы
услышать наконец настоящее лодочное слово!
Но лодочное слово — это "весло". Настоящим лодочным словом
лодку не назовешь. Что тогда мучиться, что выбирать? Не взять
ли первое, что пришло в голову? Так и сделал
милиционер-художник. Он сказал "Клара", и это слово
действительно было для него самым легким в мире.
Но после того как милиционер сказал свое слово, в комнате
стало тяжеловато. Все немного задохнулись, почувствовали
тяжесть на плечах. Керосиновые лампы потускнели, начали
коптить.
Я подошел к окну, открыл форточку.
За окном увидел я деревья, заваленные сизым снегом;
оранжевые окна соседнего дома, человека с собакой, который
вышел прогуляться перед сном.
С неба падали большие мартовские снежинки. Это был,
наверное, последний снег нынешней зимы, пахло от него
по-весеннему.
Я подумал, что скоро, очень скоро вскроются реки и на своей
лодке — самой легкой в мире — я отправлюсь в плаванье. И
плаванье это будет веселым и легким. Уж если лодка самая
легкая, пускай и плаванье станет самым легким в мире. По
маленьким рекам, по тихим озерам, по лесным ручьям.
Жаль, конечно, что капитан лодки не самый легкий в мире.
Есть на свете люди куда полегче меня. Но в конце концов на всю
эту невообразимую легкость должно же быть хоть что-то тяжелое.
Запах недалекой весны развеселил и обрадовал меня. Он
разогнал коричневый керосиновый туман, все вздохнули полегче.
Только милиционер-художник сидел чуть дыша. Горло его
перехватило, лицо сделалось неподвижным. Он явно не знал, что
же теперь делать, ведь только что на виду у всех он признался в
любви к девушке Кларе Курбе.
Клара Курбе, чьим именем собирался Шура назвать свое судно,
упорно глядела внутрь керосиновой лампы. По лицу ее ясно было,
что она свою лодку "Шурой" не назовет.
— Может, назвать лодку "Снежинка"? — сказал я, жалея
милиционера.-- Легкая, по небу летит.
— Назови лучше "Стратостат",-- сказал Орлов.
Грубоватая шутка Орлова никого не развеселила. Интерес к
легким названиям угасал вместе с керосиновыми лампами. А лодка
моя, безымянная, лежала на полу, в тени. Сама-то она знала, как
ее звать, да сказать не могла. И тут вдруг я увидел, что лодке
здесь, в мастерской, неуютно. Она и вправду никак не
соединялась с граммофоном, и все эти разговоры насчет названия
ей неприятны. Боком, боком, бортиком отгораживалась от людей,
сидящих за столом. Она терпела все это только из-за меня.
— Послушайте! — сказал вдруг милиционер-влюбленный и
показал на меня пальцем.-- Его лодка, пусть сам и название
придумает. Мы стараемся, лезем из кожи, а он только "Снежинку"
придумал. Сразу видно, что в голове пусто.
Владелец граммофона был прав. Ничего легкого не приходило
мне на ум.
Только где-то на краю сознания мерцало слово "пузырек". Но
соваться с "пузырьком" я не решался.
— Я потом придумаю название,-- миролюбиво сказал я.
— Ну уж нет,-- возразил милиционер.-- Придумывай сейчас,
чтоб мы все знали, на что ты способен.
Я заволновался, сжал зубы, тряхнул головой, чтоб
шевельнулись мозги, но они тупо стояли на месте. От этой тряски
на том же краю сознания, где мерцал "пузырек", возникло только
странное, хотя и легкое словечко "тюль".
— Подумай о пухе,-- сказал Орлов.-- Все-таки "пух" — самое
легкое.
"Глупое название "Пух",-- подумал я.-- Но как легок тополиный
пух, летящий над городом! А пух одуванчика над полем! Дунешь --
и летят по небу светлые пушинки".
— Давай, давай,-- подгонял меня Шура.-- Придумывай скорей
или сдавайся!
— Я придумал,-- сказал я.-- Лодка называется "Одуванчик".
И тут холодный пот прошиб меня.
"Глупо, глупо! — думал я.-- Слишком нежно, слишком
красиво!"
И все-таки в этом что-то есть.
Трудно из миллионов слов выбрать одно-единственное, а если
выбрал — держись!
