страница №1
Глава первая,
В КОТОРОЙ БЛАГОСКЛОННЫЙ ЧИТАТЕЛЬ ЗНАКОМИТСЯ С ТОРЖЕСТВОМ
СОЦИАЛИЗМА И ГЕРОЕМ НАШЕГО РОМАНА АЛЕКСЕЕМ КРЕМНЕВЫМ
Было уже за полночь, когда обладатель трудовой книжки № 34713, некогда
называвшийся в буржуазном мире Алексеем Васильевичем Кремневым, покинул
душную, переполненную свыше меры большую аудиторию Политехнического музея
Туманная дымка осенней ночи застилала уснувшие улицы Редкие
электрические фонари казались затерянными в уходящих далях пересекающихся
переулков. Ветер трепал желтые листья на деревьях бульвара, и сказочной
громадой белели во мраке Китайгородские стены.
Кремнев повернул на Никольскую. В туманной дымке она, казалось, приняла
свои былые очертания. Тщетно кутаясь в свой плащ от пронизывающей ночной
сырости, Кремнев с грустью посмотрел на Владимирскую церковь, часовню
Пантелеймона. Ему вспомнилось, как с замиранием сердца он, будучи
первокурсником-юристом, много лет тому назад купил вот здесь, направо, у
букиниста Николаева "Азбуку социальных наук" Флеровского, как три года
спустя положил начало своему иконному собиранию, найдя у Елисея Силина
Новгородского Спаса, и те немногие и долгие часы, когда с горящими глазами
прозелита рылся он в рукописных и книжных сокровищах Шибановского
антиквариата - там, где теперь при тусклом свете фонаря можно было прочесть
краткую надпись "Главбум".
Гоня преступные воспоминания, Алексей повернул к Иверским, прошел мимо
первого Дома Советов и потонул в сумраке московских переулков.
А в голове болезненно горели слова, обрывки фраз, только что слышанных
на митинге Политехнического музея:
"Разрушая семейный очаг, мы тем наносим последний удар буржуазному
строю".
"Наш декрет, запрещающий домашнее питание, выбрасывает из нашего бытия
радостный яд буржуазной семьи и до скончания веков укрепляет
социалистическое начало".
"Семейный уют порождает собственнические желания, радость хозяйчика
скрывает в себе семена капитализма".
Утомленная голова ныла и уже привычно мыслила, не думая, сознавала, не
делая выводов, а ноги машинально передвигались к полуразрушенному семейному
очагу, обреченному в недельный срок к полному уничтожению, согласно только
что опубликованному и поясненному декрету 27 октября 1921 года.
Глава вторая,
ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ВЛИЯНИИ ГЕРЦЕНА НА
ВОСПАЛЕННОЕ ВООБРАЖЕНИЕ СОВЕТСКОГО СЛУЖАЩЕГО
Намазав маслом большой кусок хлеба, благословенный дар богоспасаемой
Сухаревки, Алексей налил себе стакан уже вскипевшего кофе и сел в свое
рабочее кресло.
Сквозь стекла большого окна был виден город, внизу в туманной ночи
молочными светлыми пятнами тянулись вереницы уличных фонарей. Кое-где в
черных массивах домов тускло желтели освещенные еще окна.
"Итак, свершилось, подумал Алексей, вглядываясь в ночную Москву Старый
Морис, добродетельный Томас, Беллами, Блечфорт и вы, другие, добрые и милые
утописты Ваши одинокие мечты стали всеобщим убеждением, величайшие дерзания
- официальной программой и повседневной обыденщиной! На четвертый год
революции социализм может считать себя безраздельным владыкой земного шара.
Довольны ли вы, пионеры- утописты?"
И Кремнев посмотрел на портрет Фурье, висевший над одним из книжных
шкафов его библиотеки.
Однако для него самого старого социалиста, крупного советского
работника, заведующего одним из отделов Мирсовнархоза, как-то не все ладно
было в этом воплощении, чувствовалась какая-то смутная жалость к ушедшему,
какая-то паутина буржуазной психологии еще затемняла социалистическое
сознание
Он прошелся по ковру своего кабинета, скользнул взором по переплетам
книг и неожиданно для себя заметил вереницу томиков полузабытой полки. Имена
Чернышевского, Герцена и Плеханова глядели на него с корешков солидных
переплетов. Он улыбнулся, как улыбаются при воспоминаниях детства, и взял с
полки том павленковского Герцена.
Пробило два часа. Часы ударили с протяжным шипением и снова смолкли.
Хорошие, благородные и детски наивные слова раскрывались перед глазами
Кремнева. Чтение захватывало, волновало, как волнуют воспоминания первой
юношеской любви, первой юношеской клятвы.
Ум как будто освободился от гипноза советской повседневности, в
сознании зашевелились новые, небанальные мысли, оказалось возможным мыслить
иными вариантами.
Кремнев в волнении прочел давно забытую им пророческую страницу:
"Слабые, хилые, глупые поколения, - писал Герцен, протянут как-нибудь до
взрыва, до той или другой лавы, которая их покроет каменным покрывалом и
предаст забвению летописей. А там? А там настанет весна, молодая жизнь
закипит на их гробовой доске, варварство младенчества, полное недостроенных,
но здоровых сил, заменит старческое варварство, дикая свежая мощь
распахнется в молодой груди юных народов, и начнется новый круг событий и
третий том всеобщей истории.
Основной тон его можно понять теперь. Он будет принадлежать социальным
идеям. Социализм разовьется во всех фазах своих до крайних последствий, до
нелепостей Тогда снова вырвется из титанической груди революционного
меньшинства крик отрицания и снова начнется смертная борьба, в которой
социализм займет место нынешнего консерватизма и будет побежден будущей,
неизвестной нам революцией".
- Новое восстание. Где же оно? И во имя каких идеалов? думалось ему -
Увы, либеральная доктрина всегда была слаба тем, что она не могла создать
идеологии и не имела утопий.
Он улыбнулся с сожалением. О вы, Милоновы и Новгородцевы, Кусковы и
Макаровы, какую же утопию вы начертаете на ваших знаменах?! Что, кроме
мракобесия капиталистической реакции, имеете вы в замену социалистического
строя?! Я согласен, мы живем далеко не в социалистическом раю, но что вы
дадите взамен его?
Книга Герцена вдруг с треском захлопнулась сама собой, и пачка
фолиантов упала с полки.
