С.А.Рейсер. Некоторые проблемы изучения романа "Что делать?"
страница №2
...эпохи революционнойситуации он уже никак не был актуален - употребленный Чернышевским суффикс
"-щина", "прокислая гегелевщина" черновика это выразительно подчеркивает.
Консерватизм и скептицизм тоже едва ли требовали комментариев - это были
ходовые понятия эпохи. Консерватор - это, скажем, Павел Петрович Кирсанов из
"Отцов и детей" Тургенева; скептик - человек, не верящий в прогресс и в
близкие перемены, а эпоха требовала веры в положительный идеал, без которого
борьба становилась бесперспективной, лишенной цели. Так, в популярном в те
годы "Философском лексиконе" С. С. Гогоцкого, куда как далекого от
материалистического мировоззрения, было сказано, что скептицизм "не имеет
прочного положительного значения <...> Значение скептицизма только условное,
переходное, возбуждающее вслед за собою новые исследования и потребности
положительных убеждений" (т. IV, Киев, 1872, стр. 349).
Но и эти три понятия были из окончательного текста сняты и заменены
другими. Некоторые из них не требуют пояснений. Романтик в устах, например,
Базарова было едва ли не бранным словом. Схематистика - нечто оторванное от
жизни и уже по одному тому неприемлемое. Буржуазность была всем понятна: о
ней много было сказано у Герцена в "С того берега" (1850).
Ригоризм, воплощенный в Рахметове, - это было нечто вроде его прозвища,
- понятие более сложное. Словари определяют ригоризм как безусловную
строгость "в исполнении должного по его убеждению" (Даль). В этом и была для
современников привлекательность ригоризма: на фоне Рудиных и Агариных
требовательность к себе была положительным качеством. Но в жизни законченный
ригоризм вызвал и некоторое небрежение. "Не следует увлекаться педантическим
ригоризмом", - писал Писарев в "Цветах невинного юмора"; {Д. И. Писарев.
Соч., т. П. М., 1955, стр. 360.} вот эта чрезмерность отождествлялась с
педантизмом и могла вызывать неприязненное отношение. Нужна была
законченная, величественная в своих конечных целях устремленность Рахметова,
чтобы вызвать к ней уважение. Впрочем, ригоризм был обнаружен только у
одного студента и подвергался относительно меньшим нападкам, чем другие
идейные пороки эпохи.
Сложнее было отношение Чернышевского к Огюсту Конту. Он читал его
впервые в 1846 г. Сначала Конт ему понравился, но вскоре он заподозрил, "не
вздор ли все это" (I, 197). Впрочем, в статье "Июльская монархия"
("Современник", 1860, ЭЭ 1, 2, 5) Конт назван "одним из гениальнейших людей
нашего времени" (VII, 166). А в письме к сыновьям из Вилюйска 27 апреля 1876
г. Конт подвергся решительному осуждению: "Есть другая школа, в которой
гадкого нет почти ничего (если не считать глупостей ее основателя,
отвергнутых его учениками), но которая очень смешна для меня. Это -
огюст-контизм" (XIV, 651). Далее следовала суровая критика Конта: в
заключение он был назван "запоздалым выродком" "Критики чистого разума"
Канта.
Учение Конта пользовалось в России 1840-х/и последующих годов немалой
популярностью. В 1860-е годы близкие Конту идеи развивал П. Л. Лавров.
Следует учитывать, что при отсутствии научного материализма в середине XIX
в. позитивизм оказывал воздействие на радикалов - от В. Н. Майкова и до
Писарева; не мог пройти мимо него и Чернышевский. Во всяком случае
современники хорошо понимали смысл этих споров и знали их адресата (или
адресатов).
Итак, перед нами целый ряд идеологических понятий эпохи. Все эти
формулы были чужды и даже враждебны правящему классу, но все же были
цензурно приемлемы.
Но первые два слова окончательного текста совсем иного характера.
Сложно звучащие, малораспространенные в обиходе неконсеквентность и
модерантизм были воскрешенными архаизмами, в качестве своеобразных
политических эвфемизмов эпохи намеренно употребленными Чернышевским в
контексте других, более невинных терминов.
Модерантизм - политический термин эпохи французской революции. Так
монтаньяры называли сначала жирондистов, а потом дантонистов. Вожди
модерантизма - Демулен и Дантон - 5 апреля 1794 г. были гильотинированы.
Термидорианская реакция и была победой принципов модерантизма, т. е. - в
точном русском переводе - умеренности. В качестве особой словарной статьи
модерантизм и модерантисты введены в знаменитый "Карманный словарь
иностранных слов, вошедших в состав русского языка" Н. С. Кириллова (вып. 1,
СПб., 1845, стр. 194).
В более позднее время это слово несколько раз было употреблено
Чернышевским в Э 9 "Современника" за 1859 г. в обзоре "Политика": "Этих
реформаторов, проповедующих вражду против революционеров, назовем хоть
модерантистами, по выражению конца XVIII века <...> сословия, участвующие до
некоторой степени в просвещении и благосостоянии, - распадаются на три
партии: реакционеров, модерантистов и революционеров" (VI, 338 и 339). В
следующих строках это слово употреблено еще три раза. Модерантистами названы
Кавур и орлеанисты. Одним словом, модерантисты - это для России либералы,
постепеновцы. Русский перевод - умеренные - не раз употребит Герцен в работе
"С того берега", оно встретится в статье Добролюбова "Из Турина" (1861), но
Чернышевский предпочел употребить эвфемизм, точнее говоря - кальку с
французского.
Примерно то же самое и с термином консеквентность. Этимологически слово
означает последовательность (от франц. consequence). Популярная в свое время
книга С. С. Г<огоцкого> "Философский словарь, или Краткое объяснение
философских и других научных выражений, встречающихся в истории философии"
(Киев, 1876, стр. 36) определяет этот термин так: "Консеквентностью
называется не вообще последовательность мыслей, но последовательность в
выводах и заключениях из каких-нибудь предпосланных начал или положений". В
этом же значении слово зарегистрировано и в "Словаре русского языка"
Академии наук в 1912 г. (т. IV, вып. 6, стлб. 1862). Слова эти не получили
особого распространения в русском языке, но в 1840-х годах встречаются в
языке Герцена и Белинского. 22 сентября 1842 г. Герцен записывает в дневник:
"Геройство консеквентности, самоотвержение принятия последствий так трудно,
что величайшие люди останавливались перед очевидными результатами своих же
принципов". {А. И. Герцен. Собр. соч. в тридцати томах, т. II. М., 1934,
стр. 229. - А. Ф. Ефремов ошибается, считая слово новым в эпоху 1860-х
годов; см. его статью: Иноязычная лексика в языке Н. Г. Чернышевского и ее
обработка. - Уч. зап. Сарат. гос. ун-та, 1948, т. XIX, стр. 118.} В
напечатанной в ноябре того же года в "Московских ведомостях" статье
"Публичные чтения г. Грановского" снова встречаем: "Мы породнились с
Европой, когда феодализм, последовательный и неумолимый в консеквентности,
своими ногами стал себе на грудь...". {А. И. Герцен. Собр. соч. в тридцати
томах, т. II, стр. 113.} "Во всем нужна консеквентность", - писал Белинский
в одной из рецензий 1845 г. {В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. IX. М.,
1959, стр. 337.} 6 сентября 1847 г. он же писал В. П. Боткину: "Они
<славянофилы> люди неконсеквентные". {Там же, т. XII. М., 1956, стр. 323.}
Этот философский термин встречается в письмах и материалах, касающихся Б. Н.
