dvoin
страница №2
...ий мост. Вдруг герой наш из всей силыдернул снурок и закричал своему кучеру немедленно воротиться назад. Кучер
поворотил лошадей и через две минуты въехал опять во двор к Олсуфию
Ивановичу. "Не нужно, дурак, не нужно; назад!" - прокричал господин
Голядкин, - и кучер словно ожидал такого приказания: не возражая ни на что,
не останавливаясь у подъезда и объехав кругом весь двор, выехал снова на
улицу.
Домой господин Голядкин не поехал, а, миновав Семеновский мост,
приказал поворотить в один переулок и остановиться возле трактира довольно
скромной наружности. Вышед из кареты, герой наш расплатился с извозчиком и,
таким образом, избавился наконец от своего экипажа, Петрушке приказал идти
домой и ждать его возвращения, сам же вошел в трактир, взял особенный нумер
и приказал подать себе пообедать. Чувствовал он себя весьма дурно, а голову
свою в полнейшем разброде и в хаосе. Долго ходил он в волнении по комнате;
наконец, сел на стул, подпер себе лоб руками и начал всеми силами стараться
обсудить и разрешить кое-что относительно настоящего своего положения...
ГЛАВА IV
День, торжественный день рождения Клары Олсуфьевны, единородной дочери
статского советника Берендеева, в о'но время благодетеля господина
Голядкина, - день, ознаменовавшийся блистательным, великолепным званым
обедом, таким обедом, какого давно не видали в стенах чиновничьих квартир у
Измайловского моста и около, - обедом, который походил более на какой-то пир
вальтасаровский, чем на обед, - который отзывался чем-то вавилонским в
отношении блеска, роскоши и приличия, с шампанским-клико, с устрицами и
плодами Елисеева и Милютиных лавок, со всякими упитанными тельцами и
чиновною табелью о рангах, - этот торжественный день, ознаменовавшийся таким
торжественным обедом, заключился блистательным балом, семейным, маленьким,
родственным балом, но все-таки блистательным в отношении вкуса,
образованности и приличия. Конечно, я совершенно согласен, такие балы
бывают, но редко. Такие балы, более похожие на семейные радости, чем на
балы, могут лишь даваться в таких домах, как, например, дом статского
советника Берендеева. Скажу более: я даже сомневаюсь, чтоб у всех статских
советников могли даваться такие балы. О, если бы я был поэт! - разумеется,
по крайней мере такой, как Гомер или Пушкин; с меньшим талантом соваться
нельзя - я бы непременно изобразил вам яркими красками и широкою кистью, о
читатели! весь этот высокоторжественный день. Нет, я бы начал свою поэму
обедом, я особенно бы налег на то поразительное и вместе с тем торжественное
мгновение, когда поднялась первая заздравная чаша в честь царицы праздника.
Я изобразил бы вам, во-первых, этих гостей, погруженных в благоговейное
молчание и ожидание, более похожее на демосфеновское красноречие, чем на
молчание. Я изобразил бы вам потом Андрея Филипповича, как старшего из
гостей, имеющего даже некоторое право на первенство, украшенного сединами и
приличными седине орденами, вставшего с места и поднявшего над головою
заздравный бокал с искрометным вином, - вином, нарочно привозимым из одного
отдаленного королевства, чтоб запивать им подобные мгновения, - вином, более
похожим на божественный нектар, чем на вино. Я изобразил бы вам гостей и
счастливых родителей царицы праздника, поднявших тоже свои бокалы вслед за
Андреем Филипповичем и устремивших на него полные ожидания очи. Я изобразил
бы вам, как этот часто поминаемый Андрей Филиппович, уронив сначала слезу в
бокал, проговорил поздравление и пожелание, провозгласил тост и выпил за
здравие... Но, сознаюсь, вполне сознаюсь, не мог бы я изобразить всего
торжества - той минуты, когда сама царица праздника, Клара Олсуфьевна,
краснея, как вешняя роза, румянцем блаженства и стыдливости, от полноты
чувств упала в объятия нежной матери, как прослезилась нежная мать и как
зарыдал при сем случае сам отец, маститый старец и статский советник Олсуфий
Иванович, лишившийся употребления ног на долговременной службе и
вознагражденный судьбою за таковое усердие капитальцем, домком, деревеньками
и красавицей дочерью, - зарыдал, как ребенок, и провозгласил сквозь слезы,
что его превосходительство благодетельный человек. Я бы не мог, да, именно
не мог бы изобразить вам и неукоснительно последовавшего за сей минутою
всеобщего увлечения сердец - увлечения, ясно выразившегося даже поведением
одного юного регистратора ( который в это мгновение походил более на
статского советника, чем на регистратора), тоже прослезившегося, внимая
Андрею Филипповичу. В свою очередь Андрей Филиппович в это торжественное
мгновение вовсе не походил на коллежского советника и начальника отделения в
одном департаменте, - нет, он казался чем-то другим... я не знаю только, чем
именно, но не коллежским советником. Он был выше! Наконец...о! для чего я не
обладаю тайною слога высокого, сильного, слога торжественного, для
изображения всех этих прекрасных и назидательных моментов человеческой
жизни, как будто нарочно устроенных для доказательства, как иногда
торжествует добродетель над неблагонамеренностью, вольнодумством, пороком и
завистью! Я ничего не скажу, но молча - что будет лучше всякого красноречия
- укажу вам на этого счастливого юношу, вступающего в свою двадцать шестую
весну, - на Владимира Семеновича, племянника Андрея Филипповича, который
встал в свою очередь с места, который провозглашает в свою очередь тост и на
которого устремлены слезящиеся очи родителей царицы праздника, гордые очи
Андрея Филипповича, стыдливые очи самой царицы праздника, восторженные очи
гостей и даже прилично завистливые очи некоторых молодых сослуживцев этого
блестящего юноши. Я не скажу ничего, хотя не могу не заметить, что все в
этом юноше, - который более похож на старца, чем на юношу, говоря в выгодном
для него отношении, - все, начиная с цветущих ланит до самого асессорского,