Кремнев вздрогнул.
В комнате удушливо запахло серой. Стрелки больших стенных часов
завертелись все быстрее и быстрее и в неистовом вращении скрылись из глаз.
Листки отрывного календаря с шумом отрывались сами собой и взвивались
кверху, вихрями бумаги наполняя комнату. Стены как-то исказились и дрожали.
У Кремнева кружилась голова, и холодный пот увлажнял его лоб. Он
вздрогнул, и в паническом ужасе бросился к двери, ведущей в столовую, и
дверь с треском ломающегося дерева захлопнулась за ним. Он тщетно искал
кнопку электрического освещения. Ее не было на старом месте. Передвигаясь в
темноте, он натыкался на незнакомые предметы. Голова кружилась и сознание
мутнело, как во время морской болезни.
Истощенный усилиями, Алексей опустился на какой-то диван, никогда не
бывший здесь раньше, и сознание его покинуло.
Глава третья,
ИЗОБРАЖАЮЩАЯ ПОЯВЛЕНИЕ КРЕМНЕВА В СТРАНЕ УТОПИИ И ЕГО
ПРИЯТНЫЕ РАЗГОВОРЫ С УТОПИЧЕСКОЙ МОСКВИЧКОЙ ОБ ИСТОРИИ
ЖИВОПИСИ XX СТОЛЕТИЯ
Серебристый звонок разбудил Кремнева.
Алло, да, это я, - послышался женский голос. - Да, приехал, очевидно,
сегодня ночью... Еще спит... Очень устал, заснул не раздеваясь... Хорошо, я
позвоню.
Голос смолк, и шуршание юбок указало, что его обладательница вышла из
комнаты.
Кремнев приподнялся на диване и протер в изумлении глаза. Он лежал в
большой желтой комнате, залитой лучами утреннего солнца. Мебель странного и
неизвестного Алексею стиля из красного дерева с зелено-желтой обивкой,
желтые полуоткрытые занавеси окон, стол с диковинными металлическими
приборами окружали его. В соседней комнате слышались легкие женские шаги.
Скрипнула дверь, и все смолкло.
Кремнев вскочил на ноги, желая дать себе отчет в случившемся, и быстро
подошел к окну.
На голубом небе, как корабли, плыли густые осенние облака. Рядом с ними
немного ниже и совсем над землей скользили несколько аэропланов, то
маленьких, то больших, диковинной формы, сверкая на солнце вращающимися
металлическими частями.
Внизу расстилался город... Несомненно, это была Москва.
Налево высилась громада кремлевских башен, направо краснела Сухаревка,
а там вдали гордо возносились Кадаши.
Вид знакомый уже много, много лет.
Но как все изменилось кругом. Пропали каменные громады, когда-то
застилавшие горизонт, отсутствовали целые архитектурные группы, не было на
своем месте дома Нирензее. Зато все кругом утопало в садах... Раскидистые
купы деревьев заливали собою все пространство почти до самого Кремля,
оставляя одинокие острова архитектурных групп. Улицы-аллеи пересекали
зеленое, уже желтеющее море. По ним живым потоком лились струи пешеходов,
авто, экипажей. Все дышало какой-то отчетливой свежестью, уверенной
бодростью.
Несомненно, это была Москва, но Москва новая, преображенная и
просветленная.
Неужели я сделался героем утопического романа? - воскликнул Кремнев.
Признаюсь, довольно глупое положение!
Чтобы ориентироваться, он стал осматриваться кругом, рассчитывая найти
какой- нибудь отправной пункт к познанию нового окружающего его мира.
- Что ожидает меня за этими стенами? Благое царство социализма,
просветленного и упрочившегося? Дикая анархия князя Петра Алексеевича?
Вернувшийся капитализм? Или, быть может, какая-нибудь новая, неведомая ранее
социальная система?
Поскольку можно было судить из окна, было ясно одно: люди жили на
достаточно высокой ступени благосостояния и культуры и жили сообща. Но этого
было бы еще мало, чтобы понять сущность окружающего.
Алексей с жадностью стал рассматривать окружавшие его вещи, но они
давали весьма мало.
В большинстве это были обычные вещи, выделявшиеся только тщательностью
своей отделки, какой-то подчеркнутой точностью и роскошью выполнения и
странным стилем своих форм, отчасти напоминавших русскую античность, отчасти
орнаменты Ниневии. Словом, это был русифицированный Вавилон.
Над диваном, где проснулся Кремнев, очень глубоким и мягким, висела
большая картина, привлекшая его внимание.
С первого взгляда можно было уверенно сказать, что это классическая
вещь Питера Брейгеля-старшего. Та же композиция с высоким горизонтом, те же
яркие и драгоценные краски, те же коротенькие фигурки, но... на доске были
написаны люди в цветных фраках, дамы с зонтиками, автомобили, и, несомненно,
сюжетом служило что-то вроде отлета аэропланов. Такой же характер носили
несколько репродукций, лежавших на соседнем столике.
Кремнев подошел к большому рабочему столу, сделанному из чего-то вроде
плотной коробки, и с надеждой стал рассматривать разбросанные по столу
книги. Это были 5-й том "Практики социализма" В. Шер'а, "Ренессанс
кринолина, опыт изучения современной моды", два тома Рязанова "От коммунизма
к идеализму", 38-е издание мемуаров Е Кусковой, великолепное издание
"Медного всадника", брошюра "О трансформации В-энергии", и наконец его рука,
дрожа от волнения, взяла номер свежей газеты.
Волнуясь, Кремнев развернул небольшой лист. На заголовке стояла дата 23
часа вечера 5 сентября 1984 года. Он перемахнул через 60 лет.
Не могло быть сомнения, что Кремнев проснулся в стране будущего, и он
углубился в чтение газетного листа.
"Крестьянство", "Прошлая эпоха городской культуры", "Печальной памяти
государственный коллективизм"... "Это было во времена капиталистические, то
есть во времена доисторические...", "Англо-французская изолированная
система" - все эти фразы и десятки других фраз пронизывали мозг Кремнева,
наполняли его душу изумлением и великим желанием знать.
Телефонный звонок прервал его размышления. В комнате рядом послышались
шаги. Дверь распахнулась, и вместе с потоком солнечных лучей вошла молодая
девушка.
Ax, вы уже встали, - весело сказала она. - Я проспала вчера ваш приезд.