Чичерина 1850-1860-х гг., и т. д.
Трудно сказать, помнил ли Чернышевский эти слова из статьи Герцена
(дневник был опубликован на много лет позже, письма Белинского тоже), -
вполне возможно, что он заимствовал это слово из памяти семинарского
преподавания, из каких-либо философских трактатов, - во всяком случае важно
отметить, что перечень "грехов" включает в себя в равной мере слова и
философского и политического смысла. Не исключено, что намеренно усложненная
философская лексика служила и для целей цензурной маскировки.
Небывалый успех романа способствовал и тому, что решительно все
эпизоды, в том числе и споры на Островах, {В конце апреля 1856 г. у Лопухова
собралась "целая ватага молодежи" и происходили "ожесточенные изобличения
взаимных неконсеквентностей" (639).} стали хорошо известны современникам.
Это находит подтверждение в том, что Л. Н. Толстой, в 1863-1864 гг.
задумавший злую пародию на "Что делать?", счел необходимым использовать и
этот термин.
В комедии "Зараженное семейство" 26-летняя племянница помещика,
Катерина Матвеевна Дудкина, сбежавшая с акцизным чиновником и настигнутая
близкими, изъясняясь рее время на нигилистическом жаргоне, говорит дяде: "Вы
совершенно правы, Иван Михайлович, поступок мой неконсеквентен" (действие V,
явление 7). В "Идиоте" Достоевского (действие романа, написанного в 1867 г.,
отнесено/к концу 1860-х годов) 28-летний Евгений Павлович Радомский
иронически обращается к Ипполиту Терентьеву: "Вы таки консекдентны"
(частъ-11, глава 10). Эти примеры - лучшее доказательство того, что
названный философский термин был в определенном контексте популярен среди
молодежи тех лет.
Очень значителен абзац в 8 главы третьей, посвященный новым людям. Он
налицо и в журнальном тексте, но с одной характерной купюрой. "Шесть лет
тому назад этих людей не видели, - три года тому назад презирали, - теперь
боятся, - через несколько лет будут благословлять..." (514). Подчеркнутые
слова о революционном деятеле эпохи устранены: они звучали вызывающе и,
конечно, обратили бы на себя внимание цензуры.
Следует остановиться на одной важной детали 29 главы третьей. В
черновом тексте, рассказывая о Рахметове, Чернышевский замечает: "Я встречал
человек шесть таких людей" (573). В другом черновом наброске: "Я встречал
только [пять], [шесть], [семь], девять человек <...> Двое из этих людей
женщины, семеро мужчины" (724). В журнале: "Я встретил до сих пор только
восемь образцов этой породы (в том числе двух женщин)" (202).
Несомненно, что эти цифры имеют какое-то не до конца выясненное
значение в истории политической борьбы 1860-х годов.
В письме к своему институтскому товарищу И. И. Бордюгову от 22 апреля
1859 г. Добролюбов упоминает о пяти или шести друзьях, с которыми он сидел у
одного восторженного господина: "...говорил о том, что мне теперь так дорого
и о чем с тобой мы тоже толковали". {Н. А. Добролюбов. Собр. соч. в девяти
томах, т. IX. М.-Л., 1964, стр. 350.}
Пять или шесть плюс восторженный господин плюс сам Добролюбов - это
семь или восемь человек.
В дневниковой записи Добролюбова 5 июня 1859 г. по поводу статьи
Герцена "Very dangerous!!!" - снова глухое упоминание: "Мало нас, если и
семеро...", и т. д. {Там же, т. VIII, стр. 570. - В подсчете Добролюбова
ошибка: в приведенном им перечне близких людей названо восемь человек, а
если добавить ранее названного И. М. Сорокина и самого Добролюбова, то
получается десять.}
В романе, написанном в 1862-1863 гг., снова встречаемся с близкими
цифрами - пять, шесть или семь (в черновиках) и шесть (в окончательном
тексте). Из восьми два места заняты женщинами - подходящих кандидатов надо,
конечно, искать в кругу М. А. Боковой (урожд. Обручевой; по второму браку
Сеченовой), М. А. Богдановой (Быковой), А. П. Блюммер (Кравцовой), Н. И.
Корсики (Утиной), М. А. Коркуновой (Понятовской, потом Манассеипой) и ряда
других женщин, возглавивших борьбу за право на образование, за свободное
устройство своей личной жизни и за многое другое, далеко выходившее за
пределы только женских интересов. Недаром большая часть названных здесь имен
была связана с "Землей и волей". {См.: Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания. М.,
1958, стр. 215.}
Как бы то ни было, настойчивое повторение приблизительно одной и той же
цифры - в пределах от пяти до десяти - невольно наводит на мысль о
существовании в России какого-то ядра подпольной организации, людей, на
которых можно положиться, которые готовы принять непосредственное участие в
борьбе. Поименно перечислить этих лиц затруднительно - русское
революционно-демократическое движение конца 1850-х-начала 1860-х годов знает
гораздо больше людей, безусловно преданных революционной идее; но вполне
возможно, что цифры, называемые и Добролюбовым и в романе, следует
воспринимать как обозначение центра революционной группы. {Этот вопрос
обсуждался в ряде статей: М. В. Нечкина. 1) Новые материалы о революционной
ситуации в России (1859-1861 гг.). - Литературное наследство, т. 61. М.,
1953, стр. 478-481; 2) Н. Г. Чернышевский в борьбе за сплочение сил русского
демократического движения в годы революционной ситуации (1859-1861). -
Вопросы истории, 1953, Э 7, стр. 69; В. Н. Шульгин. К расшифровке "Странички
из дневника" Н. А. Добролюбова. - Там же, 1964, Э 10, стр. 128-132; С. А.