на нем лежавшего чина, все это в сию торжественную минуту только что не
проговаривало, что, дескать, до такой-то высокой степени может благонравие
довести человека! Я не буду описывать, как, наконец, Антон Антонович
Сеточкин, столоначальник одного департамента, сослуживец Андрея Филипповича
и некогда Олсуфия Ивановича, вместе с тем старинный друг дома и крестный
отец Клары Олсуфьевны, - старичок, как лунь седенький, в свою очередь
предлагая тост, пропел петухом и проговорил веселые вирши; как он таким
приличным забвением приличия, если можно так выразиться, рассмешил до слез
целое общество и как сама Клара Олсуфьевна за такую веселость и любезность
поцеловала его, по приказанию родителей. Скажу только, что, наконец, гости,
которые после такого обеда, естественно должны были чувствовать себя друг
другу родными и братьями, встали из-за стола; как потом старички и люди
солидные, после недолгого времени, употребленного на дружеский разговор и
даже на кое-какие, разумеется, весьма приличные и любезные откровенности,
чинно прошли в другую комнату и, не теряя золотого времени, разделившись на
партии, с чувством собственного достоинства сели за столы, обтянутые зеленым
сукном; как дамы, усевшись в гостиной, стали вдруг все необыкновенно любезны
и начали разговаривать о разных материях; как, наконец, сам высокоуважаемый
хозяин дома, лишившийся употребления ног на службе верою и правдой и
награжденный за это всем, чем выше упомянуто было, стал расхаживать на
костылях между гостями своими, поддерживаемый Владимиром Семеновичем и
Кларой Олсуфьевной, и как, вдруг сделавшись тоже необыкновенно любезным,
решился импровизировать маленький скромный бал, несмотря на издержки; как
для сей цели командирован был один расторопный юноша (тот самый, который за
обедом более похож был на статского советника, чем на юношу) за музыкантами;
как потом прибыли музыканты в числе целых одиннадцати штук и как, наконец,
ровно в половине девятого раздались призывные звуки французской кадрили и
прочих различных танцев... Нечего уже и говорить, что перо мое слабо, вяло и
тупо для приличного изображения бала, импровизированного необыкновенною
любезностью седовласого хозяина. Да и как, спрошу я, как могу я, скромный
повествователь весьма, впрочем, любопытных в своем роде приключений господин
Голядкина, - как могу я изобразить эту необыкновенную и благопристойную
смесь красоты, блеска, приличия, веселости, любезной солидности и солидной
любезности, резвости, радости, все эти игры и смехи всех этих чиновных дам,
более похожих на фей, чем на дам, - говоря в выгодном для них отношении, - с
их лилейно-розовыми плечами и личиками, с их воздушными станами, с их
резво-игривыми, гомеопатическими, говоря высоким слогом, ножками? Как
изображу я вам, наконец, этих блестящих чиновных кавалеров, веселых и
солидных, юношей и степенных, радостных и прилично туманных, курящих в
антрактах между танцами в маленькой отдаленной зеленой комнате трубку и не
курящих в антрактах трубки, - кавалеров, имевших на себе, от первого до
последнего, приличный чин и фамилию, - кавалеров, глубоко проникнутых
чувством изящного, чувством собственного достоинства; кавалеров, говорящих
большею частию на французском языке с дамами, а если на русском, то
выражениями самого высокого тона, комплиментами и глубокими фразами, -
кавалеров, разве только в трубочной позволяющих себе некоторые любезные
отступления от языка высшего тона, некоторые фразы дружеской и любезной
короткости, вроде таких, например: "что, дескать, ты, такой-сякой, Петька,
славно польку откалывал", или: "что, дескать, ты, такой-сякой, Вася,
пришпандорил-таки свою дамочку, как хотел". На все это, как уже выше имел я
честь объяснять вам, о читатели! недостает мне пера моего, и потому я молчу.
Обратимся лучше к господину Голядкину, единственному истинному герою весьма
правдивой повести нашей.
Дело в том, что он находился теперь в весьма странном, чтоб не сказать
более, положении. Он, господа, тоже здесь, то есть не на бале, но почти что
на бале; он, господа, ничего; он хотя и сам по себе, но в эту минуту стоит
на дороге не совсем-то прямой; стоит он теперь - даже странно сказать -
стоит он теперь в сенях, на черной лестнице квартиры Олсуфия Ивановича. Но
это ничего, что он тут стоит; он так себе. Он, господа, стоит в уголку,
забившись в местечко хоть не потеплее, но зато потемнее, закрывшись отчасти
огромным шкафом и старыми ширмами, между всяким дрязгом, хламом и рухлядью,
скрываясь до времени и покамест только наблюдая за ходом общего дела в
качестве постороннего зрителя. Он, господа, только наблюдает теперь; он,
господа, тоже ведь может войти... почему же не войти? Стоит только шагнуть,
и войдет, и весьма ловко войдет. Сейчас только, - выстаивая, впрочем, уже
третий час на холоде, между шкафом и ширмами, между всяким хламом, дрязгом и
рухлядью, - цитировал он, в собственное оправдание свое, одну фразу
блаженной памяти французского министра Виллеля, что "все, дескать, придет
своим чередом, если выждать есть сметка". Фразу эту вычитал господин
Голядкин когда-то из совершенно посторонней, впрочем, книжки, но теперь
весьма кстати привел ее себе на память. Фраза, во-первых, очень хорошо шла к
настоящему его положению, а во-вторых, чего же не придет в голову человеку,
выжидающему счастливой развязки обстоятельств своих почти битые три часа в
сенях, в темноте и на холоде? Цитировав, как уже сказано было, весьма кстати
фразу бывшего французского министра Виллеля, господин Голядкин тут же,
неизвестно почему, припомнил и о бывшем турецком визире Марцимирисе, равно
как и о прекрасной маркграфине Луизе, историю которых читал он тоже когда-то
в книжке. Потом пришло ему на память, что иезуиты поставили даже правилом
своим считать все средства годящимися, лишь бы цель могла быть достигнута.