Звонок повторился.
- Простите, это должно быть, брат беспокоится о вас. Да, он уже
встал... Не знаю, право. Сейчас спрошу. Вы говорите по-русски, господин...
Чарли Мен, если не ошибаюсь.
Конечно, конечно! - неожиданно для себя и очень громко воскликнул
Алексей.
- Говорит, и даже с московским акцентом. Хорошо, я передам трубку.
Растерявшийся Кремнев получил в свои руки нечто, напоминавшее
телефонную трубку старого времени, услышал привет, сказанный мягким басом,
обещание заехать за ним в три часа, уверение в том, что сестра позаботится
обо всем, и, кладя аппарат, осознал вполне, вполне отчетливо, что его
принимают за кого-то другого, кому имя Чарли Мен.
Удача способствовала ему. Первое же письмо, им взятое, было подписано
Чарли Меном, и в нескольких фразах его излагалось желание посетить Россию и
ознакомиться с ее инженерными установками в области земледелия.
Глава четвертая,
ПРОДОЛЖАЮЩАЯ ТРЕТЬЮ И ОТДЕЛЕННАЯ ОТ НЕЕ ТОЛЬКО
ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ГЛАВЫ НЕ БЫЛИ ОЧЕНЬ ДЛИННЫМИ
Дверь растворилась, и молодая хозяйка вошла в комнату, неся над головой
поднос с дымящимися чашками утреннего завтрака.
Алексей был очарован этой утопической женщиной, ее почти классической
головой, идеально посаженной на крепкой сильной шее, широкими плечами и
полной грудью, поднимавшей с каждым дыханием ворот рубашки.
Минутное молчание первого знакомства вскоре сменилось оживленным
разговором. Кремнев, избегая роли рассказчика, увлек разговор в область
искусства, полагая, что не затруднит этим девушку, живущую в комнатах, где
на стенах висят прекрасные куски живописи.
Молодая девушка, которую звали Параскевой, с жаром юношеского увлечения
повествовала о своих любимых мастерах: старом Брейгеле, Ван Гоге, старике
Рыбникове и великолепном Ладонове. Пламенная поклонница неореализма, она
искала в искусстве тайны вещей, чего-то или божеского или дьявольского, но
превышающего силы человеческие.
Признавая высшую ценность всего сущего, она требовала от художника
конгениальности с творцом вселенной, ценила в картине силу волшебства, искру
прометееву, дающую новую сущность, и, в сущности, была близка к реализму
старых мастеров Фландрии.
Из ее слов Кремнев понял, что после живописи эпохи великой революции,
ознаменованной футуризмом и крайним разложением старых традиций, наступил
период барокко-футуризма, футуризма укрощенного и сладостного.
Затем, как реакция, как солнечный день после грозы, на первое место
выдвинулась жажда мастерства; в моду начали входить болонцы, примитивисты
были как-то сразу забыты, а залы музеев с картинами Мемлинга, Фра Беато,
Боттичелли и Кранаха почти не находили себе посетителей. Однако, подчиняясь
кругу времени и не опуская своей высоты, мастерство постепенно получило
декоративный наклон и создало монументальные полотна и фрески эпохи
варваринского заговора, бурной полосой прошла эпоха натюрморта и голубой
гаммы, затем властителем мировых помыслов сделались суздальские фрески XII
века, и наступило царство реализма с Питером Брейгелем как кумиром.
Два часа прошли незаметно, и Алексей не знал, слушать ли ему глубокий
контральто своей собеседницы или же рассматривать тяжелые косы, заплетенные
на ее голове.
Широко открытые внимательные глаза и родинка на шее говорили ему лучше
всяких доказательств о превосходстве неореализма.
Глава пятая,
ЧРЕЗВЫЧАЙНО ДЛИННАЯ, НЕОБХОДИМАЯ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ
КРЕМНЕВА С МОСКВОЙ 1984 ГОДА
Я повезу вас через весь город, сказал брат Параскевы, Никифор
Алексеевич Минин, усаживая Кремнева в автомобиль, - и вы увидите нашу
теперешнюю Москву. Автомобиль тронулся.
Город казался сплошным парком, среди которого архитектурные группы
возникали направо и налево, походили на маленькие затерявшиеся городки.
Иногда неожиданный поворот аллеи открывал глазам Кремнева очертания
знакомых зданий, в большинстве построенных в XVII и XVIII веках.
За густыми кронами желтеющих кленов мелькнули купола Барышей,
расступившиеся липы открыли пышные контуры растреллиевского здания, куда
Кремнев, будучи гимназистом, ходил ежедневно. Словом, они ехали по
утопической Петровке.
Сколько жителей в вашей Москве? - спросил Кремнев своего спутника.
- На этот вопрос не так легко ответить. Если считать территорию города
в объеме территории эпохи великой революции и брать постоянно ночующее здесь
население, то теперь оно достигает уже, пожалуй, 100000 человек, но лет
сорок назад, непосредственно после великого декрета об уничтожении городов,
в ней насчитывалось не более 30000. Впрочем, в дневные часы, если считать
всех приехавших и обитателей гостиниц, то, пожалуй, мы получим цифру,
превышающую пять миллионов.
Автомобиль замедлил ход. Аллея становилась уже; архитектурные массивы
сдвигались все теснее и теснее, стали попадаться улицы старого городского
типа. Тысячи автомобилей и конных экипажей в несколько рядов сплошным
потоком стремились к центру города, по широким тротуарам двигалась сплошная
толпа пешеходов. Поражало почти полное отсутствие черного цвета; яркие,
голубые, красные, синие, желтые, почти всегда одноцветные мужские куртки и
блузы смешивались с женскими очень пестрыми платьями, напоминавшими собою
нечто вроде сарафанов с кринолином, но все же являющими собою достаточное
разнообразие форм.
В толпе сновали газетчики, продавщики цветов, сбитня и сигар. Над
головою толпы и потоком экипажей сверкали на солнце волнующиеся полотнища
стягов и тяжей, увешанных флажками.
Почти под самыми колесами экипажей шныряли мальчишки, продававшие
какие-то листочки и кричавшие благим матом: "Решительная!! Ваня-вологжанин
против Тер- Маркельянца! Два жоха и одна ничка!"
В толпе оживленно спорили и перебрасывались возгласами, повторяя больше
всего слова о плоцке и ничке.
