dvoin
страница №3
... же скажет, чтонет? Что мне! А пришлют свидетельствовать, а пусть придет экзекутор; да и
что мне в самом деле? У меня вот спина болит, кашель, насморк; да и наконец,
и нельзя мне идти, никак нельзя по этой погоде; я могу заболеть, а потом и
умереть, пожалуй; нынче особенно смертность такая..." Такими резонами
господин Голядкин успокоил, наконец, вполне свою совесть и заранее
оправдался сам перед собою в нагоняе, ожидаемом от Андрея Филипповича за
нерадение по службе. Вообще во всех подобных обстоятельствах крайне любил
наш герой оправдывать себя в собственных глазах своих разными неотразимыми
резонами и успокоивать таким образом вполне свою совесть. Итак, успокоив
теперь вполне свою совесть, взялся он за трубку, набил ее и, только что
начал порядочно раскуривать, - быстро вскочил с дивана, трубку отбросил,
живо умылся, обрился, пригладился, натянул на себя вицмундир и все прочее,
захватил кое-какие бумаги и полетел в департамент.
Вошел господин Голядкин в свое отделение робко, с трепещущим ожиданием
чего-то весьма нехорошего, - ожиданием хотя бессознательным, темным, но
вместе с тем и неприятным; робко присел он на свое всегдашнее место возле
столоначальника, Антона Антоновича Сеточкина. Ни на что не глядя, не
развлекаясь ничем, вникнул он в содержание лежавших перед ним бумаг. Решился
он и дал себе слово как можно сторониться от всего вызывающего, от всего
могущего сильно его компрометировать, как-то: от нескромных вопросов, от
чьих-нибудь шуточек и неприличных намеков насчет всех обстоятельств
вчерашнего вечера; решился даже отстранится от обычных учтивостей с
сослуживцами, то есть вопросов о здоровье и прочее. Но очевидно тоже, что
так оставаться было нельзя, невозможно. Беспокойство и неведение о
чем-нибудь, близко его задевающем, всегда его мучило более, нежели самое
задевающее, И вот почему, несмотря на данное себе слово не входить ни во
что, что бы ни делалось, и сторониться от всего, что бы ни было, господин
Голядкин изредка, украдкой, тихонько-тихонько приподымал голову и исподтишка
поглядывал на сослуживцев и по ним уже старался заключить, нет ли чего
нового и особенного, до него относящегося и от него с какими-нибудь
неблаговидными целями скрываемого. Предполагал он непременную связь всего
своего вчерашнего обстоятельства со всем теперь его окружающим. Наконец, в
тоске своей, он начал желать, чтоб хоть бог знает как, да только разрешилось
бы все поскорее, хоть и бедой какой-нибудь - нужды нет! Как тут судьба
поймала господина Голядкина: не успел он пожелать, как сомнения его вдруг
разрешились, но зато самым странным и самым неожиданным образом.
Дверь из другой комнаты вдруг скрипнула тихо и робко, как бы рекомендуя
тем, что входящее лицо весьма незначительно, и чья-то фигура, впрочем весьма
знакомая господину Голядкину, застенчиво явилась перед самым тем столом, за
которым помещался герой наш. Герой наш не подымал головы, - нет, он наглядел
эту фигуру лишь вскользь, самым маленьким взглядом, но уже все узнал, понял
все, до малейших подробностей. Он сгорел от стыда и уткнул в бумагу свою
победную голову, совершенно с тою же самою целью, с которою страус,
преследуемый охотником, прячет свою в горячий песок. Новоприбывший
поклонился Андрею Филипповичу, и вслед затем послышался голос
форменно-ласковый, такой, каким говорят начальники во всех служебных местах
с новопоступившими подчиненными. "Сядьте вот здесь, - проговорил Андрей
Филиппович, указывая новичку на стол Антона Антоновича, - вот здесь,
напротив господина Голядкина, а делом мы вас тотчас займем". Андрей
Филиппович заключил тем, что сделал новоприбывшему скорый
прилично-увещательный жест, а потом немедленно углубился в сущность разных
бумаг, которых перед ним была целая куча.