Рейсер. Был ли Н. А. Добролюбов автором письма "Русского человека" к
Герцену? - Там же, 1955, Э 7, стр. 130-131; М. Т. Пинаев. Комментарий к
роману Н. Г. Чернышевского "Что делать?", стр. 103 и след. - Следует,
однако, иметь в виду, что приблизительно ту же цифру Добролюбов называет в
статье "Литературные мелочи прошлого года" (Современник, 1859, ЭЭ 1 и 4),
относя их к предшествующей эпохе (Белинского): "...еще пять-шесть человек,
умевших довести в себе отвлеченный философский принцип до реальной
жизненности и истинной глубокой страстности" (Собр. соч., т. IV, стр. 72).}
В тексте "Современника" четвертый сон Веры Павловны ( 16 главы
четвертой) имеет один пропуск - седьмой раздел заменен двумя строками точек
(в журнале типографская небрежность - он обозначен как восьмой).
В черновом тексте четвертый сон не разбит на разделы, но, сверяя оба
текста, установить границы каждого из них нетрудно. План остался в обоих
случаях совершенно одинаков. Последовательно вычленяя один за другим разделы
этого параграфа, находим небольшой абзац, отсутствующий в окончательном
тексте и по месту как раз приходящийся на раздел седьмой. Вот он:
"Что она говорила, этого я не знаю. Я могу догадываться, что она
говорила, - но я не знаю, - я уверен, что я не ошибаюсь в том, что я
отгадываю, - но я не знаю. Та, от которой я слышал это, слышал этот сон, и
которая здесь названа Верой Павловной, сказала мне: "Я клялась молчать и
молчу". - "Я знаю, все равно, все равно". - "Может быть", - отвечала она. -
"Вам было сказано вот что", - я сказал ей. - "Может быть, нет, может быть,
да, я не имею права сказать вам ни да, ни нет - и к чему вам знать это?
Этого еще нет, это еще невозможно, к чему ж вам знать? Но то, что было
дальше, то уже не тайна, то я могу сказать вам"" (649).
Итак, в этом разделе заключен какой-то сугубо (тайный смысл. Вера
Павловна не может открыто сказать чего-то очень важного, особо сокровенного,
касавшегося того времени, когда будет достигнуто полное равенство мужчины и
женщины. Именно пути достижения этого равенства - великая тайна. Вера
Павловна готова поделиться тем, что будет потом, но она молчит, сохраняя
верность данной ею клятве, о том, как и когда эта тайна будет реализована в
жизни и, значит, перестанет быть тайной.
В разделе формально речь идет о полном равенстве женщины в будущем
свободном обществе; этой свободы теперь еще нет, и можно только
предвосхищать пути ее достижения: "Я могу догадываться, что она говорила", -
сказано в тексте.
Вот эти пути, то, что "она говорила", и есть тайна, касающаяся, как
очевидно, не только равноправия женщины, но всего образа жизни страны.
Именно этого "догадываться" и побоялась, вероятно, редакция
"Современника". Можно предположить, что именно ею (по собственной инициативе
или по совету цензора) был снят и заменен точками седьмой раздел. Намеки
были слишком очевидны, а читатель начала 1860-х годов и в самом деле был
"проницательным", хотя и не в том смысле, как характеризовал его в романе
Чернышевский.
Обращение к соответствующей (118-й) странице журнала позволяет
утверждать, что это место подверглось типографской правке. Избегая
переверстки, редакция оставила на стр. 118, кроме двух строк точек, место
еще минимум для двух строк, а на двух-трех предыдущих и последующих
страницах несколько расширила пробелы. (При этой операции в спешке и
"потерялось" обозначение раздела 7-го: после 6-го сразу идет 8-й). На стр.
118 можно поместить на четырех строках до 280 знаков: первоначальный текст
седьмого раздела составляет в черновике 580 знаков, но он мог быть в
окончательной редакции сокращен и тогда поместился бы на указанном
пространстве. {Здесь и в нескольких других случаях я пользовался
авторитетной полиграфической консультацией проф. А. Г. Шицгала, которого
искренне благодарю за помощь и за советы.} Во всяком случае представляется
очень маловероятным, чтобы "пустой" раздел принадлежал самому Чернышевскому.
Разумеется, мы не знаем, в каком виде этот раздел перешел из черновика
в окончательный текст, и приходится довольствоваться лишь нам известным. Но
даже если это место и подверглось правке, то основная суть его не могла
измениться и дает нам право предположительной его интерпретации.
Наиболее значительно отличается черновой текст от журнального в 17
главы четвертой романа. В "Современнике" - полторы страницы, повествующие о
том, как "отчасти знакомый, а больше незнакомый собрат <...> по медицине"
приехал сообщить, что "один" из его знакомых желает познакомиться с
Кирсановым. Этот новый знакомый ("просвещенный муж") затронул в беседе
вопрос о вывеске магазина, и в результате "Au bon travail" - магазин, хорошо
исполняющий заказы, - был переименован в "A la bonne foi" - добросовестный
магазин.
В "Современнике" иронически сообщалось, что Кирсанов приехал домой
"очень довольный", но тут же читаем, что эта беседа заставила Веру Павловну
и Мерцалову значительно поурезать "крылья своим мечтам", охладить лишний
жар, - всякому читателю было ясно, куда и зачем приглашали Кирсанова.
В черновике соответствующее место занимает не менее семи страниц
(658-664): в нем подробно повествуется, как сначала в магазин стали
наведываться некие "любознательные" посетители, как потом тот же медик
пригласил Кирсанова познакомиться с "просвещенным мужем". По-жандармски
любезный на первых порах, он начинает вежливый допрос о цели открытого на
Невском магазина: мелькают его слова о том, что о магазине ходят "невыгодные
слухи", что "само слово travail - это ясно, взято из социалистов, это
революционный лозунг". {Формула "Droit au travail" стала особенно популярной
со времени появления книги Луи Влана "Le socialisme. Droit au travail"
(Paris, 1848): она использована Чернышевским в статье "Кавеньяк"
(Современник, 1858, Э 1; Чернышевский, т. V, стр. 15).}
"Просвещенный муж" советует быть осторожнее и т. д. Впрочем, вскоре же
следует окрик: "Мы здесь не для ученых споров", "мне с вами некогда
спорить".
Но и после перемены вывески на более благонамеренную "внимание, раз
обращенное на магазин, не отвратилось", медик продолжал изредка заезжать и
советовал Кирсанову быть осторожнее.