— Лодка называется "Одуванчик",-- повторил я и окончательно
понял, что лодка — моя и это наше с нею дело, как мы назовем
друг друга.
А чего такого плохого в слове "одуванчик"? Одуванчик --
самое простое, что есть на земле. В небе — воробей, в реке --
пескарь, на лугу — одуванчик.
Есть люди, которые одуванчиков не замечают, не ставят их в
букеты, не вьют венков. А я, признаться, люблю одуванчики. Их
можно рвать сколько угодно, и никто не заругает. А можно сунуть
в рот горький стебель и быстро проболтать:
"Колдуй, баба, колдуй, Дед. заколдованный билет!" — и
стебель одуванчика заколдуется, завьется завитушками, как хвост
тетеревакосача.
В одуванчике есть воздух — ооооооооооооооо... В нем слышно
дует ветер — ДУУУУУУУУУУУУУУ" — В нем кричит лягушка --
вввааааааааааа... А потом пора уж и тормозить-ннннннннннн... И
как ножиком отрезать в самом конце — чик. И это веселое "чик"
особенно подходит к моей лодке, самой легкой в мире.
Одуванчик похож на человека. Голова-то круглая. Не пойму,
почему только старых людей называют "божьи одуванчики".
По-моему, мы одуванчики с самого начала, а к старости
становимся "божьими".
Я глянул на лодку, самую легкую в мире,-- довольна ли она
своим именем?
Серебряная, остроголовая, с черною шнуровкой на корме — так
непохожа была она на одуванчик, но я видел, что она довольна
мною.
Глава XVIII. САМАЯ БЛИЗКАЯ РЕЧКА В МИРЕ
Прошел март, и в середине апреля я решился лодку испытать.
Ровно в шесть утра мы вышли из мастерской Орлова. Впереди,
как лоцман, шагал милиционер Шура, следом мы с Орловым несли на
плечах "Одуванчик".
Мы двигались к Яузе — самой близкой речке в мире.
Милиционер Шура, стесняясь, нес весла. Ему было неловко в
полной форме переносить предметы, не имеющие отношения к прямым
обязанностям. Мне же казалось, что весла в его руках похожи на
какие-то почетные винтовки, они усиливали торжественность
момента.
— А вдруг начальство заметит, что ты тут с веслами бродишь?
— пугал Шуру Орлов. — Что будешь делать?
— Скажет, что арестовал нас,-- успокаивал я.
— А если здесь плавать запрещено? — не унимался Орлов.--
Вдруг нас начнут штрафовать?
— Тогда Шура оштрафует нас первым,-- объяснял я,-- а потом
штраф назад отдаст.
Милиционер-художник сердито оборачивался, делая строгое
лицо, не отдающее назад никакого штрафа.
Выйдя на Серебряническую набережную, мы остановились. Далеко
внизу, за чугунной решеткой, текла речка Яуза, окованная в
гранит. Редкие черно-зеленые льдины плыли по коричневой воде,
направляясь к Москве-реке.
— Самая грязная речка в мире,-- сказал Орлов, печально
оглядевши яузские берега. — Отложим испытание. Потеплеет --
поедем на Клязьму, лодку-то хотя бы пожалей.
Я и сам понимал, что самой легкой лодке в мире, пожалуй,
обидно плавать впервые по Яузе. Мне было жалко ее, но поделать
я ничего не мог.
"Одуванчик" родился здесь, у Яузских ворот, и в первый раз
должен был проплыть мимо родных берегов. Пускай закаляется.
Невозможно плавать всю жизнь по светлой воде. Мне казалось,
лучше огорчить немного лодку, чем навеки оскорбить Яузу.
У Астахова моста мы нашли ступеньки, ведущие вниз, опустили
лодку на воду. Яузская вода, казавшаяся сверху коричневой,
вблизи оказалась цвета хаки. Ослепительно блеснуло на ней
серебряное платье "Одуванчика".
Давно-давно не видали яузские жители свободного корабля на
ее волнах.
Иногда только бродят здесь катера "Озон" и "Орион", и снова
пусто меж каменных берегов — чердаки да крыши отражаются в
скучной городской воде.
Я достал из-за пазухи бутылку шампанского. — Давай-ка я
речь произнесу,-- сказал Шура. Отделавшись от весел, он немного
успокоился.