Кремнев с изумлением поднял глаза на своего спутника. Тот улыбнулся и
сказал:
- Национальная игра! Сегодня последний день международного состязания
на звание первого игрока в бабки Тифлисский чемпион по игре в козьи кочи
оспаривает бабошное первенство у вологжанина... Да только Ваня себя в обиду
не даст, и к вечеру Театральная площадь в пятый раз увидит его победителем.
Автомобиль все замедлял свой бег, миновал Лубянскую площадь,
сохранившую и Китайгородскую стену, и виталиевских мальчиков, и спускался
мимо Первопечатника вниз Театральная площадь была залита морем голов,
фейерверком ярких, горящих на солнце флагов, многоярусными трибунами,
поднимавшимися почти до крыши Большого театра, и ревом толпы. Игра в бабки
быта в полном разгаре.
Кремнев посмотрел налево, и сердце его учащенно забилось. "Метрополя"
не было. На его месте был разбит сквер и возвышалась гигантская колонна,
составленная из пушечных жерл, увитых металлической лентой, спиралью
поднимавшейся кверху и украшенной барельефом. Увенчивая колоссальную
колонну, стояли три бронзовых гиганта, обращенные друг к другу спиной и
дружески взявшиеся за руки Кремнев едва не вскрикнул, узнав знакомые черты
лица.
Несомненно, на тысяче пушечных жерл, дружески поддерживая друг друга,
стояли Ленин, Керенский и Милюков.
Автомобиль круто повернул налево, и они пронеслись почти у подножья
монумента.
Кремнев успел на барельефе различить несколько фигур Рыкова, Коновалова
и Прокоповича, образующих живописную группу у наковальни. Середу и Маслова,
занятых посевом, и не смог удержаться от недоуменного восклицания, в ответ
на которое его спутник процедил сквозь зубы, не вынимая из сих последних
дымящейся трубки:
- Памятник деятелям великой революции.
- Да, послушайте, Никифор Алексеевич, ведь эти же люди вовсе не
образовывали в своей жизни таких мирных групп!
- Ну, для нас в исторической перспективе они сотоварищи по одной
революционной работе, и поверьте, что теперешний москвич не очень-то помнит,
какая между ними была разница! Хоп! черт возьми, чуть песика не задавил!
Автомобиль шарахнулся налево, дама с собачкой направо; поворот, машина
ныряет в какую-то подземную трубу, несколько мгновений несется с бешеной
скоростью под землей в ярко освещенном тоннеле, вылетает на берег
Москвы-реки и останавливается около террасы, уставленной столиками.
- Давайте на дорогу коку с соком выпьем, сказал Минин, вылезая из авто.
Кремнев оглянулся вокруг, перед ним высилась громада моста, настолько
точно воспроизводящая Каменный мост XVII века, что он казался сошедшим с
гравюры Пикара. А сзади в полном великолепии, горя золотыми куполами,
высился Кремль, со всех сторон охваченный золотом осеннего леса.
Половой в традиционных белых брюках и рубашке принес какой-то напиток,
напоминающий гоголь-моголь, смешанный с цукатами, и наши спутники некоторое
время молча созерцали.
- Простите, - начал Кремнев после некоторого молчания. - Мне, как
иностранцу, непонятна организация вашего города, и я не совсем представляю
себе историю его расселения.
- Первоначально на переустройство Москвы повлияли причины политического
свойства, - ответил его спутник. В 1934 году, когда власть оказалась прочно
в руках крестьянских партий, правительство Митрофанова, убедившись на
многолетней практике, какую опасность представляют для демократического
режима огромные скопления городского населения, решилось на революционную
меру и провело на Съезде Советов известный, конечно, и у вас в Вашингтоне
декрет об уничтожении городов свыше 20000 жителей.
Конечно, труднее всего этот декрет было выполнить в отношении к Москве,
насчитывающей в 30-е годы свыше четырех миллионов населения. Но упрямое
упорство вождей и техническая мощь инженерного корпуса позволили справиться
с этой задачей в течение 10 лет.
Железнодорожные мастерские и товарные станции были отодвинуты на линию
пятой окружной дороги, железнодорожники двадцати двух радиальных линий и
семьи их были расселены вдоль по линии не ближе того же пятого пояса, то
есть станции Раменского, Кубинки, Клина и прочих. Фабрики постепенно были
эвакуированы по всей России на новые железнодорожные узлы.
К 1937 году улицы Москвы стали пустеть, после заговора Варварина
работы, естественно, усилились, инженерный корпус приступил к планировке
новой Москвы, сотнями уничтожались московские небоскребы, нередко прибегали
к динамиту. Отец мой помнит, как в 1937 году самые смелые из наших вождей,
бродя по городу развалин, готовы были сами себя признать вандалами,
настолько уничтожающую картину разрушения являла собой Москва. Однако перед
разрушителями лежали чертежи Жолтовского, и упорная работа продолжалась. Для
успокоения жителей и Европы в 1940 году набело закончили один сектор,
который поразил и успокоил умы, а в 1944 все приняло теперешний вид.
Минин вынул из кармана небольшой план города и развернул его.
- Теперь, однако, крестьянский режим настолько окреп, что этот
священный для нас декрет уже не соблюдается с прежней пуританской
строгостью. Население Москвы нарастает настолько сильно, что наши муниципалы
для соблюдения буквы закона считают за Москву только территорию древнего
Белого города, то есть черту бульваров дореволюционной эпохи.
Кремнев, внимательно рассматривающий карту, поднял глаза.
- Простите, - сказал он, - это какая-то софистика, вот то, что кругом
Белого города, ведь это тоже почти что город. Да и вообще я не понимаю, как
могла безболезненно пройти аграризацию ваша страна и какую жалкую роль могут
играть в народном хозяйстве ваши города-пигмеи.
- Мне трудно в двух словах ответить на ваш вопрос. Видите ли, раньше
город был самодавлеющ, деревня была не более как его пьедестал. Теперь, если
хотите, городов вовсе нет, есть только место приложения узла социальных
связей. Каждый из наших городов - это просто место сборища, центральная
площадь уезда. Это не место жизни, а место празднеств, собраний и некоторых
дел. Пункт, а не социальное существо.
Минин поднял стакан, залпом осушил его и продолжал:
- Возьмите Москву, на сто тысяч жителей в ней гостиниц на 4 миллиона, а
в уездных городах на 10000 - гостиниц на 100000, и они почти не пустуют.