Господин Голядкин поднял, наконец, глаза, и если не упал в обморок, то
единственно оттого, что уже сперва все дело предчувствовал, что уже сперва
был обо всем предуведомлен, угадав пришельца в душе. Первым движением
господина Голядкина было быстро осмотреться кругом, - нет ли там какого
шушуканья, не отливается ли на этот счет какая-нибудь острота канцелярская,
не искривилось ли чье лицо удивлением, не упал ли, наконец, кто-нибудь под
стол от испуга. Но, к величайшему удивлению господина Голядкина, ни в ком не
обнаружилось ничего подобного. Поведение господ товарищей и сослуживцев
господина Голядкина поразило его. Оно казалось вне здравого смысла. Господин
Голядкин даже испугался такого необыкновенного молчания. Существенность за
себя говорила; дело было странное, безобразное, дикое. Было от чего
шевельнуться. Все это, разумеется, только мелькнуло в голове господина
Голядкина. Сам же он горел на мелком огне. Да и было от чего, впрочем. Тот,
кто сидел теперь напротив господина Голядкина, был - ужас господина
Голядкина, был - стыд господина Голядкина, был - вчерашний кошмар господина
Голядкина, одним словом, был сам господин Голядкин, - не тот господин
Голядкин, который сидел теперь на стуле с разинутым ртом и с застывшим пером
в руке; не тот, который служил в качестве помощника своего столоначальника;
не тот, который любит стушеваться и зарыться в толпе; не тот, наконец, чья
походка ясно выговаривает: "не троньте меня, и я вас трогать не буду", или:
"не троньте меня, ведь я вас не затрогиваю", - нет, это был другой господин
Голядкин, совершенно другой, но вместе с тем и совершенно похожий на
первого, - такого же роста, такого же склада, так же одетый, с такой же
лысиной, - одним словом, ничего, решительно ничего не было забыто для
совершенного сходства, так что если б взять да поставить их рядом, то никто,
решительно никто не взял бы на себя определить, который именно настоящий
Голядкин, а который поддельный, кто старенький и кто новенький, кто оригинал
и кто копия.
Герой наш, если возможно сравнение, был теперь в положении человека,
над которым забавлялся проказник какой-нибудь, для шутки наводя на него
исподтишка зажигательное стекло. "Что же это, сон или нет, - думал он, -
настоящее или продолжение вчерашнего? Да как же? по какому же праву все это
делается? кто разрешил такого чиновника, кто дал право на это? Сплю ли я,
грежу ли я?" Господин Голядкин попробовал ущипнуть самого себя, даже
попробовал вознамериться ущипнуть другого кого-нибудь... Нет, не сон, да и
только. Господин Голядкин почувствовал, что пот с него градом льется, что
сбывается с ним небывалое и доселе невиданное и, по тому самому, к
довершению несчастия, неприличное, ибо господин Голядкин понимал и ощущал
всю невыгоду быть в таком пасквильном деле первым примером. Он даже стал,
наконец, сомневаться в собственном существовании своем, и хотя заранее был
ко всему приготовлен и сам желал, чтоб хоть каким-нибудь образом разрешились
его сомнения, но самая-то сущность обстоятельства уж, конечно, стоила
неожиданности. Тоска его давила и мучила. Порой он совершенно лишался и
смысла и памяти. Очнувшись после такого мгновения, он замечал, что
машинально и бессознательно водит пером по бумаге. Не доверяя себе, он
начинал поверять все написанное - и не понимал ничего. Наконец, другой
господин Голядкин, сидевший до сих пор чинно и смирно, встал и исчез в
дверях другого отделения за каким-то делом. Господин Голядкин оглянулся
кругом, - ничего, все тихо; слышен лишь скрип перьев, шум переворачиваемых
листов и говор в уголках поотдаленнее от седалища Андрея Филипповича.
Господин Голядкин взглянул на Антона Антоновича, и так как, по всей
вероятности, физиономия нашего героя вполне отзывалась его настоящим и
гармонировала со всем смыслом дела, следовательно в некотором отношении была
весьма замечательна, то добрый Антон Антонович, отложив перо в сторону, с
каким-то необыкновенным участием осведомился о здоровье господина Голядкина.
- Я, Антон Антонович, славу богу, - заикаясь, проговорил господин
Голядкин. - Я, Антон Антонович, совершенно здоров; я, Антон Антонович,
теперь ничего, - прибавил он нерешительно, не совсем еще доверяя часто
поминаемому им Антону Антоновичу.
- А! А мне показалось, что вы нездоровы; впрочем, немудрено, чего
доброго! Нынче же особенно все такие поветрия. Знаете ли...