— Товарищи! — начал он.-- Минуточку внимания! Сегодня мы
опускаем к воде самую легкую лодку в мире. Холодными зимними
ночами, в пургу доставали мы бамбук, не покладая трудов,
доводили задуманное. Если уж ты что-нибудь задумал, будь добр,
доведи! Большому кораблю — большое плаванье!
Я хлопнул пробкой и обрызгал пеною нос "Одуванчика", все
расцеловались.
Осторожно, держась за милиционера, сел я в лодку. Орлов
подал мне весло.
От моей тяжести "Одуванчик" погрузился глубже, нос его
задрался высоко передо мной. Я увидел, как под давлением воды
напряглось, натянулось туже серебряное платье, загудели
бамбуковые ребра, звонко скрипнули шпангоуты-полумесяцы.
Удивительным оказалось, что сижу я очень низко, прямо на
поверхности воды. Я мог дотронуться до яузской волны, но
сделать это не решался — грязная, сточная, мертвая. Пересилив
себя, я опустил в воду вначале одну руку, потом другую,
стряхнул с пальцев холодные капли и взял весло.
— Пошел! — крикнул Орлов, и я неловко оттолкнулся веслом от
гранитного берега.
Силу толчка я не рассчитал, и "Одуванчик" буквально вылетел
на середину реки. С барабанным звуком — бум-бум-бум — ударили
волны в дно лодки. Я гребанул слева — нос резко повернул
вправо, гребанул справа — "Одуванчик" выровнялся. Только два
раза и ударил я веслом, а лодка уже летела стремительно вперед,
и я не знал, как ее затормозить.
— Осторожно! — кричал сзади и сверху Орлов. И он и
милиционер бежали за мной по берегу, а я, скованный и неумелый,
боялся повернуться.
— Надо было веревку взять! — выкрикивал Шура какую-то не
вполне ясную мысль. То ли он хотел привязать "Одуванчик", то ли
вытягивать меня, уже утонувшего.
Кое-как взмахивая веслом, я летел по дну длиннейшего
гранитного колодца, передо мною уплывала в Москву-реку темная
обтаявшая льдина. На ней, как пингвин, сидела ворона. --
Оглянись! — кричал мне Орлов.-- Это последняя льдина! Я
оглянулся — за нами не было видно ни одной льдины.
Хоть и мутная, а свободная от зимы вода.
А над нами, над гранитными стенами виднелись маленькие
человеческие головки — бородатая орловская и милицейская в
фуражке. Такими они показались мне далекими и милыми, что я
поневоле засмеялся. Я понимал, что минут через двадцать снова
увижу их, когда вылезу на берег, и все же казалось — уплыл от
них бесконечно далеко и жалел их, оставшихся дома.
Последнюю льдину я обгонять не стал. Положил весло, течение
неторопливо повлекло лодку.
"Неужели совсем, навеки мертва эта отравленная городская
река? Неужели умерла навсегда?"
И вдруг прямо перед нами из-под носа "Одуванчика" поднялись с
воды две утки. Это были чирки-трескунки — уточка с синим
зеркалом на крыле и селезнек с буйной зеленой головой.
Отчаянные, летели они на север, остановились на Яузе
передохнуть. Они не боялись мертвой воды.
Потрескивая, полетели чирки перед нами, из гранитного
колодца выбираясь к небу. Я глядел им вслед — и над высотными
домами, еще выше, еще глубже в небе, увидел летящих на север
журавлей.
Глава XIX. ЛОВЛЯ ОРЛОВА НА ГРАММОФОННУЮ УДОЧКУ
В детстве я проделывал зимой такую штуку: наливал из чайника
в бутылку горячую воду и выбегал во двор поливать снег, чтоб он
скорей растаял, чтоб скорее пришла весна. Хотелось помочь
весне, уж очень ей трудно перетопить весь снег, расколоть лед
на озерах, пригнать на поля грачей.
Задолго до прихода весны я срезаю тополиную ветку, ставлю в
кувшин с водой, жду. Скоро раскрываются почки, а весны все нет.
А когда наконец приходит она, вянут на столе тополиные
листья, жалко становится их, и думаешь, куда торопился, только
ветку испортил.
И все-таки каждый год зимой ставлю я на стол ветку тополя,
чтоб скорее увидеть зеленый лист, чтоб поторопить весну.