Чтобы не оставалось никаких колебаний, о чем и с кем идет разговор, в
уста "просвещенного мужа" вкладываются такие слова: "Вот таково прямое
изъявление воли, которая должна быть исполнена" (661 - текст и сноска);
прибавлять эпитет "высочайшей" не было никакой надобности, контекст был
очевиден. {В первой публикации, в сборнике "Н. Г. Чернышевский. 1828-1928"
(М., 1928, стр. 23), Н. А. Алексеев эти слова прочитал: "Такова прямая
выс<очайшая> воля...". В изданиях 1929 г. чтение несколько уточнено: "Это
прямое веление, которое должно быть исполнено" (стр. 373). Для издания 1939
г. текст снова сверялся (об этом - в письме Н. А. Алексеева к Н. М.
Чернышевской от 15 февраля 1947 г.) и дано такое чтение: "Вот это вообщ*
прямое выражение воли" (XI, 594). В настоящем издании устанавливается
наиболее правдоподобное прочтение.}
Не может быть никакого сомнения, что Чернышевский отлично понимал, что
это место ни в коем случае не может появиться в печати; Однако - вопреки
обычной манере - оно в черновой рукописи осталось незачеркнутым, и это дало
Н. А. Алексееву основание предполагать, что смягченный текст "Современника"
"скорее всего надо приписать рвению цензора". {См.: Н. Г. Чернышевский...
М., 1928, стр. 19.}
Но дело в том, что простым сокращением пространного текста превратить
его в журнальный невозможно. Можно, конечно, заподозрить, что после
цензурного запрещения в редакции "Современника" создали новый, невинный
текст. Но этому противоречит простое сопоставление начальной, цензурно
совершенно "невинной" части этого параграфа с черновым текстом. Он не просто
переписывался набело, а в ряде мест существенно изменялся: весь отрывок
стилистически целен и органичен. Единственный возможный вывод таков:
Чернышевский сначала дал себе волю и написал как хотелось, а при
перебеливании создал цензурно допустимый текст, но забыл зачеркнуть
черновик.
Добавлю, что ничего подобного по резкости и откровенности в журнальном
тексте нет. Можно было заметить, что Чернышевский устранял и гораздо менее
острые места, которые могли бы дать повод к запрету романа в целом. Во имя
целого Чернышевский сознательно шел на сглаживание отдельных резких мест.
Критика существующего строя достигалась именно общей направленностью романа;
отдельные эпизоды, как бы выразительны они ни были, можно было, по мысли
автора, приносить при этом в жертву.
В журнальном тексте (12 главы четвертой) упоминается сын Веры Павловны
от Кирсанова (ср. еще 20 главы третьей). У Мерцаловой тоже есть ребенок
(глава третья, 30; в черновике - двое детей), сын есть и у Бьюмонтов (глава
пятая, 22). Этих мест просто не замечали. {См., впрочем: П. Цитович. Что
делали в романе "Что делать?". Изд. 3-е. Одесса, 1879, стр. 47.} Вопрос о
детях вызвал в свое время полемику и клеветнические отклики. В мемуарах Фета
рассказывается, будто бы Салтыков в беседе с Тургеневым по поводу нового
романа на вопрос о детях ответил: "Детей не полагается". {А. Фет. Мои
воспоминания, стр. 367-368.} "Дети и подавно отрицаются", - писал Лесков в
названной выше статье (стр. 18). В не напечатанной в свое время статье В. П.
Боткина и А. А. Фета о романе "Что делать?" тот же ответ ("детей не
предполагается") вложен в уста одного из "светильников quasi-нового учения".
{Литературное наследство, т. 25-26, стр. 489.} Следует напомнить, что в
напечатанном в Э 8 "Современника" за 1863 г. очерке Салтыкова "Как кому
угодно" в иронической форме дан ответ на расхожие обывательские
представления о безнравственности нигилистов - сторонников нового учения.
{См.: П. С. Рейфман. Предполагаются ли дети? - Уч. зап. Тарт. гос. ун-та,
1970, вып. 251, стр. 357-363; см. также примечания В. А. Мыслякова к очерку
"Как кому угодно" в кн.: М. Б. Салтыков-Щедрин. Собр. соч., т. VI. М., 1968,
стр. 445-446.}
В этой связи нужно отметить, что в черновом варианте романа (18 главы
четвертой) сыну посвящено все же девять строк (673-674), так сказать,
информационного характера; сюжетного значения он не имеет, и, очевидно,
поэтому Чернышевский, стремившийся при переработке к наибольшей концентрации
действия, почти вовсе устранил этот эпизод. Если бы он мог предположить,
какой шум поднимется в реакционной критике как раз в связи с проблемой
деторождения у "нигилистов", - наверное, эпизод о Володе остался бы в
романе; напомним, что потомство необходимо предполагается в учении Фурье,
именем которого реакционная критика пугала обывателей. {См. вышеупомянутые
примечания В. А. Мыслякова (стр. 687). Ср. еще в "Преступлении и наказании"
Достоевского слова Лебезятникова - полемический выпад на ту же тему:
"Некоторые даже совершенно отрицают детей, как всякий намек на семью" (часть
V. глава 1).}
18 главы пятой черновика был полностью устранен. Нечто похожее - об
отсутствии у автора беллетристического таланта - уже раньше было коротко
изложено в "Предисловии", но и это уничижительно звучавшее место в
окончательный текст не вошло.
В прибереженном для самого конца романа отрывке содержится одно важное
признание: Вера Павловна, дескать, в действительности (в романе ведь якобы
нет никаких выдумок!) хлопотала не об устройстве мастерских "в нашем
любезном отечестве", а о чем-то типа воскресной школы - о ежедневной
бесплатной школе для взрослых. Это место в 1863 г., когда воскресные школы в
России были уже повсеместно закрыты, звучало совершенно неприемлемо; лучше
уж было оставить версию о мастерских - в ней не содержалось по крайней мере
ничего демонстративного, тем более что зародыши трудовых ассоциаций в стране
действительно возникали и риск цензурного запрета был в этом случае меньше.
{Л. П. Богословская. "Что делать?" Н. Г. Чернышевского и женские артели 60-х
годов XIX в. - В кн.: Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. М.,
1974, стр. 124-134.}"
Сопоставление черновой и журнальной редакции "Что делать?" должно быть
произведено в полном объеме и с разных точек зрения. Здесь даны некоторые
наблюдения, касающиеся лишь одного вопроса - какие меры узник Алексеевского
равелина принимал против возможного цензурного натиска.