- Да, Антон Антонович, я знаю, что существуют такие поветрия... Я,
Антон Антонович, не оттого, - продолжал господин Голядкин, пристально
вглядываясь в Антона Антоновича, - я видите ли, Антон Антонович, даже не
знаю, как вам, то есть я хочу сказать, с которой стороны за это дело
приняться, Антон Антонович...
- Что-с? Я вас... знаете ли... я, признаюсь вам, не так-то хорошо
понимаю; вы... знаете, вы объяснитесь подробнее, в каком отношении вы здесь
затрудняетесь, - сказал Антон Антонович, сам затрудняясь немножко, видя, что
у господина Голядкина даже слезы на глазах выступили.
- Я, право...здесь, Антон Антонович... тут - чиновник, Антон
Антонович...
- Ну-с! Все еще не понимаю.
- Я хочу сказать, Антон Антонович, что здесь есть новопоступивший
чиновник.
- Да-с, есть-с; однофамилец ваш.
- Как? - вскрикнул господин Голядкин.
- Я говорю: ваш однофамилец; тоже Голядкин. Не братец ли ваш?
- Нет-с, Антон Антонович, я...
- Гм! скажите, пожалуйста, а мне показалось, что, должно быть, близкий
ваш родственник. Знаете ли, есть такое, фамильное в некотором роде,
сходство.
Господин Голядкин остолбенел от изумления, и на время у него язык
отнялся. Так легко трактовать такую безобразную, невиданную вещь, вещь
действительно редкую в своем роде, вещь, которая поразила бы даже самого
неинтересованного наблюдателя, говорить о фамильном сходстве тогда, когда
тут видно, как в зеркале!
- Я, знаете ли, что посоветую вам, Яков Петрович, - продолжал Антон
Антонович. - Вы сходите-ка к доктору да посоветуйтесь с ним. Знаете ли, вы
как-то выглядите совсем нездорово. У вас глаза особенно... знаете, особенное
какое-то выражение есть.
- Нет-с, Антон Антонович, я, конечно, чувствую... то есть я хочу все
спросить, как же этот чиновник?
- Ну-с?
- То есть вы не замечали ли, Антон Антонович, чего-нибудь в нем
особенного... слишком чего-нибудь выразительного?
- То есть?
- То есть я хочу сказать, Антон Антонович, поразительного сходства
такого с кем-нибудь, например, то есть со мной, например. Вы вот сейчас,
Антон Антонович, сказали про фамильное сходство, замечание вскользь
сделали... Знаете ли, этак иногда близнецы бывают, то есть совершенно как
две капли воды, так что и отличить нельзя? Ну, вот я про это-с.
- Да-с, - сказал Антон Антонович, немного подумав и как будто в первый
раз пораженный таким обстоятельством, - да-с! справедливо-с. Сходство в
самом деле разительное, и вы безошибочно рассудили, так что и действительно
можно принять одного за другого, - продолжал он, более и более открывая
глаза. - И знаете ли, Яков Петрович, это даже чудесное сходство,
фантастическое, как иногда говорится, то есть совершенно, как вы... Вы
заметили ли, Яков Петрович? Я даже сам хотел просить у вас объяснения, да,
признаюсь, не обратил должного внимания сначала. Чудо, действительно чудо! А
знаете ли, Яков Петрович, вы ведь не здешний родом, я говорю?
- Нет-с.
- Он также ведь не из здешних. Может быть, из одних с вами мест. Ваша
матушка, смею спросить, где большею частию проживала?
- Вы сказали... вы сказали, Антон Антонович, что он не из здешних?
- Да-с, не из здешних мест. А и в самом деле, как же это чудно, -
продолжал словоохотливый Антон Антонович, которому поболтать о чем-нибудь
было истинным праздником, - действительно способно завлечь любопытство; и
ведь как часто мимо пройдешь, заденешь, толкнешь его, а не заметишь.
Впрочем, вы не смущайтесь. Это бывает. Это, знаете ли, - вот я вам расскажу,
- то же самое случилось с моей тетушкой с матерней стороны; она тоже перед
смертию себя вдвойне видела...
- Нет-с, я, - извините, что прерываю вас, Антон Антонович, - я, Антон
Антонович, хотел бы узнать, как же этот чиновник, то есть на каком он здесь
основании?