Пришла весна, и я стал готовиться в плаванье. Давно уже
мечтал я пробраться на Багровое озеро, недоступное и далекое,
затерянное в болотах.
Для такого интересного и опасного плаванья нужен был
напарник, а напарником мог быть только один человек — художник
Орлов.
Я, конечно, помнил, что Орлов отказался плавать со мной, но
все-таки еще раз решил поговорить с ним, уговорить, заманить. И
я пошел в мастерскую.
На этот раз в мастерской не было милиционера и этой ужасной
Клары, зато посреди стола стоял тот самый, к моему удивлению,
граммофон. Упорный Орлов выменял его у милиционера на
канделябр.
Подперев руками щеки, у граммофона сидели сам Орлов и
фотограф-профессионал Глазков. Наслаждаясь граммофоном, Орлов
втолковывал профессионалу, что лучшего звука на свете не
бывает.
— А магнитофон? — спрашивал наивный фотограф.-- Неужели и
он хуже?
— В десятки раз! — наваливался Орлов. — У магнитофона звук
— дуб!
— Но граммофон слишком тихо играет,-- сомневался фотограф.
— Магнитофон — гроб! — ввязался я, чтоб поддержать
Орлова.-- А у граммофона не звук, а воздух! Шумы залива!
Орлов обрадовался поддержке, и тут я понял, что судьба
посылает мне подарок, кажется, я мог поймать Орлова на
граммофонную удочку.
Объединившись, вдвоем с Орловым ловкими ударами справа и
слева мы принялись раскачивать фотографа. Однако профессионал
оказался на редкость упорен, отстаивая магнитофон.
— А что бы ты стал фотографировать? — коварно спросил я.--
Магнитофон или граммофон?
— Магнитофон,-- сжавши зубы, ответил фотограф.
— Фотографировать магнитофоны — глупость,-- сказал я.--
Куда лучше фотографировать дальние озера, невиданных рыб и
зверей и вообще места, по которым не ступала нога человека.
— Таких мест уже на свете нет,-- сказал профессионал, твердо
держась за магнитофонную линию.
— Мало,-- поправил его я,-- но все-таки они есть. Конечно,
любители магнитофонов таких мест не знают, а вот мы,
граммофонные души, знаем кое-что.
— Конечно, знаем,-- сказал Орлов, сам не понимая, что клюет
потихоньку на мою удочку, и радуясь, что мы оба с ним
граммофонные души.
— Есть на свете Багровое озеро,-- сказал я.-- На нем никто
не бывал уже лет двести. — Почему же? — спросил фотограф.
— Он не знает почему! — усмехнулся Орлов и показал на
фотографа пальцем.
Между тем Орлов и сам не знал, о чем идет речь, но прекрасно
понимал, что я знаю, и спокойно нападал на Глазкова. Он
надеялся, что после разговора о Багровом озере фотограф
признает, что граммофон лучше магнитофона.
— Дело в общем-то простое, — сказал я. — Давно, наверно,
лет двести назад, берега Багрового озера стали зарастать. В
конце концов они так заросли, что превратились в непроходимые
болота. Люди, которые хотели пробраться к воде, погибали или
возвращались ни с чем. Много лет никто не может пробраться на
Багровое озеро. А вот мы, пожалуй, попробуем.
— Это как же? — спросил фотограф.
— Уж это мы знаем как! — засмеялся я, подмигивая Орлову.
Орлов хотя и с сомнением, но клюнул молча на мою удочку.
— Уж мы-то с Орловым проберемся,-- сказал я, решивши, что
пора уж подсекать мою рыбину и усаживать получше на крючок.
— Ага,-- сказал Орлов.
— Дело в том,-- продолжал я,-- что Багровое озеро связано с
другим озером — Сиверским. От Сиверского ведет к нему узкая
протока. По этой протоке и можно добраться до Багрового на
лодке.
— Разве до тебя эта идея никому в голову не приходила?
— Приходила,-- усмехнулся я.-- Но на обычной лодке по
протоке не проплыть. Слишком узка, заросла травой и болотом.
Многие пытались, да поворачивали. А мы с Орловым можем пройти,
во всяком случае, попробуем.
— Как?!
— Очень просто. У нас есть "Одуванчик" — самая легкая лодка
в мире. На ней, только на ней можно пройти протоку.