Пути сообщения таковы, что каждый крестьянин, затратив час или полтора,
может быть в своем городе и бывает в нем часто.
Однако пора и в путь. Нам нужно сделать изрядный крюк и заехать в
Архангельское за Катериной.
Автомобиль снова двинулся в путь, свернув к Пречистенскому бульвару.
Кремнев оглянулся с изумлением: вместо золотого и блестящего, как тульский
самовар, Храма Христа Спасителя, увидел титанические развалины, увитые
плющом и, очевидно, тщательно поддерживаемые.
Глава шестая,
В КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛЬ УБЕДИТСЯ, ЧТО В АРХАНГЕЛЬСКОМ ЗА 60
ЛЕТ НЕ РАЗУЧИЛИСЬ ДЕЛАТЬ ВАНИЛЬНЫЕ ВАТРУШКИ К ЧАЮ
Старинный памятник Пушкину возвышался среди разросшихся лип Тверского
бульвара.
Воздвигнутый на том месте, где некогда Наполеоном были повешены мнимые
поджигатели Москвы, он был немым свидетелем грозных событий истории
российской.
Помнил баррикады 1905 года, ночные митинги и большевистские пушки 1917,
траншеи крестьянской гвардии 1932 и варваринские бомбометы 1937 и продолжал
стоять в той же спокойной сосредоточенности, ожидая дальнейших.
Один только раз он пытался вмешаться в бушующую стихию политических
страстей и напомнил собравшимся у его ног свою сказку о рыбаке и рыбке, но
его не послушались...
Автомобиль свернул в Большие Аллеи запада. Здесь когда-то тянулись
линии Тверских-Ямских, тихих и запыленных улиц. Роскошные липы Западного
парка сменили их однообразные строения, и, как остров, среди волнующегося
зеленого моря виднелись среди зарослей купола собора и белые стены
Шанявского университета.
Тысячи автомобилей скользили по асфальтам большого Западного пути.
Газетчики и продавщицы цветов сновали в пестрой толпе оживленных аллей,
сверкали желтые тенты кофеен, в застывших облаках чернели сотни больших и
малых аэропилей, и грузные пассажирские аэролеты поднимались кверху,
отправляясь в путь с западного аэродрома.
Автомобиль промчался мимо аллей Петровского парка, залитого шумом
детских голосов, скользнул мимо оранжерей Серебряного бора, круто повернул
налево и, как сорвавшаяся с тетивы струна, ринулся по Звенигородскому шоссе.
Город как будто бы и не кончался. Направо и налево тянулись такие же
прекрасные аллеи, белели двухэтажные домики, иногда целые архитектурные
группы, и только вместо цветов между стенами тутовых деревьев и яблонь
ложились полосы огорода, тучные пастбища и сжатые полосы хлебов.
- Однако, - обернулся Кремнев к своему спутнику, - ваш декрет об
уничтожении городских поселений, очевидно, сохранился только на бумаге.
Московские пригороды протянулись далеко за Всехсвятское.
- Простите, мистер Чарли, но это уже не город, это типичная русская
деревня севера, - и он рассказал удивленному Кремневу, что при той плотности
населения, которой достигло крестьянство Московской губернии, деревня
приняла необычный для сельских поселений вид. Вся страна образует теперь
кругом Москвы на сотни верст сплошное сельскохозяйственное поселение,
прерываемое квадратами общественных лесов, полосами кооперативных выгонов и
огромными климатическими парками.
- В районах хуторского расселения, где семейный надел составляет 3-4
десятины, крестьянские дома на протяжении многих десятков верст стоят почти
рядом друг с другом, и только распространенные теперь плотные кулисы тутовых
и фруктовых деревьев закрывают одно строение от другого. Да, в сущности, и
теперь пора бросить старомодное деление на город и деревню, ибо мы имеем
только более сгущенный или более разреженный тип поселения того же самого
земледельческого населения.
- Вы видите группы зданий, - Минин показал вглубь налево, - несколько
выделяющихся по своим размерам. Это - "городища", как принято их теперь
называть. Местная школа, библиотека, зал для спектаклей и танцев и прочие
общественные учреждения. Маленький социальный узел. Теперешние города такие
же социальные узлы той же сельской жизни, только больших размеров. А вот мы
и приехали.
Лес расступился, и вдали показались стройные стены Архангельского
дворца.
Крутой поворот, и авто, шумя по гравию шоссе, миновал широкие ворота,
увенчанные трубящим ангелом, и остановился около оружейного корпуса, спугнув
целую стаю молодых девушек, играющих в серсо.
Белые, розовые, голубые платья окружили приехавших, и девушка лет
семнадцати с криком радости бросилась в объятия Алексеева спутника.
- Мистер Чарли Мен, а это Катерина, сестра!
Через минуту на лужайке архангельского парка, рядом с бюстоколоннами
античных философов, гости были усажены у шумящего самовара за стол, на
льняных скатертях которого высились горы румяных ватрушек.
Алексей был закормлен ватрушками, обольстительными, пышными, ванильными
ватрушками и душистым чаем, засыпан цветами и вопросами об американских
нравах и обычаях и о том, умеют ли в Америке писать стихи, и, боясь попасть
впросак, сам перешел в наступление, задавая собеседницам по два вопроса на
каждый получаемых от них.
Уплетая ватрушку за ватрушкой, он узнал, что Архангельское принадлежало
"Братству святого Флора и Лавра", своеобразному светскому монастырю, братья
коего вербовались среди талантливых юношей и девушек, выдвинувшихся в
искусствах и науках.
В анфиладе комнат старого дворца и липовых аллеях парка, освещенных
былыми посещениями Пушкина и блистательной, галантной жизнью Бориса
Николаевича Юсупова с его вольтерьянством и колоссальной библиотекой,
посвященной французской революции и кулинарии, шумела юная толпа носителей
прометеева огня творчества, делившая труды с радостями жизни.
Братство владело двумя десятками огромных и чудесных имений,
разбросанных по России и Азии, снабженных библиотеками, лабораториями,
картинными галереями, и, насколько можно было понять, являлось одной из
наиболее мощных творческих сил страны. Алексея поразили строгие правила
устава, почти монастырского по типу, и та сияющая, звенящая радость, которая
пропитывала все кругом: и деревья, и статуи, и лица хозяев, и даже волокна
осенних паутин, реющих под солнцем.