- А на место Семена Ивановича покойника, на вакантное место; вакансия
открылась, так вот и заместили. Ведь вот, право, сердечный этот Семен-то
Иванович покойник троих детей, говорят, оставил - мал мала меньше. Вдова
падала к ногам его превосходительства. Говорят, впрочем, она таит: у ней
есть деньжонки, да она их таит...
- Нет-с, я, Антон Антонович, я вот все о том обстоятельстве.
- То есть? Ну, да! да что же вы-то так интересуетесь этим? Говорю вам:
вы не смущайтесь. Это все временное отчасти. Что ж? ведь вы сторона; это уж
так сам господь бог устроил, это уж его воля была, и роптать на это грешно.
На этом его премудрость видна. А вы же тут, Яков Петрович, сколько я
понимаю, не виноваты нисколько. Мало ли чудес есть на свете! Мать-природа
щедра; а с вас за это ответа не спросят, отвечать за это не будете. Ведь
вот, для примера, кстати сказать, слыхали, надеюсь, как их, как бишь их там,
да, сиамские близнецы, срослись себе спинами, так и живут, и едят, и спят
вместе; деньги, говорят, большие берут.
- Позвольте, Антон Антонович...
- Понимаю вас, понимаю!Да! ну да что ж? - ничего! Я говорю, по крайнему
моему разумению, что смущаться тут нечего. Что ж? он чиновник как чиновник;
кажется, что деловой человек. Говорит, что Голядкин; не из здешних мест,
говорит, титулярный советник. Лично с его превосходительством объяснялся.
- А ну, как же-с?
- Ничего-с; говорят, что достаточно объяснился, резоны представил;
говорит, что вот, дескать, так и так, ваше превосходительство, и что нет
состояния, а желаю служить и особенно под вашим лестным начальством... ну, и
там все, что следует, знаете ли, ловко все выразил. Умный человек, должно
быть. Ну, разумеется, явился с рекомендацией; без нее ведь нельзя...
- Ну-с, от кого же-с... то есть я хочу сказать, кто тут именно в это
срамное дело руку свою замешал?
- Да-с. Хорошая, говорят, рекомендация; его превосходительство,
говорят, посмеялись с Андреем Филипповичем.
- Посмеялись с Андреем Филипповичем?
- Да-с; только так улыбнулись и сказали, что хорошо, и пожалуй, и что
они с их стороны не прочь, только бы верно служил...
- Ну-с, дальше-с. Вы меня оживляете отчасти, Антон Антонович; умоляю
вас - дальше-с.
- Позвольте, я опять что-то вас... Ну-с, да-с; ну, и ничего-с;
обстоятельство немудреное; вы, я вам говорю, не смущайтесь, и сумнительного
в этом нечего находить...
- Нет-с. Я, то есть, хочу спросить вас, Антон Антонович, что, его
превосходительство ничего больше не прибавили... насчет меня, например?
- То есть как же-с! Да-с! Ну, нет, ничего; можете быть совершенно
спокойны. Знаете, оно, конечно, разумеется, обстоятельство довольно
разительное и сначала... да вот я, например, сначала я и не заметил почти.
Не знаю, право, отчего не заметил до тех пор, покамест вы не напомнили. Но,
впрочем, можете быть совершенно спокойны. Ничего особенного, ровно ничего не
сказали, - прибавил добренький Антон Антонович, вставая со стула.
- Так вот-с я, Антон Антонович...
- Ах, вы меня извините-с. Я и так о пустяках проболтал, а вот дело есть
важное, спешное. Нужно вот справиться.
- Антон Антонович! - раздался учтиво-призывный голос Андрея
Филипповича, - его превосходительство спрашивал.
- Сейчас, сейчас, Андрей Филиппович, сейчас иду-с. - И Антон Антонович,
взяв в руки кучку бумаг, полетел сначала к Андрею Филипповичу, а потом в
кабинет его превосходительства.
"Так как же это? - думал про себя господин Голядкин, - так вот у нас
игра какова! Так вот у нас какой ветерок теперь подувает... Это недурно;
это, стало быть, наиприятнейший оборот дела приняли, - говорил про себя
герой наш, потирая руки и не слыша под собою стула от радости. - Так дело-то
наше обыкновенное дело. Так все пустячками кончается, ничем разрешается. В
самом деле, никто ничего, и не пикнут, разбойники, сидят и делами
занимаются; славно, славно! я доброго человека люблю, любил и всегда готов
уважать... Впрочем, ведь оно и того, как подумать, этот Антон-то
Антонович... доверяться-то страшно: сед чересчур и от старости покачнулся
порядком. Самое, впрочем, славное и громадное дело то, что его
превосходительство ничего не сказали и так пропустили: оно хорошо! одобряю!