Наконец-то Орлов понял, в какую ловушку я его заманил. Как
огромный и мудрый брадоусый голавль, смотрел он на меня. Он
сидел на крючке у старого, опытного рыбака и знал, что рыбак
этот вот-вот вытащит его на берег.
Последний шанс остался у голавля — ударить хвостом,
разорвать леску. И он напрягся, собираясь сделать это
немедленно.
Но и старый рыбак был не лыком шит. Он понял, что голавль
сорвется, если не уложить его поскорей в подсачек. И я ловко
подвел подсачек под чудесную бородатую рыбу, окутал сетью
лобастую голову и выволок на берег.
— Кстати,-- сказал я,-- по дороге на Багровое озеро много
деревень, в которых много керосиновых ламп. И даже есть одна
деревня, которая так и называется — Керосиновка.
Оказавшись на берегу, голавль мой растерялся. Он выпучивал
глаза, разевал рот, хлопал хвостом по траве, глупо надеясь, что
рыбак отпустит его обратно в реку. Сообразив, что этого не
случится, он онемел и только раздувал жабры.
Фотограф-профессионал никакого такого голавля не заметил.
— А сколько человек влезет в "Одуванчик"? — спросил он.
Я стал рассказывать про лодку, а голавль мой драгоценный как
будто успокоился, жабры безумно не раздувал, только глаз его
налился кровью.
— Да,-- вздохнул фотограф, выслушав меня с печальным
восхищением.-- Вот это путешествие!
— Это тебе не магнитофоны слушать,-- сказал я, чтоб
повеселить голавлишку, чтоб ему было поуютней на берегу.-- Это
плаванье для людей граммофонных, для подлинных ценителей
керосиновых ламп.
— А когда вы отплываете?
— Пожалуй, через недельку,-- ответил я, оборачиваясь к
своему голавлю-напарнику.
Тот зашевелился, замычал, но ни слова не сказал голавлишко,
только пучил глаза из травы.
— Может, меня возьмете? — робко попросил Глазков.
— Ну уж нет,-- засмеялся я,-- лодка не выдержит троих. Да и
зачем нам люди с магнитофонной нервной системой? Верно, Орлов?
— Да что ты привязался к этому магнитофону? — примирительно
сказал фотограф. — Ладно, пускай граммофон лучше, я согласен.
И душа у меня не такая уж магнитофонная.
— А какая же? — смеялся я.
— Может, патефонная, кто ее разберет.
— Ты слышишь? — хлопнул я по плечу голавля.-- Слышишь, как
он заговорил?
— Слышу,-- глухо ответил Орлов,-- но только не слишком ли ты
торопишься?
— Надо спешить,-- ответил я,-- позже на озеро не пробраться.
Протока так зарастает травой, что ее не найти.
— Ну что ж,-- сказал Орлов,-- плыви, когда хочешь, а на меня
не рассчитывай.
— Как то есть?
— Я не плыву, остаюсь в Москве.
Серая муть объявилась в моих глазах, и за этой мутью я
увидел, как голавль, которого я с таким трудом вытащил на
берег, вдруг встал на ноги и на своих двоих пошел обратно в
реку.
— Стой! — крикнул я. — Стой! Останься на берегу!
— Я и остаюсь на берегу. Это ты плывешь,-- сказал голавль и
спокойно прыгнул с берега в воду.
И тут треснуло сердце старого рыбака — уже ни удочки, ни
сеть не могли помочь мне. Оставался последний шанс — с ходу, в
одежде, в сапогах и телогрейке, прыгать в воду за голавлем и
схватить все-таки его за хвост. И я прыгнул, вытянув руки.
— Почему ты не хочешь плыть со мной?
— Мне некогда. Работать надо. Заказ сдавать.
— Но лампы, керосиновые лампы! Знаешь, сколько их стоит там,
на далеких берегах! Клянусь, найдем и граммофоны!
— При чем здесь граммофоны? Работать надо.
— Да,-- сказал я, глядя Орлову прямо в глаза,-- я так и
знал, что ты откажешься. Но и сейчас не понимаю — почему? И
лодку мы строили вместе, и мечтали вместе, и вдруг ты бросаешь
меня. Я отложу плаванье, подожду, пока ты сдашь заказ.
— Не жди, отправляйся. Ты и так уже долго ждешь.