Обнадежив себя немного подобным историческим пунктом, господин Голядкин
сказал сам себе, что, дескать, что иезуиты? Иезуиты все до одного были
величайшие дураки, что он сам их всех заткнет за пояс, что вот только бы на
минуту опустела буфетная (та комната, которой дверь выходила прямо в сени,
на черную лестницу, и где господин Голядкин находился теперь), так он,
несмотря на всех иезуитов, возьмет - да прямо и пройдет, сначала из буфетной
в чайную, потом в ту комнату, где теперь в карты играют, а там прямо в залу,
где теперь польку танцуют. И пройдет, непременно пройдет, ни на что не
смотря пройдет, проскользнет, да и только, и никто не заметит; а там уж он
сам знает, что ему делать. Вот в таком-то положении, господа, находим мы
теперь героя совершенно правдивой истории нашей, хотя, впрочем, трудно
объяснить, что' именно делалось с ним в настоящее время. Дело-то в том, что
он до сеней и до лестницы добраться умел, по той причине, что, дескать,
почему ж не добраться, что все добираются; но далее проникнуть не смел, явно
этого сделать не смел... не потому, чтоб чего-нибудь не смел, а так, потому
что сам не хотел, потому что ему лучше хотелось быть втихомолочку. Вот он,
господа, и выжидает теперь тихомолочки, и выжидает ее ровно два часа с
половиною. Отчего же и не выждать? И сам Виллель выжидал. "Да что тут
Виллель! - думал господин Голядкин,- Какой тут Виллель? Вот как бы мне
теперь, того... взять да и проникнуть?.. Эх ты, фигурант ты этакой! - сказал
господин Голядкин, ущипнув себя окоченевшей рукою за окоченевшую щеку, -
дурашка ты этакой, Голядка ты этакой,- фамилия твоя такая!.." Впрочем, это
ласкательство собственной особе своей в настоящую минуту было лишь так себе,
мимоходом, без всякой видимой цели. Вот было он сунулся и подался вперед;
минута настала; буфетная опустела, и в ней нет никого; господин Голядкин
видел все это в окошко; в два шага очутился он у двери и уже стал отворять
ее. "Идти или нет? Ну, идти или нет? Пойду... отчего ж не пойти? Смелому
дорога везде!" - Обнадежив себя таким образом, герой наш вдруг и совсем
неожиданно ретировался за ширмы. "Нет, - думал он, - а ну как войдет
кто-нибудь? Так и есть, вошли; чего ж я зевал, когда народу не было? Этак бы
взять да и проникнуть!.. Нет, уж что проникнуть, когда характер у человека
такой! Эка ведь тенденция подлая! Струсил, как курица. Струсить-то наше
дело, вот оно что! Нагадить-то всегда наше дело: об этом вы нас и не
спрашивайте. Вот и стой здесь, как чурбан, да и только! Дома бы чаю теперь
выпить чашечку... Оно бы и приятно этак было выпить бы чашечку. Позже
прийти, так Петрушка будет, пожалуй ворчать. Не пойти ли домой? Черти бы
взяли все это! Иду, да и только!" Разрешив таким образом свое положение,
господин Голядкин быстро подался вперед, словно пружину какую кто тронул в
нем; с двух шагов очутился в буфетной, сбросив шинель, снял свою шляпу,
поспешно сунул это все в угол, оправился и огладился; потом... потом
двинулся в чайную, из чайной юркнул еще в другую комнату, скользнул почти
незаметно между вошедшими в азарт игроками; потом... потом... тут господин
Голядкин позабыл все, что вокруг него делается, и прямо, как снег на голову,
явился в танцевальную залу.
Как нарочно в это время не танцевали. Дамы гуляли по зале живописными
группами. Мужчины сбивались в кружок или шныряли по комнате, ангажируя дам.
Господин Голядкин не замечал этого ничего. Видел он только Клару Олсуфьевну;
возле нее Андрея Филипповича, потом Владимира Семеновича, да еще двух или
трех офицеров, да еще двух или трех молодых людей, тоже весьма интересных,
подающих или уже осуществивших, как можно было по первому взгляду судить,
кое-какие надежды... Видел он и еще кой-кого. Или нет; он уже никого не
видел, ни на кого не глядел... а двигаемый тою же самой пружиной,
посредством которой вскочил на чужой бал непрошенный, подался вперед, потом
и еще вперед, и еще вперед; наткнулся мимоходом на какого-то советника,
отдавил ему ногу; кстати уже наступил на платье одной почтенной старушки и
немного порвал его, толкнул человека с подносом, толкнул и еще кой-кого и,
не заметив всего этого, или, лучше сказать, заметив, но уж так, заодно, не
глядя ни на кого, пробираясь все далее и далее вперед, вдруг очутился перед
самой Кларой Олсуфьевной. Без всякого сомнения, глазком не мигнув, он с
величайшим бы удовольствием провалился в эту минуту сквозь землю; но, что
сделано было, того не воротишь... ведь уж никак не воротишь. Что же было
делать? "Не удастся - держись, а удастся - крепись. Господин Голядкин, уж
разумеется, был не интригант и лощить паркет сапогами не мастер..." Так уж
случилось. К тому же и иезуиты как-то тут подмешались... Но не до них,
впрочем, было господину Голядкину! Все, что ходило, шумело, говорило,
смеялось, вдруг, как бы по мановению какому, затихло и мало-помалу
столпилось около господина Голядкина. Господин Голядкин, впрочем, как бы
ничего не слыхал, ничего не видал, он не мог смотреть... он ни за что не мог
смотреть; он опустил глаза в землю да так и стоял себе, дав себе, впрочем,
мимоходом честной слово каким-нибудь образом застрелиться в эту же ночь. Дав
себе такое честное слово, господин Голядкин мысленно сказал себе: "была не
была!" и, к собственному своему величайшему изумлению, совсем неожиданно
начал вдруг говорить.
Начал господин Голядкин поздравлениями и приличными пожеланиями.
Поздравления прошли хорошо; а на пожеланиях герой наш запнулся. Чувствовал
он, что если запнется, то все сразу к черту пойдет. Так и вышло - запнулся и
завяз... завяз и покраснел; покраснел и потерялся; потерялся и поднял глаза;
поднял глаза и обвел их кругом; обвел их кругом и - и обмер... Все стояло,
все молчало, все выжидало; немного подальше зашептало; немного поближе
захохотало. Господин Голядкин бросил покорный, потерянный взор на Андрея
Филипповича. Андрей Филиппович ответил господину Голядкину таким взглядом,
что если б герой наш не был уже убит вполне, совершенно, то был бы
непременно убит в другой раз, - если б это было только возможно. Молчание
длилось.
- Это более относится к домашним обстоятельствам и к частной жизни
моей, Андрей Филиппович, - едва слышным голосом проговорил полумертвый
господин Голядкин, - это неофициальное приключение, Андрей Филиппович...
- Стыдитесь, сударь, стыдитесь! - проговорил Андрей Филиппович
полушепотом, с невыразимою миной негодования, - проговорил, взял за руку
Клару Олсуфьевну и отвернулся от господина Голядкина.
- Нечего мне стыдиться, Андрей Филиппович, - ответил господин Голядкин
так же полушепотом, обводя свои несчастные взоры кругом, потерявшись и
стараясь по сему случаю отыскать в недоумевающей толпе средины и социального
своего положения.
- Ну, и ничего, ну и ничего, господа! ну, что ж такое? ну, и со всяким
может случиться, - шептал господин Голядкин, сдвигаясь понемногу с места и
стараясь выбраться из окружавшей его толпы. Ему дали дорогу. Герой наш
кое-как прошел между двумя рядами любопытных и недоумевающих наблюдателей.