Приблизительно два десятка приведенных примеров дают представление о
путях преодоления возможных цензурных препон. Основной принцип переработки
можно сформулировать так: Чернышевский хотел сконцентрировать внимание на
самом главном и, не ослабляя социального звучания романа, не поступаясь
ничем из его принципиальных установок, без ущерба для основной идеи,
устранял особенно резко звучавшие места, не абсолютно необходимые, такие,
которые неизбежно вызвали бы негодование властей.
Чернышевский вышел победителем - роман был напечатан, насколько можно
судить, без сколько-нибудь серьезных утрат.
4
Критически проверенного и текстологически осмысленного издания романа
"Что делать?" до сих пор не существует.
Для "Современника" набор происходил по не очень разборчивому и весьма
убористо написанному оригиналу. Более 8 печатных листов соответствовали 36
листам оригинала (Чернышевский называл их полулистами, так как двойной лист
был разрезан пополам); на лист (страницу) оригинала приходилось в среднем
9150 знаков. Для сравнения напомню, что лист современной машинописи,
подготовленной для набора, включает никак не более 2000 знаков. Читали
корректуру, конечно, - все члены редакции "Современника", в первую очередь
Некрасов и Пыпин, но кто именно правил набор - неизвестно.
Даже учитывая относительно неразвитую полиграфическую культуру того
времени, нельзя не отметить в тексте "Современника" целый ряд технических
дефектов.
Начать с того, что четыре раза нарушена нумерация параграфов: в главе
третьей вместо 12 должен быть 7; там же, начиная с 13 (надо 14), подряд
восемнадцать ошибочных обозначений параграфов; то же в главе пятой ( 9
вместо 8 и далее тринадцать неверных обозначений следующих параграфов);
наконец, в 16 главы пятой, в четвертом сне Веры Павловны, ошибочно указан
раздел 8 (надо 7) и потом еще четыре ошибочных обозначения следующих
разделов. Эти 38 ошибок - конечно, результат спешки.
Той же поспешностью объясняются и нередкие буквенные опечатки. Укажу
для примера: написано (Э 3, стр. 23, 4 сн.); есть (стр. 32, 9 св.); невскому
(стр. 32, 21 св. и стр. 126, 3 св.); М. Ле-Теллье (надо: Ж. по всей книге
Ле-Теллье зовут Жюли, стр. 35, 10 сн.); в тысячу рас (стр. 70, 16 св.);
караванную (надо: Караванную - стр. 125, 6 сн.; стр. 126, 1 и 3 св.);
получили (надо: получали, Э 4, стр. 373, 10 сн.); предвестницы (надо:
предвестница, стр. 383, 17 сн.); непонятно (надо: понятно, стр. 388, 3 св.);
кажется (надо: покажется, стр. 395, 7 сн.); это (надо: этого, стр. 471, 1
св.); ваггоне (стр. 501, 5 св.); румунами (надо: румынами, стр. 501, 13
св.); замечал (надо: не замечал, стр. 515, 4 сн.); эта (надо: это, стр. 519,
11 сн.); одинадцатого (стр. 519, 3 .св.); шкуку (надо: штуку, стр. 522, 7
св.); котарая (Э 5, стр. 62, 2 сн.); в не ней (надо: в ней не, стр. 86, 21
св.); твому (надо: твоему, стр. 111, 1 св.); по (надо: По, стр. 120, 15
сн.); и матиев (надо: иматиев, стр. 126, 6 св.); Nouveautees (надо:
Nouveautes, стр. 128, 3 сн.); мачиху (стр. 138, 1516 св.); не (надо: по,
стр. 183, 18 св.).
Есть опечатки иного характера, наглядно свидетельствующие об ошибках
наборщика и невнимательности корректора.
В 10 главы третьей, перечисляя светил науки, Чернышевский (в тексте
"Современника", Э 3, стр. 419, строка 7 сн.) назвал Бургава, Гуфеланда и
Гавье; последнее имя непонятно, но конъектура очевидна по сопровождающим
словам - "великий ученый, открыл обращение крови": речь, понятно, идет о
Гарвее (в черновой рукописи - Гарве), его имя было уже восстановлено.
Трудно допустить, чтобы Чернышевский в пределах романа, более того -
одного дня, на соседних страницах писал бы по-разному одно и то же слово в
одном и том же значении, если на это не было каких-либо художественных
оснований (например, индивидуализация речи персонажей).
Между тем (для примера) назову такие бросающиеся в глаза
несогласованности.
1. В тексте "Современника" непоследовательно напечатано слово
"госпиталь": оно немотивированно встречается и в этой, и в более
распространенной в то время форме "гошпиталь". Так, "гошпиталь" в тексте
"Современника" - Э 3, стр. 59 (а рядом, стр. 58, "госпиталь"!); Э 4, стр.
413; Э 5, стр. 74, 76, 81, 83, 96 (два раза), 159. "Госпиталь" - Э 3, стр.
58; Э 4, стр. 410, 420/437, 462; Э 5, стр. 100. Вероятно, правильно
предпочесть более частую в те годы и чаще встречающуюся в романе форму
"гошпиталь". {А. Ф. Ефремов в работе "Язык Н. Г. Чернышевского" полагает,
что обе формы "конкурируют между собою в его языке" (Уч. зап. Сарат. гос.
пед. ин-та, 1951, вып. XIV, стр. 348), - это предположение ошибочно и
основано на доверии к наборному тексту без обращения к рукописи; ср. также в
более ранней работе того же автора - "Иноязычная лексика в языке Н. Г.
Чернышевского и ее обработка" - наблюдения (не всегда верные) об
употреблении этих форм в речах действующих лиц (стр. 138-139).}
2. В написании тех лет нередко наряду с "волосы" употреблялась и форма
"волоса". В "Современнике" встречаем обе формы: наборщик набирал, не
всматриваясь в написание последней буквы.
"Волосы" - Э 3, стр. 20, 24, 133; Э 4, стр. 405 (два раза), 419 (два
раза), 421, 480. "Волоса" - Э 3, стр. 50, 55; Э 4, стр. 374, 474; Э 5, стр.
80, 110.
Следует, по-видимому, предпочесть форму "волосы". {А. Ф. Ефремов в
названной выше работе 1951 г. считает, что и эти две формы "находились в
некотором равновесии" (стр. 145). По указанным выше соображениям согласиться
с ним трудно.}
3. Обычно в издании читаем "фортепиано", но дважды (Э 3, стр. 18, 4 сн.
и стр. 62, 14 сн.) находим "фортепьянщику" и "фортопьянах" - так второпях
прочел наборщик, и эта просторечная форма осталась не унифицированной. Но
Марья Алексеевна в черновом тексте говорит: "На фортопьянах" (418; в Изд.
политкаторжан, стр. 93 - правильно); эту просторечную, стилистически
преднамеренную форму в ее устах и следует сохранить.