Но все это было ничтожно в сравнении с глубоким взором и певучим
голосом Параскевиной сестры. Положительно, утопические женщины сводили
Алексея с ума.
Глава седьмая,
УБЕЖДАЮЩАЯ ВСЕХ ЖЕЛАЮЩИХ В ТОМ, ЧТО СЕМЬЯ
ЕСТЬ СЕМЬЯ И ВСЕГДА СЕМЬЕЙ ОСТАНЕТСЯ
- Скорее, скорее, друзья мои, торопил спутников Никифор Алексеевич,
вкладывая Катеринины баулы и саки в автомобиль. - На 9 часов сегодня
назначено начало генерального дождя, и через час метеорофоры поднимут целые
вихри.
Хотя Кремневу, услыхав эту тираду, полагалось бы удивиться и
расспрашивать, он этого не сделал, так как всецело был увлечен укутыванием в
шарфы Параскевиной сестры.
Зато, когда машина бесшумно неслась по полотну Ново-Иерусалимского
шоссе и по обе стороны его мелькали поля с тысячами трудящихся на них
крестьян, спешивших до дождя увезти последние скирды не убранного еще овса,
он не удержался и спросил своего спутника:
- За коим чертом вы затрачиваете на поля такое количество человеческой
работы? Неужели ваша техника, легко управляющая погодой, бессильна
механизировать земледельческий труд и освободить рабочие руки для более
квалифицированных занятий?
- Вот он, американец-то, где оказался! - воскликнул Минин. - Нет,
уважаемый мистер Чарли, против закона убывающего плодородия почвы далеко не
пойдешь. Наши урожаи, дающие свыше 500 пудов с десятины, получаются чуть ли
не индивидуализацией ухода за каждым колосом. Земледелие никогда не было
столь ручным, как теперь. И это не блажь, а необходимость при нашей
плотности населения. Так-то!
Он замолчал и усилил скорость. Ветер свистал, и шарфы Катерины
развевались над автомобилем. Алексей смотрел на ее ресницы, на губы,
просвечивающие сквозь складки шарфа, и она казалась ему бесконечно
знакомой... А ласковая улыбка наполняла радостью и уютом душу.
Темнело, и на небе громоздились тучи, когда автомобиль подъехал к
домикам, поместившимся на крутосклонах реки Ламы.
Обширная семья Мининых занимала несколько маленьких домиков,
построенных в простых формах XVI века и обнесенных тыном, придававшим
усадьбе вид древнего городка. Лай собак и гул голосов встретил подъехавших у
ворот. Какой-то дюжий парень схватил в охапку Катерину, две девочки и
мальчик набросились на свертки с припасами из Москвы, девица гимназического
возраста требовала какого-то письма, а седой старик, оказавшийся главой
семьи, Алексеем Александровичем Мининым, взял своего тезку под свое
покровительство и пошел отводить ему помещение, удивляясь чистоте его речи и
покрою американского платья, живо напомнившего ему моды его глубокого
детства.
Минут через десять, умытый и причесанный и чувствующий смущение всем
своим существом, Алексей входил в столовую. За общим столом, усыпанным
цветами, жарко спорили о чем-то, и стоило ему показаться на пороге, как он
немедленно был выбран в судьи как человек "совершенно беспристрастный". На
его компетентное решение были представлены два плоских блюда:
однодекорированное раками и черным виноградом, а другое представляющее
композицию из лимона, красного винограда и граненого бокала с вином. Две
конкурентки, Мег и Наташа, со всей звонкостью своих пятнадцатилетних голосов
требовали решить, чей натюрморт "голландее".
С трудом выйдя из затруднения и признав одну композицию забытым
оригиналом Якова Путера, а другую плагиатом с Вилема Кольфа, Алексей получил
в награду аплодисменты и огромный кусок сливочного торта, изобретенного, как
ему сообщили, самим профессором кулинарии - отсутствующей Параскевой.
Маленький Антошка пытался узнать у американца, правда ли, что в
Гудзоновом заливе клюют на удочку кашалоты, но тотчас же был отправлен
спать. Пожилая дама, наливая третий стакан чаю, осведомилась, есть ли у
Алексея дети, и недоумевала, как могла его жена отпустить лететь через
Атлантический океан. Весьма опечаленная уверением Алексея в отсутствии у
него всяких признаков супруги, она хотела продолжать свои расспросы дальше,
но чьи-то руки закрыли его глаза платком, и он понял, скорее почувствовал,
сзади себя присутствие Катерины.
- В жмурки, в жмурки! - кричала детвора, увлекая его в залу и ему
пришлось немало побегать, пока Катерина не попалась в его объятия.
Появившийся Алексей Александрович восстановил порядок и, освободив
Кремнева из плена и усадив его около камина, произнес:
- Сегодня с дороги я не хочу затруднять вас деловыми разговорами. Но
все же скажите, какое первое впечатление изолированного американца от наших
палестин?
Кремнев рассыпался в уверении своего удивления и восхищения, но звуки
клавесина прервали их беседу. Катерина усадила своего брата аккомпанировать
и пела романс Александрова на слова Державина:
Шекснинска стерлядь золотая,
Каймак и борщ уже стоят;
В графинах вина, пунш блистая,
То льдом, то искрами манят!
Затем последовал "Павлин", дуэт "Новоселье молодых", и Кремнев
чувствовал, что поет она для него, что никому не хочет она отдавать его
внимания.
За окном густыми потоками лил "генеральный" дождь, назначенный с 9 до 2
ночи. Комната стала еще уютнее, покой семейной тишины согревался догорающим
камином. Тетя Василиса гадала Наташе на картах, а молодежь строила планы,
как лучше показать американцу Ярополец и Белую Колпь. Однако Алексей
Александрович категорически заявил, что он абонирует мистера Чарли на все
утро и что всем пора спать.
Кремнев выпросил у Мег почитать на сон грядущий учебник всеобщей
истории и стал перебираться под руководством Катерины и адским дождем в
отведенный ему флигель.
Глава восьмая,
ИСТОРИЧЕСКАЯ
Катерина, устроив Кремневу постель и положив на стол горсть пряников и
фиников, посмотрела на него пристально и вдруг спросила:
- А у вас в Америке все такие, как вы?
Смущенный Алексей опешил, а не менее смущенная девица убежала, хлопнув
дверью, и в отпотелых стеклах окна мелькнул огонек ее удаляющегося фонаря.