Рок увлекал его. Господин Голядкин сам это чувствовал, что рок-то его
увлекал. Конечно, он бы дорого дал за возможность находиться теперь, без
нарушения приличий, на прежней стоянке своей в сенях, возле черной лестницы;
но так как это было решительно невозможно, то он и начал стараться улизнуть
куда-нибудь в уголок да так и стоять себе там - скромно, прилично, особо,
никого не затрагивая, не обращая на себя исключительного внимания, но вместе
с тем снискав благорасположение гостей и хозяина. Впрочем, господин Голядкин
чувствовал, что его как будто бы подмывает что-то, как будто он колеблется,
падает. Наконец он добрался до одного уголка и стал в нем как посторонний,
довольно равнодушный наблюдатель, опершись руками на спинки двух стульев,
захватив их, таким образом, в свое полное обладание и стараясь по
возможности взглянуть бодрым взглядом на сгруппировавшихся около него гостей
Олсуфия Ивановича. Ближе всех стоял к нему какой-то офицер, высокий и
красивый малый, пред которым господин Голядкин почувствовал себя настоящей
букашкой.
- Эти два стула, поручик, назначены: один для Клары Олсуфьевны, а
другой для танцующей здесь же княжны Чевчехановой; я их, поручик, теперь для
них берегу, - задыхаясь, проговорил господин Голядкин, обращая умоляющий
взор на господина поручика. Поручик молча и с убийственной улыбкой
отворотился. Осекшись в одном месте, герой наш попробовал было попытать
счастье где-нибудь с другой стороны и обратился прямо к одному важному
советнику, с значительным крестом на шее. Но советник обмерил его таким
холодным взглядом, что господин Голядкин ясно почувствовал, что его вдруг
окатили целым ушатом холодной воды. Господин Голядкин затих. Он решился
лучше смолчать, не заговаривать, показать, что он так себе, что он тоже так,
как и все, и что положение его, сколько ему кажется, по крайней мере, тоже
приличное. С этой целью он приковал свой взгляд к обшлагам своего
вицмундира, потом поднял глаза и остановил их на одном весьма почтенной
наружности господине. "На этом господине парик, - подумал господин Голядкин,
- а если снять этот парик, так будет голая голова, точь-в-точь как ладонь
моя голая".Сделав такое важное открытие, господин Голядкин вспомнил и о
арабских эмирах, у которых, если снять с головы зеленую чалму, которую они
носят в знак родства своего с пророком Мухамедом, то останется тоже голая,
безволосая голова. Потом, и, вероятно, по особенному столкновению идей
относительно турков в голове своей, господин Голядкин дошел до туфлей
турецких и тут же кстати вспомнил, что Андрей Филиппович носит сапоги,
похожие больше на туфли, чем на сапоги. Заметно было, что господин Голядкин
отчасти освоился с своим положением, "Вот если б эта люстра, - мелькнуло в
голове господина Голядкина, - вот если б эта люстра сорвалась теперь с места
и упала на общество, то я бы тотчас бросился спасать Клару Олсуфьевну.
Спасши ее, сказал бы ей: "Не беспокойтесь, сударыня; это ничего-с, а
спаситель ваш я". Потом..." Тут господин Голядкин повернул глаза в сторону,
отыскивая Клару Олсуфьевну, и увидел Герасимыча, старого камердинера Олсуфия
Ивановича. Герасимыч с самых заботливым, с самым официально-торжественным
видом пробирался прямо к нему. Господин Голядкин вздрогнул и поморщился от
какого-то безотчетного и вместе с тем самого неприятного ощущения.
Машинально осмотрелся кругом: ему пришло было на мысль как-нибудь, этак под
рукой, бочком, втихомолку улизнуть от греха, этак взять - да и стушеваться,
то есть сделать так, как будто бы он ни в одном глазу, как будто бы вовсе не
в нем было и дело. Однако, прежде чем наш герой успел решиться на
что-нибудь, Герасимыч уже стоял перед ним.
- Видите ли, Герасимыч, - сказал наш герой, с улыбочкой обращаясь к
Герасимычу, - вы возьмите да и прикажите, - вот видите, свечка там в
канделябре, Герасимыч, - она сейчас упадет: так вы, знаете ли, прикажите
поправить ее; она, право, сейчас упадет, Герасимыч...
- Свечка-с? нет-с, свечка прямо стоит-с; а вот вас кто-то там
спрашивает-с.
- Кто же это там меня спрашивает, Герасимыч?
- А уж, право, не знаю-с, кто именно-с. Человек от каких-то-с. Здесь,
дескать, находится Яков Петрович Голядкин? Так вызовите, говорят, его по
весьма нужному и спешному делу... вот как-с.
- Нет, Герасимыч, вы ошибаетесь; в этом вы, Герасимыч, ошибаетесь.
- Сумнительно-с.
- Нет, Герасимыч, не сумнительно; тут, Герасимыч, ничего нет
сумнительного. Никто меня не спрашивает, Герасимыч, меня некому спрашивать,
а я здесь у себя, то есть на своем месте, Герасимыч.
Господин Голядкин перевел дух и осмотрелся кругом. Так и есть! Все, что
ни было в зале, все так и устремились на него взором и слухом в каком-то
торжественном ожидании. Мужчины толпились поближе и прислушивались. Подальше
тревожно перешептывались дамы. Сам хозяин явился в весьма недальнем
расстоянии от господина Голядкина, и хотя по виду его нельзя было заметить,
что он тоже в свою очередь принимает прямое и непосредственное участие в
обстоятельствах господина Голядкина, потому что все это делалось на
деликатную ногу, но тем не менее все это дало ясно почувствовать герою
повести нашей, что минута для него настала решительная. Господин Голядкин
ясно видел, что настало время удара смелого, время посрамления врагов его.
Господин Голядкин был в волнении. Господин Голядкин почувствовал какое-то
вдохновение и дрожащим, торжественным голосом начал снова, обращаясь к
ожидавшему Герасимычу:
- Нет, мой друг, меня никто не зовет. Ты ошибаешься. Скажу более, ты
ошибался и утром сегодня, уверяя меня... осмеливаясь уверять меня, говорю я
(господин Голядкин возвысил голос), что Олсуфий Иванович, благодетель мой с
незапамятных лет, заменивший мне в некотором смысле отца, закажет для меня
дверь свою в минуту семейной и торжественнейшей радости для его сердца
родительского. (Господин Голядкин самодовольно, но с глубоким чувством
осмотрелся кругом. На ресницах его навернулись слезы). Повторяю, мой друг, -
заключил наш герой, - ты ошибался, ты жестоко, непростительно ошибался...