Только Андрей-то Филиппович чего ж тут с своими смешками мешается? Ему-то
тут что? Старая петля! всегда на пути моем, всегда черной кошкой норовит
перебежать человеку дорогу, всегда-то поперек да в пику человеку;
человеку-то в пику да поперек..."quot;
Господин Голядкин опять оглянулся кругом и опять оживился надеждой.
Чувствовал он, впрочем, что его все-таки смущает одна отдаленная мысль,
какая-то недобрая мысль. Ему даже пришло было в голову самому как-нибудь
подбиться к чиновникам, забежать вперед зайцем, даже (там как-нибудь при
выходе из должности или подойдя как будто бы за делами) между разговором, и
намекнуть, что вот, дескать, господа, так и так, вот такое-то сходство
разительное, обстоятельство странное, комедия пасквильная, - то есть
подтрунить самому над всем этим да и зондировать таким образом глубину
опасности. А то ведь в тихом-то омуте черти водятся, мысленно заключил наш
герой. Впрочем, господин Голядкин это только подумал; зато одумался
во-время. Понял он, что это значит махнуть далеко. "Натура-то твоя такова! -
сказал он про себя, щелкнув себя легонько по лбу рукою, - сейчас заиграешь,
обрадовался! душа ты правдивая! Нет, уж лучше мы с тобой потерпим, Яков
Петрович, подождем да потерпим!" Тем не менее, и как мы уже упомянули,
господин Голядкин возродился полной надеждой, точно из мертвых воскрес.
"Ничего, - думал он, - словно пятьсот пудов с груди сорвалось! Ведь вот
обстоятельство! А ларчик-то просто ведь открывался. Крылов-то прав,
Крылов-то и прав... дока, петля этот Крылов и баснописец великий! А что до
того, так пусть его служит, пусть его служит себе на здоровье, лишь бы
никому не мешал и никого не затрогивал; пусть его служит, - согласен и
аппробую {аппробую - одобряю (франц. approbation).}!"
А между тем часы проходили, летели, и незаметно стукнуло четыре часа.
Присутствие закрылось; Андрей Филиппович взялся за шляпу, и, как водится,
все последовали его примеру. Господин Голядкин помедлил немножко, нужное
время, и вышел нарочно позже всех, самым последним, когда уже все разбрелись
по разным дорогам. Вышед на улицу, он почувствовал себя, точно в раю, так,
что даже ощутил желание хоть и крюку дать, а пройтись по Невскому. "Ведь вот
судьба! - говорил наш герой, - неожиданный переворот всего дела. И
погодка-то разгулялась, и морозец, и саночки. А мороз-то годится русскому
человеку, славно уживается с морозом русский человек! Я люблю русского
человека. И снежочек и первая пороша, как сказал бы охотник; вот бы тут
зайца по первой пороше! Эхма! да ну, ничего!"
Так-то выражался восторг господина Голядкина, а между тем что-то все
еще щекотало у него в голове, тоска не тоска, - а порой так сердце
насасывало, что господин Голядкин не знал, чем утешить себя. "Впрочем,
подождем-ка мы дня и тогда будем радоваться. А впрочем, ведь что же такое?
Ну, рассудим, посмотрим. Ну, давай рассуждать, молодой друг мой, ну, давай
рассуждать. Ну, такой же, как и ты человек, во-первых, совершенно такой же.
Ну, да что ж тут такого? Коли такой человек, так мне и плакать? Мне-то что?
Я в стороне; свищу себе, да и только! На то пошел, да и только! Пусть его
служит! Ну, чудо и странность, там говорят, что сиамские близнецы... Ну, да
зачем их, сиамских-то? положим, они близнецы, но ведь и великие люди подчас
чудаками смотрели. Даже из истории известно, что знаменитый Суворов пел
петухом... Ну, да он там это все из политики; и великие полководцы... да,
впрочем, что ж полководцы? А вот я сам по себе, да только, и знать никого не
хочу, и в невинности моей врага презираю. Не интригант, и этим горжусь.