Есть еще более значительные дефекты - повторение одних и тех же слов в
18 главы второй, явная ошибка в сокращенной формуле "Quod erat
demonstrandum" в 3 главы третьей, неясность в знаке равенства в словах
"Жертва = сапоги всмятку" в 19 главы второй; о них см. в разделе "Источники
текста" (стр. 834 и сл).
Следует, надо полагать, сохранить свойственные тому времени и лично
Чернышевскому архаические формы вроде интригантка, {Ср.: А. Ф. Ефремов. 1)
Язык Н. Г. Чернышевского, стр. 343, 347-348; 2) Иноязычная лексика в языке
Н. Г. Чернышевского и ее обработка, стр. 136, 144.} замужство (ср. название
главы в "Кому на Руси жить хорошо"), страмить, глагольные формы с корневым
"о" - затрогивать, отсрочивать, разработывать, успокоивать, устроивать и др.
К этим ошибкам добавлено немало новых - "писано" вместо "написано"
(19), "увидеться еще" вместо "еще увидятся" (28), "позвольте" вместо
"позволите" (84), "хвалить" вместо "захвалить" (92), "минуточку" вместо
"минутку" (111), "ошиблась" вместо "ошибалась" (116), "да черты грубее"
вместо "да и черты грубее" (122), "заработной" вместо "заработанной" (129),
"отказывались" вместо "отказались" (129), "воздорожал" вместо "вздорожал"
(148), "уже" вместо "уж" (155), "грустит" вместо "грустил" (160), "но"
вместо "он" (170), "подвинул" вместо "пододвинул" (179), "забыл" вместо
"забывал" (176), "это" вместо "и это" (190), "объясняться" вместо
"объясниться" (192), "приобрести" вместо "приобресть" (199), "придерживался"
вместо "держался" (201), "смогу" вместо "могу" (202), "времени" вместо
"временем" (202), "Но у" вместо "Но и у" (206), "много" вместо "мною" (210),
"на праздник" вместо "на этот праздник" (211), "получения" вместо
"получение" (213). "вас всю" вместо "всю вас" (217), "виноваты" вместо
"виновата" (218), "гороховская" вместо "Гороховая" (223), "не было" вместо
"мне не было" (234), "кто писал" вместо "кто это писал" (238), "прибрала"
вместо "прибирала" (248), "ей" вместо "ее" (249), "закуривает" вместо "заку-
ривает ее" (249), "как та" вместо "как эта" (252), "таблицы" вместо "таблиц"
(253), "занимают убеждения" вместо "занимают его убеждения" (256), "не
знаешь" вместо "его не знаешь" (270), "погасло" вместо "погасала" (272),
"смертной" вместо "смертельной" (273), "вдовое" вместо "вдвое" (290), "свей"
вместо "своей" (293), "сделаю" вместо "и сделаю" (297), "то и" вместо "то уж
и" (303), "опровергаем" вместо "отвергаем" (322), "Яковлевич" вместо
"Яковлич" (332) и т. д.
В тексте "Современника" (очевидно, это восходит к авторской рукописи)
отчетливо различаются типы отточий - в три, четыре, пять и т. д. точек. В
издании 1939 г. это унифицировано.
Между тем в литературе уже было обращено внимание на то, что у
Радищева, Лермонтова, Добролюбова, Л. Толстого, А. Григорьева и других
писателей - явно не случайно - колеблются от четырех до двенадцати знаков.
{С. А. Рейсер. Палеография и текстология нового времени. М., 1970 стр. 173.}
В тексте "Современника" (например, Э 3, стр. 131, строка 19 св.)
напечатано, в соответствии с произношением тех лет, "мебелью", - очевидно, и
эту особенность надо сохранить; в издании 1939 г. это не сделано.
Надо сохранить и характерную для Чернышевского особенность - вводить
восклицательный и вопросительный знак в середину фразы.
Другой вопрос - как поступить с длинными абзацами, в середине которых
стоит тире. В большей части случаев это тире соответствует абзацу, как он
обозначается ныне. Но в некоторых случаях значение этого тире несколько иное
- оно слабее абзаца, а лишь усиленная точка, пауза большей длительности, чем
точка. Некоторые случаи спорны, и редактору следует в них внимательно
разобраться. В настоящее издание внесено более ста исправлений различного
рода; тем не менее возможности дальнейшего улучшения текста еще нельзя
считать исчерпанными.
7
Установление основного (канонического в старом обозначении) текста
романа "Что делать?" должно касаться двух сторон.
Учитывая особые, не имеющие прецедента обстоятельства, в которых
печатался роман, текст его должен быть внимательнейшим образом проработан и
уточнен. Должны быть устранены очевидные небрежности спешного набора,
пунктуация и орфография должны быть приближены к современным нормам, но с
учетом особенностей эпохи и словоупотребления Чернышевского. Само собою
разумеется, что унификация не должна касаться тех случаев, которые
представляют собою индивидуальную речь персонажей. Во всяком случае никогда
еще ответственность редактора не была так значительна, как в данном случае.
Эта работа очень трудоемка, но не представляет каких-либо
принципиальных трудностей. Для помощи и контроля могут быть привлечены
другие автографы Чернышевского, но прежде всего черновик романа.
Другое дело - восстановление цензурных и редакционных купюр.
Начать с того, что мы достоверно не знаем ни одного цензурного вычерка
и ни одного места, исправленного редакторами "Современника".
В некоторых случаях мы можем лишь более или менее уверенно говорить о
том, что в предвидении цензурных нападок Чернышевский при переписке набело
заранее смягчал некоторые места романа. Но фактический цензурный или
редакционный вычерк и автоцензура в ожидании цензорской атаки - случаи
принципиально различные. Автор в этом случае перерабатывает не только данное
место, но приводит в соответствие с ним окружающий его текст. Тем самым
восстановление изолированного "острого" места всегда связано с риском
нарушения единства авторского замысла. Текст произведения всегда предстоит
сознанию писателя - а потом и читателя (исследователь представляет собою его
разновидность) - в своей целостности. Эта структура исправлением
предполагаемых, цензурно ослабленных мест, неизбежно искажается. Поэтому к
их инкорпорированню в основной текст произведения следует подходить
максимально осторожно, тем более что мы в сущности никогда не можем с полной
уверенностью сказать, почему тот или иной отрывок исправлен: мы сплошь и
рядом склонны заподозрить вторжение цензуры там, где на самом деле -
художественная правка, неотъемлемое право писателя на любом этапе творческой
истории его произведения.