Минута была торжественная. Господин Голядкин чувствовал, что эффект был
вернейший. Господин Голядкин стоял, скромно потупив глаза и ожидая объятий
Олсуфия Ивановича. В гостях заметно было волнение и недоумение; даже сам
непоколебимый и ужасный Герасимыч заикнулся на слове "сумнительно-с"... как
вдруг беспощадный оркестр ни с того ни с сего грянул польку. Все пропало,
все на ветер пошло. Господин Голядкин вздрогнул, Герасимыч отшатнулся назад,
все, что ни было в зале, заволновалось, как море, и Владимир Семенович уже
несся в первой паре с Кларой Олсуфьевной, а красивый поручик с княжной
Чевчехановой. Зрители с любопытством и восторгом теснились взглянуть на
танцующих польку - танец интересный, новый, модный, круживший всем головы.
Господин Голядкин был на время забыт. Но вдруг все заволновалось,
замешалось, засуетилось; музыка умолкла... случилось странное происшествие.
Утомленная танцем, Клара Олсуфьевна, едва переводя дух от усталости, с
пылающими щеками и глубоко волнующеюся грудью упала, наконец, в изнеможении
сил в кресла. Все сердца устремились к прелестной очаровательнице, все
спешили наперерыв приветствовать ее и благодарить за оказанное удовольствие,
- вдруг перед нею очутился господин Голядкин. Господин Голядкин был бледен,
крайне расстроен; казалось, он тоже был в каком-то изнеможении, он едва
двигался. Он отчего-то улыбался, он просительно протягивал руку. Клара
Олсуфьевна в изумлении не успела одернуть руки своей и машинально встала на
приглашение господина Голядкина. Господин Голядкин покачнулся вперед, сперва
один раз, потом другой, потом поднял ножку, потом как-то пришаркнул, потом
как-то притопнул, потом споткнулся... он тоже хотел танцевать с Кларой
Олсуфьевной. Клара Олсуфьевна вскрикнула; все бросились освобождать ее руку
из руки господина Голядкина, и разом герой наш был оттеснен толпою едва ли
не на десять шагов расстояния. Вокруг него сгруппировался тоже кружок.
Послышался визг и крик двух старух, которых господин Голядкин едва не
опрокинул в ретираде. Смятение было ужасное; все спрашивало, все кричало,
все рассуждало. Оркестр умолк. Герой наш вертелся в кружке своем и
машинально, отчасти улыбался, что-то бормотал про себя, что, "дескать,
отчего ж и нет, и что, дескать, полька, сколько ему по крайней мере кажется,
танец новый и весьма интересный, созданный для утешения дам...но что если
так дело пошло, то он, пожалуй, готов согласиться". Но согласия господина
Голядкина, кажется, никто и не спрашивал. Герой наш почувствовал, что вдруг
чья-то рука упала на его руку, что другая рука немного оперлась на спину
его, что его с какою-то особенною заботливостью направляют в какую-то
сторону. Наконец, он заметил, что идет прямо к дверям. Господин Голядкин
хотел было что-то сказать, что-то сделать... Но нет, он уже ничего не хотел.
Он только машинально отсмеивался. Наконец, он почувствовал, что на него
надевают шинель, что ему нахлобучили на глаза шляпу; что, наконец, он
почувствовал себя в сенях, в темноте и на холоде, наконец и на лестнице.
Наконец, он споткнулся, ему казалось, что он падает в бездну; он хотел было
вскрикнуть - и вдруг очутился на дворе. Свежий воздух пахнул на него, он на
минутку приостановился; в самое это мгновение до него долетели звуки вновь
грянувшего оркестра. Господин Голядкин вдруг вспомнил все; казалось, все
опавшие силы его возвратились к нему опять. Он сорвался с места, на котором
доселе стоял, как прикованный, и стремглав бросился вон, куда-нибудь, на
воздух, на волю, куда глаза глядят...
ГЛАВА V
На всех петербургских башнях, показывающих и бьющих часы, пробило ровно
полночь, когда господин Голядкин, вне себя, выбежал на набережную Фонтанки,
близ самого Измайловского моста, спасаясь от врагов, от преследований, от
града щелчков, на него занесенных, от крика встревоженных старух, от оханья
и аханья женщин и от убийственных взглядов Андрея Филипповича. Господин
Голядкин был убит, - убит вполне, в полном смысле слова, и если сохранил в
настоящую минуту способность бежать, то единственно по какому-то чуду, по
чуду, которому он сам, наконец, верить отказывался. Ночь была ужасная,
ноябрьская, - мокрая, туманная, дождливая, снежливая, чреватая флюсами,
насморками, лихорадками, жабами, горячками всех возможных родов и сортов -
одним словом, всеми дарами петербургского ноября. Ветер выл в опустелых
улицах, вздымая выше колец черную воду Фонтанки и задорно потрогивая тощие
фонари набережной, которые в свою очередь вторили его завываниям тоненьким,
пронзительным скрипом, что составляло бесконечный, пискливый, дребезжащий
концерт, весьма знакомый каждому петербургскому жителю. Шел дождь и снег
разом. Прорываемые ветром струи дождевой воды прыскали чуть-чуть не
горизонтально, словно из пожарной трубы, и кололи и секли лицо несчастного
господина Голядкина, как тысячи булавок и шпилек. Среди ночного безмолвия,
прерываемого лишь отдаленным гулом карет, воем ветра и скрипом фонарей,
уныло слышались хльст и журчание воды, стекавшей со всех крыш, крылечек,
желобов и карнизов на гранитный помост тротуара. Ни души не было ни вблизи,
ни вдали, да казалось, что и быть не могло в такую пору и в такую погоду.
Итак, один только господин Голядкин, один со своим отчаянием, труси'л в это
время по тротуару Фонтанки своим обыкновенным мелким и частым шажком, спеша
добежать как можно скорее в свою Шестилавочную улицу, в свой четвертый этаж,
к себе на квартиру.