Кремнев остался один.
Он долго не мог прийти в себя от впечатлений чудовищного дня, в
котором, однако, все виденные чудеса подавлялись чарующим образом
Параскевиной сестры.
Очнувшись, Кремнев разделся и раскрыл исторический учебник.
Вначале он ничего не мог понять: пространно излагалась история
Яропольской волости, затем истории Волоколамска, Московской губернии, и
только в конце книги страницы содержали в себе повествование о русской и
мировой истории.
С возрастающим волнением глотал Кремнев страницу за страницей,
закусывая исторические события пряниками Катерины.
Прочитав изложение событий своей эпохи, Кремнев узнал, что мировое
единство социалистической системы держалось недолго и центробежные
социальные силы весьма скоро разорвали царившее согласие. Идея военного
реванша не могла быть вытравлена из германской души никакими догматами
социализма, и по пустяшному поводу раздела угля Саарского бассейна немецкие
профессиональные союзы принудили своего президента Радека мобилизовать
немецких металлистов и углекопов занять Саарский бассейн вооруженной силой
впредь до разрешения вопроса Съездом Мирсовнархоза.
Европа снова распалась на составные части. Постройка мирового единства
рухнула, и началась новая кровопролитная война, во время которой во Франции
старику Эрве удалось провести социальный переворот и установить олигархию
ответственных советских работников. После шести месяцев кровопролития
совместными усилиями Америки и Скандинавского объединения мир был
восстановлен, но ценою разделения мира на пять замкнутых
народнохозяйственных систем - немецкой, англо- французской,
америко-австралийской, японо-китайской и русской. Каждая изолированная
система получила различные куски территории во всех климатах, достаточные
для законченного построения народнохозяйственной жизни, и в дальнейшем,
сохраняя культурное общение, зажила весьма различной по укладу политической
и хозяйственной жизнью.
В Англо-Франции весьма скоро олигархия советских служащих выродилась в
капиталистический режим. Америка, вернувшись к парламентаризму, в некоторой
части денационализировала свое производство, сохраняя, однако, в основе
государственное хозяйство в земледелии; Японо-Китай быстро вернулся
политически к монархизму, сохранив своеобразные формы социализма в народном
хозяйстве, одна только Германия в полной неприкосновенности донесла режим
двадцатых годов.
История же России представлялась в следующем виде. Свято храня
советский строй, она не могла до конца национализировать земледелие.
Крестьянство, представлявшее собой огромный социальный массив, туго
поддавалось коммунизации, и через пять-шесть лет после прекращения
гражданской войны крестьянские группы стали получать внушительное влияние
как в местных Советах, так равно и во ВЦИК.
Их сила значительно ослаблялась соглашательской политикой пяти
эсеровских партий, которые не раз ослабляли влияние чисто классовых
крестьянских объединений.
В течение десяти лет на Съездах Советов ни одно течение не имело
устойчивого большинства, и власть фактически принадлежала двум
коммунистическим фракциям, всегда умевшим в критические моменты сговориться
и бросить рабочие массы на внушительные уличные демонстрации.
Однако конфликт, возникший между ними по поводу декрета о
принудительном введении методов "евгеники", создал положение, при котором
правые коммунисты остались победителями ценою установления коалиционного
правительства и видоизменения конституции уравнением силы воты крестьян и
горожан. Новый Съезд Советов дал абсолютный перевес чисто классовых
крестьянских группировок, и с 1932 года крестьянское большинство постоянно
пребывает во ВЦИК и Съездах, и режим путем медленной эволюции становится все
более и более крестьянским.
Однако двойственная политика эсеровских и интеллигентских кругов и
метод уличных демонстраций и восстаний не раз колеблют основы советской
конституции и заставляют крестьянских вождей держаться коалиции при
организации Совнаркома, чему способствовали неоднократные попытки
реакционного переворота со стороны некоторых городских элементов. В 1934
году после восстания, имевшего целью установление интеллигентской олигархии
наподобие французской, поддержанного из тактических соображений металлистами
и текстилями, Митрофанов организует впервые чисто классовый крестьянский
Совнарком и проводит декрет через Съезд Советов об уничтожении городов.
Восстание Варварина 1937 года было последней вспышкой политической роли
городов, после чего они растворились в крестьянском море.
В сороковых годах был утвержден и проведен в жизнь генеральный план
земельного устройства и были установлены метеорофоры, сеть силовых магнитных
станций, управляющих погодой по методам А. А. Минина. Шестидесятые годы
ознаменовались бурными религиозными волнениями и попыткой церкви захватить в
Ростовском районе советскую власть.
Глаза слипались, и утомленный мозг отказывался что-либо воспринимать.
Кремнев загасил огонь и закрыл глаза. Однако ему долго мерещились глаза
Катерины, и он смог уснуть только глубокой ночью.
Глава девятая,
КОТОРУЮ МОЛОДЫЕ ЧИТАТЕЛЬНИЦЫ МОГУТ И ПРОПУСТИТЬ,
НО КОТОРАЯ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ОСОБОМУ ВНИМАНИЮ ЧЛЕНОВ
КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ
Книжные полки, сверкавшие тусклой позолотой кожаных переплетов, и
несколько владимиро-суздальских икон были единственным украшением обширного
кабинета Алексея Александровича Минина.
Портрет его отца, известного воронежского, а впоследствии
константинопольского профессора, дополнял убранство комнаты, выдержанной в
глубоких кубовых тонах.
- Моя обязанность, - начал гостеприимный хозяин, - ознакомить вас с
сущностью окружающей нас жизни, так как без этого знакомства вы не поймете
значения наших инженерных установок и даже самой возможности их. Но право,
мистер Чарли, я теряюсь, с чего начать. Вы почти что пришелец с того света,
и мне трудно судить, в какой области нашей жизни встретили вы для себя
особенно новое и неожиданное.
- Мне бы хотелось, - сказал Кремнев, - узнать те новые социальные
основы, на которых сложилась русская жизнь после крестьянской революции 30
года, без них, мне кажется, будет трудно понять все остальное.
Его собеседник ответил не сразу, как бы обдумывая свой рассказ:
- Вы спрашиваете, - начал он, - о тех новых началах, которые внесла в
нашу социальную и экономическую жизнь крестьянская власть. В сущности, нам
были не нужны какие-либо новые начала, наша задача состояла в утверждении
старых вековых начал, испокон веков бывших основою крестьянских хозяйств.