Путь восстановления цензурных (или якобы цензурных) автокупюр вообще
рискован и чреват опасными последствиями: текстолог может ненароком
восстановить из лучших побуждений не подлежащее восстановлению место. При
этом такого рода работа всегда оказывается непоследовательной. Ухватившись
за более острый вариант, редактор его восстановит, а равноправные, но мелкие
варианты останутся при этом незамеченными. Скажем, мы восстанавливаем
рассказ о визите Кирсанова в III Отделение, но ни один исследователь не
предлагал еще ввести в роман более острый текст, касающийся дамы, у которой
Кирсанов составлял каталог, или гораздо более острую характеристику "туза со
звездой", которого Лопухов кладет в канаву.
Стать на путь полной реконструкции текста автора, т. е. предстоявшего
сознанию писателя полного воплощения его замысла, - задача невозможная, тем
более что далеко не все из замыслов находит отражение в вариантах, на
которые почти единственно может опираться редактор; многое только мелькало в
уме писателя, оставшись не зафиксированным в письменной форме. В итоге перед
нами окажется неполноценный текст, состоящий из клочков разного достоинства,
все равно не восстанавливающий замысла в его "идеале".
Все такого рода места - материал разделов "Варианты" и "Комментарии".
Во втором из них комментатор может высказывать те или другие гипотезы и их
обосновывать, воссоздавая творческую историю произведения.
Поэтому ни выделяемый на основании анализа седьмой раздел четвертого
сна Веры Павловны, ни более полный текст рассказа Крюковой, ни отрывок о
находящемся за границею Рахметове не должны вводиться в основной текст "Что
делать?".
Так же обстоит дело и с 17 главы четвертой, содержащим расширенный
вариант рассказа о посещении Кирсановым III Отделения. {В. Н. Шульгин
почему-то считает, что разговор Кирсанова происходил "не то с шефом
жандармов, а вероятнее всего с генерал-губернатором Петербурга кн.
Суворовым" (Очерки жизни и творчества Н. Г. Чернышевского, стр. 111). Первое
предположение маловероятно: Кирсанова по такому делу принял, конечно, Не шеф
жандармов, а более или менее высокопоставленный чиновник; второе
Предположение исключается - А. А. Суворов не имел никакого отношения к III
Отделению и находился с ним в состоянии постоянной вражды.} Дело в том, что
в отличие от других зачеркнутых отрывков это место в черновике не
зачеркнуто. Трудно объяснить, в чем могла состоять цель автора, если он
сделал это намеренно. Ведь никаких связей с редакцией Чернышевский не имел и
предлагать более полный вариант не мог, не мог он и рассчитывать на то, что
черновик романа попадет в руки друзей и они, сверяя текст (написанный трудно
расшифровываемой криптограммой!), поймут намек автора и будут печатать
рассказ в более полной редакции. Очевидно, что перед нами совершенно
случайно оставшийся незачеркнутым текст.
Конечно, переписывая роман набело, Чернышевский в чем-то шел на
компромисс: иначе роману не суждено было бы появиться в печати. Но именно в
таком виде он увидел свет, именно в этой редакции он оказал грандиозное, ни
с чем несравнимое воздействие на поколения читателей. Достаточно напомнить
слова В. И. Ленина: "Он меня всего глубоко перепахал". {См.: Н. Валентинов.
Встречи с В. И. Лениным. Цит. по изданию: В. И. Ленин о литературе и
искусстве. Изд. 3-е. М., 1967, стр. 653.}
"С тех пор как завелись типографские станки в России, - писал Г. В.
Плеханов, - и вплоть до нашего времени, ни одно печатное произведение не
имело такого успеха, как "Что делать?"". {См.: Г. В. Плеханов. Литература и
эстетика, т. II. М., 1958, стр. 175.}
По словам Герцена, который был современником, "это - удивительная
комментария ко всему, что было в 60-67...". {Письмо к Н. П. Огареву 15/27
августа 1867 г. - В кн.: А. И. Герцен. Собр. соч. в тридцати томах, т. XXIX,
кн. 1, стр. 185.}
Сегодня, когда роман стал для нас историческим памятником эпохи, мы
обязаны издать его максимально точно, исправив несомненные и бесспорные
дефекты, но не имеем достаточных оснований инкорпорировать в основной текст
хотя бы и более острые варианты первоначальной редакции, устраненные самим
автором, редакцией "Современника" или цензурой.
О том, в каком виде Чернышевский издал (или переиздал) бы роман в иных
политических условиях, мы можем только высказывать более или менее
обоснованные предположения.
8 {*}
{* Разделы VIII-X представляют собою дополненный и переработанный
вариант статьи "Легенда о прототипах "Что делать?" Чернышевского",
первоначально напечатанной: Ленинградский гос. библиотечный институт имени
Н. К. Крупской. Труды, 1957, т. II, стр. 115-125.}
Не боясь ошибиться, можно утверждать, что всякий пишущий о "Что
делать?" обязательно останавливается на вопросе о прототипах романа.
До недавнего времени этот вопрос разрешался так: в образе Дмитрия
Сергеевича Лопухова Чернышевский изобразил врача Петра Ивановича Бокова, в
образе Александра Матвеевича Кирсанова - знаменитого русского физиолога
Ивана Михайловича Сеченова; воспроизвел в романе действительно имевшую место
ситуацию - номинальный, а потом и фактический брак П. И. Бокова и Марии
Александровны Обручевой, спустя некоторое время ее увлечение И. М.
Сеченовым, женой которого она вскоре и стала. П. И. Боков, желая счастья
любимой женщине и своему другу, устранился, сохранив с ними обоими на всю
жизнь добрые отношения.
Такого рода интерпретацию сюжета можно найти в большинстве работ,
посвященных "Что делать?" или касающихся биографии И. М. Сеченова, М. А.
Обручевой, П. И. Бокова, или эпохи 1860-х годов.
Эта гипотеза считается настолько незыблемой, что исследователи и
журналисты статьи, посвященные этим лицам, не обинуясь, называют: "Герои
"Что делать?"" {С. Султанов <С. С. Раецкий> О П. И. Бокове. - Утро России,
1914, 7 и 8 марта, Э 55 и 56. - Псевдоним раскрыт по кн.: И. Ф. Масанов.