Хотя снег, дождь и все то, чему даже имени не бывает, когда разыграется
вьюга и хмара под петербургским ноябрьским небом, разом, вдруг атаковали и
без того убитого несчастиями господина Голядкина, не давая ему ни малейшей
пощады и отдыха, пронимая его до костей, залепляя глаза, продувая со всех
сторон, сбивая с пути и с последнего толка, хоть все это разом опрокинулось
на господина Голядкина, как бы нарочно сообщась и согласясь со всеми врагами
его отработать ему денек, вечерок и ночку на славу, - несмотря на все это,
господин Голядкин остался почти нечувствителен к этому последнему
доказательству гонения судьбы: так сильно потрясло и поразило его все
происшедшее с ним несколько минут назад у господина статского советника
Берендеева! Если б теперь посторонний, неинтересованный какой-нибудь
наблюдатель взглянул бы так себе, сбоку, на тоскливую побежку господина
Голядкина, то и тот бы разом проникнулся всем страшным ужасом его бедствий и
непременно сказал бы, что господин Голядкин глядит теперь так, как будто сам
от себя куда-то спрятаться хочет, как будто сам от себя убежать куда-нибудь
хочет. Да! оно было действительно так. Скажем более: господин Голядкин не
только желал теперь убежать от себя самого, но даже совсем уничтожиться, не
быть, в прах обратиться. В настоящие минуты он не внимал ничему окружающему,
не понимая ничего, что вокруг него делается, и смотрел так, как будто бы для
него не существовало на самом деле ни неприятностей ненастной ночи, ни
долгого пути, ни дождя, ни снега, ни ветра, ни всей крутой непогоды. Калоша,
отставшая от сапога с правой ноги господина Голядкина, тут же и осталась в
грязи и снегу, на тротуаре Фонтанки, а господин Голядкин и не подумал
воротиться за нею и не приметил пропажи ее. Он был так озадачен, что
несколько раз, вдруг, несмотря ни на что окружающее, проникнутый вполне
идеей своего недавнего страшного падения, останавливался неподвижно, как
столб, посреди тротуара; в это мгновение он умирал, исчезал потом вдруг
срывался как бешеный с места и бежал, бежал без оглядки, как будто спасаясь
от чьей-то погони, от какого-то еще более ужасного бедствия...
Действительно, положение было ужасное!.. Наконец, в истощении сил, господин
Голядкин остановился, оперся на перила набережной в положении человека, у
которого вдруг, совсем неожиданно, потекла носом кровь, и пристально стал
смотреть на мутную, черную воду Фонтанки. Неизвестно, сколько именно времени
проведено было им в этом занятии. Известно только, что в это мгновение
господин Голядкин дошел до такого отчаяния, так был истерзан, так был
измучен, до того изнемог и опал и без того уже слабыми остатками духа, что
позабыл обо всем: и об Измайловском мосте, и о Шестилавочной улице, и о
настоящем своем... Что ж в самом деле? ведь ему было все равно: дело
сделано, конечно, решение скреплено и подписано; что ж ему?.. Вдруг... вдруг
он вздрогнул всем телом и невольно отскочил шага на два в сторону. С
неизъяснимым беспокойством начал он озираться кругом; но никого не было,
ничего не случилось особенного, - а между тем... между тем ему показалось,
что кто-то сейчас, сию минуту, стоял здесь, около него, рядом с ним, тоже
облокотясь на перила набережной, и - чудное дело! - даже что-то сказал ему,
что-то скоро сказал, отрывисто, не совсем понятно, но о чем-то весьма к нему
близком, до него относящемся. "Что ж, это мне почудилось, что ли? - сказал
господин Голядкин, еще раз озираясь кругом. - Да я-то где же стою?.. Эх,
эх!" -заключил он, покачав головою, а между тем с беспокойным, тоскливым
чувством, даже со страхом стал вглядываться в мутную, влажную даль, напрягая
всеми силами зрение и всеми силами стараясь пронзить близоруким взором своим
мокрую средину, перед ним расстилавшуюся. Однако ж ничего не было нового,
ничего особенного не бросилось в глаза господину Голядкину. Казалось, все
было в порядке, как следует, то есть снег валил еще сильнее, крупнее и гуще;
на расстоянии двадцати шагов не было видно ни зги; фонари скрипели еще
пронзительнее прежнего, и ветер, казалось, еще плачевнее, еще жалостнее
затягивал тоскливую песню свою, словно неотвязчивый нищий, вымаливающий
медный грош на свое пропитание. "Эх, эх! да что ж это со мною такое?" -
повторял опять господин Голядкин, пускаясь снова в дорогу и все слегка
озираясь кругом. А между тем какое-то новое ощущение отозвалось во всем
существе господина Голядкина: тоска не тоска, страх не страх... лихорадочный
трепет пробежал по жилам его. Минута была невыносима неприятная! "Ну,
ничего, - проговорил он, чтоб себя ободрить, - ну, ничего; может быть, это и
совсем ничего и чести ничьей не марает. Может быть, оно так и надобно было,
- продолжал он, сам не понимая, что говорит, - может быть, все это в свое
время устроится к лучшему, и претендовать будет не на что, и всех
оправдает". Таким образом говоря и словами себя облегчая, господин Голядкин
отряхнулся немного, стряхнул с себя снежные хлопья, навалившиеся густою
корою ему на шляпу, на воротник, на шинель, на галстук, на сапоги и на все,
- но странного чувства, странной темной тоски своей все еще не мог
оттолкнуть от себя, сбросить с себя. Где-то далеко раздался пушечный
выстрел. "Эка погодка, - подумал герой наш, - чу! не будет ли наводнения?
видно, вода поднялась слишком сильно". Только что сказал или подумал это
господин Голядкин, как увидел впереди себя идущего ему навстречу прохожего,
тоже, вероятно, как и он, по какому-нибудь случаю запоздалого. Дело бы,
кажется, пустое, случайное; но, неизвестно почему, господин Голядкин
смутился и даже струсил, потерялся немного. Не то чтоб он боялся недоброго
человека, а так, может быть... "Да и кто его знает, этого запоздалого, -
промелькнуло в голове господина Голядкина, - может быть, и он то же самое,
может быть, он-то тут и самое главное дело, и не даром идет, а с целью идет,
дорогу мою переходит и меня задевает". Может быть, впрочем, господин
Голядкин и не подумал именно этого, а так только ощутил мгновенно что-то
подобное и весьма неприятное. Думать-то и ощущать, впрочем, некогда было;
прохожий уже был в двух шагах. Господин Голядкин тотчас, по всегдашнему
обыкновению своему, поспешил принять вид совершенно особенный, вид, ясно
выражавший, что он, Голядкин, сам по себе, что он ничего, что дорога для
всех довольно широкая и что ведь он, Голядкин, сам никого не затрогивает.