Мы стремились только к тому, чтобы утвердить эти великие извечные
начала, углубить их культурную ценность, духовно преобразить их и придать их
воплощению такую социально-техническую организацию, при которой они бы
проявляли не только исключительно пассивную сопротивляемость, извечно им
свойственную, но имели бы активную мощь, гибкость и, если хотите, ударную
силу.
В основе нашего хозяйственного строя, так же как и в основе античной
Руси, лежит индивидуальное крестьянское хозяйство. Мы считали и считаем его
совершеннейшим типом хозяйственной деятельности. В нем человек
противопоставлен природе, в нем труд приходит в творческое соприкосновение
со всеми силами космоса и создает новые формы бытия. Каждый работник-творец,
каждое проявление его индивидуальности - искусство труда.
Мне не нужно говорить вам о том, что сельская жизнь и труд наиболее
здоровы, что жизнь земледельца наиболее разнообразна, и прочие само собою
подразумевающиеся вещи. Это есть естественное состояние человека, из
которого он был выведен демоном капитализма.
Однако для того, чтобы утвердить режим нации XX века на основе
крестьянского хозяйства и быта, нам было необходимо решить две основные
организационные проблемы.
Проблему экономическую, требующую для своего разрешения такой
народнохозяйственной системы, которая опиралась бы на крестьянское
хозяйство, оставляла бы за ним руководящую роль и в то же время образовала
бы такой народнохозяйственный аппарат, который бы в своей работе не уступал
никакому другому мыслительному аппарату и держался бы автоматически без
подпорок неэкономического государственного принуждения.
Проблему социальную или, если хотите, культурную, то есть проблему
организации социального бытия широких народных масс в таких формах, чтобы
при условии сельского расселения сохранились высшие формы культурной жизни,
бывшие долго монополией городской культуры, и был возможен культурный
прогресс во всех областях жизни духа, по крайней мере не меньший, чем при
всяком другом режиме.
При этом, мистер Чарли, мы должны были не только разрешить обе
поставленные проблемы, но глубоко задуматься над средствами такого
разрешения. Для нас было важно не только то, чего мы хотели достичь, но
также и то, как это достижение могло совершиться.
Эпоха государственного коллективизма, когда идеологи рабочего класса
осуществляли на земле свои идеалы методами просвещенного абсолютизма,
привела русское общество в такое состояние анархической реакции, при котором
было невозможно вводить какой-либо новый режим путем приказа или декрета,
санкционируемого силой штыка.
Да и самому духу наших идеологов были чужды идеи какой-либо монополии в
области социального творчества.
Не являясь сторонниками монистического понимания, мышления и действия,
наши вожди в большей своей части имели сознание, способное вместить
плюралистическое миропредставление, а потому считали жизнь тогда оправдавшей
себя, когда она могла полностью проявить все возможности, все зачатки, в ней
заключающиеся.
Нам, говоря короче, нужно было разрешить поставленные проблемы так,
чтобы предоставить возможность конкурировать с нами любым начинаниям, любым
творческим усилиям. Мы стремились завоевать мир внутренней силой своего дела
и своей организации, техническим превосходством своей организационной идеи,
а отнюдь не расшибанием морды всякому иначе мыслящему.
Кроме того, мы всегда признавали государство и его аппарат далеко не
единственным выражением жизни общества, а потому в своей реформе в большей
части опирались на методы общественного разрешения поставленных проблем, а
не на приемы государственного принуждения.
Впрочем, мы никогда не были тупо принципиальны, и когда нашему делу
угрожало насилие со стороны, а целесообразность заставляла вспомнить, что в
наших руках была государственная власть, то наши пулеметы работали не хуже
большевистских.
Из двух очерченных мною проблем экономическая не представляла нам
особенных затруднений.
Вам, наверное, известно, что в социалистический период нашей истории
крестьянское хозяйство почитали за нечто низшее, за ту протоматерию, из
которой должны были выкристаллизовываться "высшие формы крупного
коллективного хозяйства". Отсюда старая идея о фабриках хлеба и мяса. Для
нас теперь ясно, что взгляд этот имеет не столько логическое, сколько
генетическое происхождение. Социализм был зачат как антитеза капитализма;
рожденный в застенках германской капиталистической фабрики, выношенный
психологией измученного подневольной работой городского пролетариата,
поколениями, отвыкшими от всякой индивидуальной творческой работы и мысли,
он мог мыслить идеальный строй только как отрицание строя, окружающего его.
Будучи наемником, рабочий, строя свою идеологию, ввел наемничество в
символ веры будущего строя и создал экономическую систему, в которой все
были исполнителями и только единицы обладали правом творчества.
Однако простите, мистер Чарли, я несколько отклонился в сторону. Итак,
социалисты мыслили крестьянство как протоматерию, ибо обладали экономическим
опытом только в пределах обрабатывающей индустрии и могли мыслить только в
понятиях и формах своего органического опыта.
Для нас же было совершенно ясно, что с социальной точки зрения
промышленный капитализм есть не более как болезненный уродливый припадок,
поразивший обрабатывающую промышленность в силу особенностей ее природы, а
вовсе не этап в развитии всего народного хозяйства.
Благодаря глубоко здоровой природе сельского хозяйства его миновала
горькая чаша капитализма, и нам не было нужды направлять свое развитие в его
русло. Тем паче, что и сам коллективистический идеал немецких социалистов, в
котором трудящимся массам предоставлялось быть в хозяйственных работах
исполнителем государственных предначертаний, представлялся нам с социальной
точки зрения чрезвычайно малосовершенным по сравнению со строем грудового
земледелия, в котором работа не отделена от творчества организационных форм,
в котором свободная личная инициатива дает возможность каждой человеческой
личности проявить все возможности своего духовного развития, предоставляя ей
в то же время использовать в нужных случаях всю мощь коллективного крупного
хозяйства, а также общественных и государственных организаций.
Уже в начале XX века крестьянство коллективизировало и возвело в
степень крупного кооперативного предприятия все те отрасли своего
производства, где крупная форма хозяйства имела преимущество над мелким, в
своем настоящем виде представляя организм наиболее устойчивый и технически
совершенный.
Такова опора нашего народного хозяйства. Гораздо труднее было поставить
обрабатывающую пр...