Словарь псевдонимов..., т. III. М., 1958, стр. 144. - Ряд сведений о Раецком
любезно сообщен мне проф. Б. С. Боднарским в письмо от 9 сентября 1956 г. -
они характеризуют его как серьезного и добросовестного журналиста.} или
"Героиня романа "Что делать?" в ее письмах". {Статья С. Я. Штрайха в
"Звеньях" (т. III-IV, М., 1934, стр. 588).}
Та же точка зрения закреплена и в мемуарной традиции. Достаточно
прочесть, например, книгу дальней родственницы и поздней современницы
Чернышевского - В. А. Пыпиной {Любовь в жизни Чернышевского. Размышления и
воспоминания по материалам семейного архива. Пгр., 1923, стр. 53. - Впрочем,
в отрывке, впервые опубликованном Т. А. Богданович в книге "Любовь людей
шестидесятых годов" (Л., 1929, стр. 427), - более осторожно: "Слышать
приходилось мне - не дома, - что Боков и Сеченов, т. е. история их отношений
к Марии Александровне, нашли отражение в романе Чернышевского "Что делать?".
Может быть, да, а может быть, только отчасти". О том же см. в статье А.
Витмера, посвященной памяти П. И. Бокова: "Святой человек". - Исторический
вестник, 1915, Э 12, стр. 819.} - или полумемуарную статью А. Лебедева,
воспроизводящую записи Ф. В. Духовникова со слов Ольги Сократовны
Чернышевской: "Лопухов взят с Бокова, офицер с Кирсанова", - читаем в этой
статье. {Русская старина, 1912, Э 5, стр. 303. - Тут во всяком случае
оговорка: надо понимать - Кирсанов с офицера. Бывший сапер, И. М. Сеченов с
радостью сбросил военную форму еще в Киеве в 1850 г. (И. М. Сеченов.
Автобиографические записки. М., 1932, стр. 65). Эту страницу его биографии
Ольга Сократовна могла и не знать. А. П. Скафтымов (см. дальше) указал, что
Ольга Сократовна могла так называть И. М. Сеченова на основании того, что с
1860 г. он преподавал в Медико-хирургической академии и по этой службе носил
военную форму. Странно, однако, что Ольга Сократовна запамятовала фамилию
этого офицера, друга Бокова и знакомого их семьи.}
Ту же теорию защищал и автор двухтомной монографии о Чернышевском - Ю.
М. Стеклов. Впрочем, он чувствовал в ней хронологические противоречия (о них
дальше) и, вместо того чтобы обратиться к материалам, предпочел полный
натяжек вымысел: "Во всяком случае, - пишет он, - первая половина романа
Боков-Обручева могла легко быть позаимствована Чернышевским для своего
произведения из действительности <...> Очень возможно, что к тому моменту,
когда Чернышевский писал "Что делать?", достаточно ясно наметилась и вторая
половина этой романтической истории, и если даже допустить, что автор,
изображая второй брак Веры Павловны, несколько предвосхитил события, то это
только делает честь его психологической проницательности, помогшей ему
предвидеть ход событий". {Ю. М. Стеклов. Н. Г. Чернышевский. Его жизнь и
деятельность. 1828-1889. Т. II. М.-Л., 1928, стр. 123.}
Аргументация Ю. М. Стеклова была признана настолько сильной что авторы
широко распространенного комментария к "Что делать?" Н. Л. Бродский и Н. П.
Сидоров - ограничились тем, что перепечатали в своей книге соответствующее
место работы Стеклова, а в сносках дополнили его утверждения еще несколькими
соображениями. {Н. Л. Бродский и Н. П. Сидоров. Комментарий к роману Н. Г.
Чернышевского "Что делать?". М., 1933, стр. 41-44. - Относительно Веры
Павловны делается, впрочем, справедливая оговорка о наличии в ней черт Ольги
Сократовны. В одноименной книге М. Т. Пинаева (М., 1963) вопрос о
прототипичности основных героев романа дан в соответствии с предложенной
мною интерпретацией (см. выше сноска 87); то же в работе: Г. Е. Тамарченко.
Чернышевский и борьба за демократический роман. "Что делать?". - В кн.:
История русского романа в двух томах, т. II. М.-Л., 1964, стр. 29.}
В последнем по времени Полном собрании сочинений Чернышевского в
примечаниях к тому XI, содержащему "Что делать?", находим строку, хотя и в
более осторожной форме, но закрепляющие ту же традиционную, имеющую уже без
малого вековую давность точку зрения. {О том же см. в цитированной книге Т.
А. Богданович "Любовь людей шестидесятых годов" (стр. 58 и предисловие Н. К.
Пиксанова, стр. VII). Автор ряд: исследований по интересующей нас теме С. Я.
Штрайх неоднократно подчеркивает свое согласие с принятым ранее в литературе
толкованием. Кроме указанной выше его статьи см., например, его книгу:
Сестры Корвин-Круковские. М., 1934, стр. 5; см. также в кн.: Борьба за науку
в царской России. М.-Л., 1931, стр. 77.} В этих примечаниях, написанных Н.
А. Алексеевым и А. П. Скафтымовым, читаем: "Безусловно, в образах Веры
Павловны, Лопухова и Кирсанова Чернышевский был очень далек от намерений
точного воспроизведения реальных лиц, которые своими качествами и отдельными
моментами жизни давали ему лишь некоторый материал для романа. Чернышевский
мог иметь в виду лишь некоторые их стороны, какие для его
общественно-типологических заданий представлялись важными и интересными. В
то же врем категорическое отрицание роли названных лиц как реальных
прототипов романа, какое мы встречаем, например, в воспоминаниях Л. Ф.
Пантелеева в отношении к П. И. Бокову, едва ли правильно". В другом месте
того же комментария утверждается, что личность Сеченова "в некоторых черта
послужила прототипом для образа Кирсанова". К словам: "Итак, Вера Павловна
занялась медициною" - примечание гласит: "В этом моменте характеристики Веры
Павловны отражены некоторые черты жизни Марь Александровны
Боковой-Сеченовой, которая Чернышевскому была лично известна и жизненная
судьба которой, очевидно, послужила Чернышевскому отправным фактом при
выработке сюжета "Что делать?"" (XI, 71 и 718).
Таким образом, несмотря на две-три оговорки, комментаторы принимают
обычную точку зрения: Боков-Сеченов-Обручева - все они в той или другой мере
(иногда в значительной - "отправной факт") послужили прототипами героев
романа.
Из воспоминаний, исследований и комментариев та же гипотеза легко
перешла в популярные книги и школьные пособия, - в этом, впрочем, нет ничего
удивительного. {См., например: Б. Рюриков. Н. Г. Чернышевский.
Критико-биографический очерк. М., 1961, стр. 154; А. А. Озерова. Н. Г.
Чернышевский. Изд. 2-е. М., 1956, стр. 148; Н. В. Богословский. Николай
Гаврилович Чернышевский. М., 1955, стр. 457-459; А. А. Зерчанинов, Д. Я.
Райхин. Русская литература. Учебник для IX класса средней школы. И...