Вдруг он остановился, как вкопанный, как будто молнией пораженный, и быстро
потом обернулся назад, вслед прохожему, едва только его минувшему, -
обернулся с таким видом, как будто что его дернуло сзади, как будто ветер
повернул его флюгер. Прохожий быстро исчезал в снежной метелице. Он тоже шел
торопливо, тоже, как господин Голядкин, был одет и укутан с головы до ног и,
так же как и он, дробил и семенил по тротуару Фонтанки частым, мелким
шажком, немного с притрусочкой. "Что, что это?" - шептал господин Голядкин,
недоверчиво улыбаясь, однакож дрогнул всем телом. Морозом подернуло у него
по спине. Между тем прохожий исчез совершенно, не стало уже слышно и шагов
его, а господин Голядкин все еще стоял и глядел ему вслед. Однако ж наконец
он мало-помалу опомнился. "Да что ж это такое, - подумал он с досадою, - что
ж это я, с ума, что ли, в самом деле сошел?" - обернулся и пошел своею
дорогою, ускоряя и частя более и более шаги и стараясь уж лучше вовсе ни о
чем не думать. Даже и глаза, наконец, закрыл с сею целью. Вдруг, сквозь
завывания ветра и шум непогоды, до слуха его долетел опять шум чьих-то
весьма недалеких шагов. Он вздрогнул и открыл глаза. Перед ним опять, шагах
в двадцати от него, чернелся какой-то быстро приближавшийся к нему
человечек. Человечек этот спешил, частил, торопился; расстояние быстро
уменьшалось. Господин Голядкин уже мог даже совсем разглядеть нового
запоздалого товарища, - разглядел и вскрикнул от изумления и ужаса; ноги его
подкосились. Это был тот самый знакомый ему пешеход, которого он, минут с
десять назад, пропустил мимо себя и который вдруг, совсем неожиданно, теперь
опять перед ним появился. Но не одно это чудо поразило господина Голядкина,
- а поражен господин Голядкин был так, что остановился, вскрикнул, хотел
было что-то сказать - и пустился догонять незнакомца, даже закричал ему
что-то, вероятно желая остановить его поскорее. Незнакомец остановился
действительно, так шагах в десяти от господина Голядкина, и так, что свет
близ стоявшего фонаря совершенно падал на всю фигуру его, - остановился,
обернулся к господину Голядкину и с нетерпеливо-озабоченным видом ждал, что
он скажет. "Извините, я, может, и ошибся", - дрожащим голосом проговорил наш
герой. Незнакомец молча и с досадою повернулся и быстро пошел своею дорогою,
как будто спеша нагнать потерянные две секунды с господином Голядкиным. Что
же касается господина Голядкина, то у него задрожали все жилки, колени его
подогнулись ослабели, и он со стоном присел на тротуарную тумбочку. Впрочем,
действительно, было от чего прийти в такое смущение. Дело в том, что
незнакомец этот показался ему теперь как-то знакомым. Это бы еще все ничего.
Но он узнал, почти совсем узнал теперь этого человека. Он его часто видывал,
этого человека, когда-то видывал, даже недавно весьма; где же бы это? уж не
вчера ли? Впрочем, и опять не в том было главное дело, что господин Голядкин
его видывал часто; да и особенного-то в этом человеке почти не было ничего,
- особенного внимания решительно ничьего не возбуждал с первого взгляда этот
человек. Так, человек был, как и все, порядочный, разумеется, как и все люди
порядочные, и, может быть, имел там кое-какие и даже довольно значительные
достоинства, - одним словом, был сам по себе человек. Господин Голядкин не
питал даже ни ненависти, ни вражды, ни даже никакой самой легкой неприязни к
этому человеку, даже напротив, казалось бы, - а между тем (и в этом-то вот
обстоятельстве была главная сила), а между тем ни за какие сокровища мира не
желал бы встретиться с ним и особенно встретиться так, как теперь, например.
Скажем более: господин Голядкин знал вполне этого человека; он даже знал,
как зовут его, как фамилия этого человека; а между тем ни за что, и
опять-таки ни за какие сокровища в мире, не захотел бы назвать его,
согласиться признать, что вот, дескать, его так-то зовут, что он так-то по
батюшке и так по фамилии. Много ли, мало ли продолжалось недоразумение
господина Голядкина, долго ли именно он сидел на тротуарном столбу, - не
могу сказать, но только, наконец маленько очнувшись, он вдруг пустился
бежать без оглядки, что силы в нем было; дух его занимался; он споткнулся
два раза, чуть не упал, - и при этом обстоятельстве осиротел другой сапог
господина Голядкина, тоже покинутый своею калошею. Наконец, господин
Голядкин сбавил шагу немножко, чтоб дух перевести, торопливо осмотрелся
кругом и увидел, что уже перебежал, не замечая того, весь свой путь по
Фонтанке, перешел Аничков мост, миновал часть Невского и теперь стоит на
повороте в Литейную. Господин Голядкин поворотил в Литейную. Положение его в
это мгновение походило на положение человека, стоящего над страшной
стремниной, когда земля под ним обрывается, уж покачнулась, уж двинулась, в
последний раз колышется, падает, увлекает его в бездну, а между тем у
несчастного нет ни силы, ни твердости духа отскочить назад, отвесть свои
глаза от зияющей пропасти; бездна тянет его, и он прыгает, наконец, в нее
сам, сам ускоряя минуту своей же погибели. Господин Голядкин знал,
чувствовал и был совершенно уверен, что с ним непременно совершится дорогой
еще что-то недоброе, что разразиться над ним еще какая-нибудь неприятность,
что, например, он встретит опять своего незнакомца; но - странное дело, он
даже желал этой встречи, считал ее неизбежною и просил только, чтоб поскорее
все это кончилось, чтоб положение-то его разрешилось хоть как-нибудь, но
только б скорее. А между тем он все бежал да бежал, и словно двигаемый
какою-то постороннею силою, ибо во всем существе своем чувствовал какое-то
ослабление и онемение; думать ни о чем он не мог, хотя идеи его цеплялись за
все, как терновник. Какая-то затерянная собачонка, вся мокрая и издрогшая,
увязалась за господином Голядкиным и тоже бежала около него бочком,
торопливо, поджав хвост и уши, по временам робко и понятливо на него
поглядывая. Какая-то далекая, давно уж забытая идея, - воспоминание о
каком-то давно случившемся обстоятельстве, - пришла теперь ему в голову,
стучала, словно молоточком, в его голове, досаждала ему, не отвязывалась
прочь от него. "Эх, эта скверная собачонка!" - шептал господин Голядкин, сам
не понимая себя. Наконец, он увидел своего незнакомца на повороте в
Итальянскую улицу. Только теперь незнакомец уже шел не навстречу ему, а в ту
же самую сторону, как и он, и тоже бежал, несколько шагов впереди. Наконец,
вошли в Шестилавочную. У господина Голядкина дух захватило. Незнакомец
остановился прямо перед тем домом, в котором квартировал господин Голядкин.