— Значит, бросаешь меня?
— Почему бросаю? Просто остаюсь, а ты плывешь.
Горькая и ужасная обида вошла в мое сердце, я понял, что
сделать ничего не могу, надо сматывать удочки, уползать
потихоньку домой.
— Да возьми ты с собой фотографа,-- сказал Орлов.-- Видишь,
он рвется в плаванье, и душа у него вроде бы граммофонная.
Я усмехнулся. Бородатый старый голавль подсовывал вместо
себя пескаря.
Правда, тоже бородатого.
Глава XX. ПОСЛЕДНИЙ ТОРТ
Обычно за много недель до отъезда ложусь я на диван и начинаю
думать, что взять с собой в дорогу. Это приятно: лежать и
думать о консервах, о фонарях и удочках, о сапогах и колбасе.
Впрочем, я никогда не знаю, как уложить в рюкзак колбасу и
сапоги, что должно лежать внизу, а что сверху.
Вроде бы надо сунуть вниз сапоги — до болот доберемся еще
не скоро, сапоги пока не понадобятся, а колбаса всегда уместна.
Но, с другой стороны, колбасу надо экономить. Вовсе не
обязательно съедать ее в первый день, можно купить на станции
пирожков. Значит, колбаса снизу, сапоги сверху. Но ведь
пирожков на станции может не оказаться, где ж тогда быть
колбасе?
— Да сунь ты ее в сапоги,-- сказал фотограф-профессионал.
В огромнейших и резиновейших сапогах-бахилах он ходил по
комнате, которую я снимал у Петровича, и рассуждал о колбасе.
Фотограф отправлялся со мной в плаванье. С трудом, с трудом
согласился я взять его с собой. Мне казалось, что душа у него
все-таки сильно магнитофонная, и черт его знает, как он с такой
душой будет тонуть в озерах и увязать в болотах.
Но плыть одному было глупо, рискованно. Нужен все-таки
товарищ — помощник, напарник, собеседник. Надо же с кем-то и
чаю попить на берегу, и ухи похлебать.
Фотограф очень просился в плаванье, и я в конце концов
согласился.
Чудовищные бахилы, которые профессионал нацепил на свои
фотографические ноги, меня почему-то немного успокоили. В
резиновых ботфортах он имел бывалый землепроходческий вид.
Кроме того, к моему удовольствию, из воротника выглядывала и
тельняшка, которую фотограф называл по-морскому — "рябчик".
— Рябчик — штука в плаванье необходимая,-- объяснил он
мне,-- рябчик согреет, рябчик не выдаст. Ты-то берешь рябчика?
Беру ли я рябчика? Я, не снимающий тельняшку с самого
рождения?
— Рябчик-это птица, — буркнул я, мучаясь с колбасой. — И в
тех местах, куда мы отправляемся, мы увидим много рябчиков. Не
спутай их с тельняшкой.
Наши сборы и суета вызвали у Петровича крайнюю тревогу. Он
стоял рядом со шкафом и, хотя давно получил трешку, уходить не
собирался. С большим подозрением рассматривал он фотографа,
колбасу и сапоги.
Раздался звонок — в комнату явились Орлов и Петюшка
Собаковский.
— Шайка потихоньку собирается? — спросил у меня Петрович.
Нежданное нашествие сомнительных людей до того растревожило
его, что он собрался бежать за милицией. Но тут раздался новый
звонок — появилась внезапная Клара Курбе, а за нею --
милиционер-художник.
При виде милиции Петрович прирос к шкафу. Он смекнул, что
сейчас начнется стрельба, отбор колбасы и задержание
преступников.
Милиция, однако, пожавши нам руки, уселась за стол. Тут па
Петровича нахлынули новые мысли, что мы с фотографом тайные
агенты. Безумными глазами глядел он на меня, как бы говоря: "Не
сообщай ни о чем, умоляю". Специально, чтоб попугать Петровича,
я строил Шуре сообщающую рожу.
— Это ты пригласил Клару? — потихоньку спросил меня Орлов.
— Да нет.
— Сама явилась,-- сказал Орлов и поморщился.
Это орловское поморщивание было мне непонятно. Вроде раньше
он особенно не морщился при виде Клары.