Послышался звон колокольчика, и почти в то же время скрип железной задвижки.
Калитка отворилась, незнакомец нагнулся, мелькнул и исчез. Почти в то же
самое мгновение поспел и господин Голядкин и, как стрелка, влетел под
ворота. Не слушая заворчавшего дворника, запыхавшись, вбежал он на двор и
тотчас же увидел своего интересного спутника, на минуту потерянного.
Незнакомец мелькнул при входе на ту лестницу, которая вела в квартиру
господина Голядкина. Господин Голядкин бросился вслед за ним. Лестница была
темная, сырая и грязная. На всех поворотах нагромождена была бездна всякого
жилецкого хлама, так что чужой, не бывалый человек, попавши на эту лестницу
в темное время, принуждаем был по ней с полчаса путешествовать, рискуя
сломить себе ноги и проклиная вместе с лестницей и знакомых своих, неудобно
так поселившихся. Но спутник господина Голядкина был словно знакомый, словно
домашний; взбегал легко, без затруднений и с совершенным знанием местности.
Господин Голядкин почти совсем нагонял его; даже раза два или три подол
шинели незнакомца ударял его по носу. Сердце в нем замирало. Таинственный
человек остановился прямо против дверей квартиры господина Голядкина,
стукнул, и (что, впрочем, удивило бы в другое время господина Голядкина)
Петрушка, словно ждал и спать не ложился, тотчас отворил дверь и пошел за
вошедшим человеком со свечою в руках. Вне себя вбежал в жилище свое герой
нашей повести; не снимая шинели и шляпы, прошел он коридорчик и, словно
громом пораженный, остановился на пороге своей комнаты. Все предчувствия
господина Голядкина сбылись совершенно. Все, чего опасался он и что
предугадывал, совершилось теперь наяву. Дыхание его порвалось, голова
закружилась. Незнакомец сидел перед ним, тоже в шинели и в шляпе, на его же
постели, слегка улыбаясь, и, прищурясь немного, дружески кивал ему головою.
Господин Голядкин хотел закричать, но не мог, - протестовать каким-нибудь
образом, но сил не хватило. Волосы встали на голове его дыбом, и он присел
без чувств на месте от ужаса. Да и было от чего, впрочем. Господин Голядкин
совершенно узнал своего ночного приятеля. Ночной приятель его был не кто
иной, как он сам, - сам господин Голядкин, другой господин Голядкин, но
совершенно такой же, как и он сам, - одним словом, что называется, двойник
его во всех отношениях. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ГЛАВА VI
На другой день, ровно в восемь часов, господин Голядкин очнулся на
своей постели. Тотчас же все необыкновенные вещи вчерашнего дня и вся
невероятная, дикая ночь, с ее почти невозможными приключениями, разом,
вдруг, во всей ужасающей полноте, явились его воображению и памяти. Такая
ожесточенная адская злоба врагов его и особенно последнее доказательство
этой злобы оледенили сердце господина Голядкина. Но и вместе с тем все это
было так странно, непонятно, дико, казалось так невозможным, что
действительно трудно было веру дать всему этому делу; господин Голядкин даже
сам готов был признать все это несбыточным бредом, мгновенным расстройством
воображения, отемнением ума, если б, к счастию своему, не знал по горькому
житейскому опыту, до чего иногда злоба может довести человека, до чего может
иногда дойти ожесточенность врага, мстящего за честь и амбицию. К тому же
разбитые члены господина Голядкина, чадная голова, изломанная поясница и
злокачественный насморк сильно свидетельствовали и отстаивали всю
вероятность вчерашней ночной прогулки, а частию и всего прочего,
приключившегося во время этой прогулки. Да и, наконец, господин Голядкин уже
давным-давно знал, что у них там что-то приготовляется, что у них там есть
кто-то другой. Но - что же? Хорошенько раздумав, господин Голядкин решился
смолчать, покориться и не протестовать по этому делу до времени. "Так, может
быть, только попугать меня вздумали, а как увидят, что я ничего, не
протестую и совершенно смиряюсь, с смирением переношу, так и отступятся,
сами отступятся, да еще первые отступятся".
Так вот такие-то мысли были в голове господина Голядкина, когда он,
потягиваясь в постели своей и расправляя разбитые члены, ждал, этот раз,
обычного появления Петрушки в своей комнате. Ждал он уже с четверть часа;
слышал, как ленивец Петрушка возится за перегородкой с самоваром, а между
тем никак не решался позвать его. Скажем более: господин Голядкин даже
немного боялся теперь очной ставки с Петрушкою. "Ведь бог знает, - думал он,
- ведь бог знает, как теперь смотрит на все это дело этот мошенник. Он там
молчит-молчит, а сам себе на уме". Наконец, дверь заскрипела, и явился
Петрушка с подносом в руках. Господин Голядкин робко на него покосился, с
нетерпением ожидая, что будет, ожидая, не скажет ли он наконец чего-нибудь
насчет известного обстоятельства. Но Петрушка ничего не сказал, а напротив,
был как-то молчаливее, суровее и сердитее обыкновенного, косился на все
исподлобья; вообще видно было, что он чем-то крайне недоволен; даже ни разу
не взглянул на своего барина, что, мимоходом сказать, немного кольнуло
господина Голядкина; поставил на стол все, что принес с собой, повернулся и
ушел молча за свою перегородку. "Знает, знает, все знает, бездельник!" -
ворчал господин Голядкин, принимаясь за чай. Однако ж герой наш ровно ничего
не расспросил у своего человека, хотя Петрушка несколько раз потом входил в
его комнату за разными надобностями. В самом тревожном положении духа был
господин Голядкин. Жутко было еще идти в департамент. Сильное предчувствие
было, что вот именно там-то что-нибудь да не так. "Ведь вот пойдешь, - думал
он, - да как наткнешься на что-нибудь? Не лучше ли теперь потерпеть? Не
лучше ли теперь подождать? Они там - пускай себе как хотят; а я бы сегодня
здесь подождал, собрался бы с силами, оправился бы, размыслил получше обо
всем этом деле, да потом улучил бы минутку, да всем им как снег на голову, а
сам ни в одном глазу". Раздумывая таким образом, господин Голядкин выкуривал
трубку за трубкой; время летело; было уже почти половина десятого. "Ведь вот
уже половина десятого, - думал господин Голядкин, - и являться-то поздно. Да
к тому же я болен, разумеется болен, непременно болен; кто ...