Непонятно было, откуда Клара взялась у Петровича, ведь она
никогда в жизни не знала моего адреса, не знал его и
милиционер-художник. Значит, откуда-то они узнали, а откуда? И
почему Клара пришла с милиционером?
В суматохе сборов спрашивать об этом было неловко. Клара
между тем была сегодня какой-то необычной, я бы даже сказал --
необыкновенной. Она как-то стеснялась, пряталась за
милиционера, и в руках у нее была ромбическая картонная
коробка. Куда деть эту коробку, она положительно не соображала.
Какое-то время мне казалось, что она хочет всучить коробку
мне, и я на всякий случай отошел к лодке. Клара водрузила
коробку на стол.
Под гомон милицейских восторгов коробку вскрыли, и-в ней
оказался чудовищный торт, на котором росла неприятно-розовая
толстая роза.
Фотограф взялся заваривать чай, а Клара резать розу. Стали
пить чай с Клариным тортом. Милиция, как я и полагал,
навалилась на розу, хотя и Петюшка оттяпал некоторый кусок.
Задавленная тортом беседа текла вяло. Я рассказывал о
Багровом озере, о легкости "Одуванчика".
— Слушай,-- сказал Петюшка, втянув остатки розы,-- а кто у
вас капитан?
— Что такое? — не понял я.-- Какой капитан?
От кого, от кого, но от Петюшки я такой глупости не ожидал.
Кажется, всем ясно, что капитан — я. Я строил лодку, задумывал
плаванье, все организовал, так кто же капитан?
— Он,-- сказал фотограф и показал на меня пальцем.
— По-моему, он безрассуден,-- сказал милиционер Шура, еле
ворочая своим тортолюбивым языком.-- Он не годится в капитаны.
Я задрожал от удивления и обиды. Я надеялся, что кто-нибудь
возразит Шуре, но все молчали, а Клара обиженно поглядывала на
меня. Она прекрасно заметила, как невнимателен я был к ее розе.
— Но ведь он построил лодку,-- сказал фотограф,-- значит, он
— капитан.
— Не важно, кто что строил,-- сказал милиционер,-- важно,
чтоб плаванье прошло удачно.
— Слушай,-- сказал Петюшка, чувствуя, что обидел меня,-- а
зачем тебе быть капитаном? Ты и лодку построил, и плаванье
задумал, вот и плыви себе. А капитаном пусть будет фотограф,
надо же и ему за что-то отвечать.
— Да какой из фотографа капитан! — возмутился наконец
Орлов.-- Он и весло-то держать не умеет, не знает, где Север,
где Юг. Тоже мне нашли капитана.
— Почему же это из меня не выйдет капитана? — замедленно
вдруг произнес фотограф.-- Кто сказал, что я не знаю, где Норд,
а где Зюйд? Ты сам-то знаешь, сколько ног у краба?
Фотограф-профессионал неожиданно взволновался, губы у него
побелели, борода встряслась. Приподняв над столом руку, он
вдруг задрал рукав, и на руке его, поближе к локтю, мы увидели
не слишком-то большой, но явный синий якорь.
Опустив рукав, капитан застегнул пуговицу и уставился
обиженно в торт.
— У краба десять ног,-- сказала Клара.-- Но дело не в этом,
дело в успехе плаванья. Я предлагаю проголосовать.
— Проголосуем? — спросил и милиционер-художник.
За меня проголосовали Орлов и фотограф, а за фотографа все
остальные, и даже Петрович махал у шкафа лапой. Милиционер и
Клара стали гордиться победой на выборах, а Петюшка подмигивал:
да зачем тебе быть капитаном? Брось ты это.
И я понял, что Петюшка прав. Главное — плыть, куда хочешь.
И я вдруг обрадовался, что капитаном у меня стал
профессионал-фотограф и получил совсем неслыханный титул:
капитан-фотограф.
Но с Петровичем я решил разделаться немедленно, раз и
навсегда.
— Нам пора в дорогу,--сказал я, вставая. — У меня осталась
единственная просьба: пускай Орлов заберет мою раскладушку. К
Петровичу я больше не вернусь.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава I. ОПАСАЙТЕСЬ ЛЫСЫХ И УСАТЫХ
— Вы еще не проснулись? Проснулись вы или нет? Кажется, я
еще не проснулся.
— Неужели вы спите? А вид такой, будто вы проснулись.
Такого вида у меня быть не могло,...