Чист, прямодушен, опрятен, приятен, незлоблив..."
Вдруг господин Голядкин умолк, осекся и как лист задрожал, даже закрыл
глаза на мгновенье. Надеясь, впрочем, что предмет его страха просто иллюзия,
открыл он наконец глаза и робко покосился направо. Нет, не иллюзия!.. Рядом
с ним семенил утренний знакомец его, улыбался, заглядывал ему в лицо и,
казалось, ждал случая начать разговор. Разговор, впрочем, не начинался. Оба
они прошли шагов пятьдесят таким образом. Все старание господина Голядкина
было как можно плотнее закутаться, зарыться в шинель и нахлобучить на глаза
шляпу до последней возможности. К довершению обиды даже и шинель и шляпа его
приятеля были точно такие же, как будто сейчас с плеча господина Голядкина.
- Милостивый государь, - произнес наконец наш герой, стараясь говорить
почти шепотом и не глядя на своего приятеля, - мы, кажется, идем по разным
дорогам... Я даже уверен в этом, - сказал он, помолчав немножко. - Наконец,
я уверен, что вы меня поняли совершенно, - довольно строго прибавил он в
заключение.
- Я бы желал, - проговорил наконец приятель господина Голядкина, - я бы
желал... вы, вероятно, великодушно извините меня... я не знаю, к кому
обратиться здесь... мои обстоятельства,- я надеюсь, что вы извините мою
дерзость, - мне даже показалось, что вы, движимые состраданием, принимали во
мне сегодня утром участие. С своей стороны, я с первого взгляда почувствовал
к вам влечение, я... - Тут господин Голядкин мысленно пожелал своему новому
сослуживцу провалиться сквозь землю. - Если бы я смел надеяться, что вы,
Яков Петрович, меня снисходительно изволите выслушать...
- Мы - мы здесь - мы... лучше пойдемте ко мне, - отвечал господин
Голядкин, - мы теперь перейдем на ту сторону Невского, там нам будет удобнее
с вами, а потом переулочком... мы лучше возьмем переулочком.
- Хорошо-с. Пожалуй, возьмем переулочком-с, - робко сказал смиренный
спутник Голядкина, как будто намекая тоном ответа, что где ему разбирать и
что, в его положении, он и переулочком готов удовольствоваться. Что же
касается до господина Голядкина, то он совершенно не понимал, что с ним
делалось. Он не верил себе. Он еще не опомнился от своего изумления.
ГЛАВА VII
Опомнился он немного на лестнице, при входе в квартиру свою. "Ах, я
баран-голова! - ругнул он себя мысленно, - ну, куда ж я веду его? Сам я
голову в петлю кладу. Что же подумает Петрушка, увидя нас вместе? Что этот
мерзавец теперь подумать осмелится? а он подозрителен..." Но уже поздно было
раскаиваться; господин Голядкин постучался, дверь отворилась, и Петрушка
начал снимать шинели с гостя и барина. Господин Голядкин посмотрел вскользь,
так только бросил мельком взгляд на Петрушку, стараясь проникнуть в его
физиономию и разгадать его мысли. Но, к величайшему своему удивлению, увидел
он, что служитель его и не думает удивляться и даже, напротив, словно ждал
чего-то подобного. Конечно, он и теперь смотрел волком, косил на сторону и
как будто кого-то съесть собирался. "Уж не околдовал ли их кто всех сегодня,
- думал герой наш, - бес какой-нибудь обежал! Непременно что-нибудь
особенное должно быть во всем народе сегодня. Черт возьми, экая мука какая!"
Вот все-то таким образом думая и раздумывая, господин Голядкин ввел гостя к
себе в комнату и пригласил покорно садиться. Гость был в крайнем,
по-видимому, замешательстве, очень робел, покорно следил за всеми движениями
своего хозяина, ловил его взгляды и по ним, казалось, старался угадать его
мысли. Что-то униженное, забитое и запуганное выражалось во всех жестах его,
так что он, если позволят сравнение, довольно походил в эту минуту на того
человека, который, за неимением своего платья, оделся в чужое: рукава лезут
наверх, талия почти на затылке, а он то поминутно оправляет на себе короткий
жилетишко, то виляет бочком и сторонится, то норовит куда-нибудь спрятаться,
то заглядывает всем в глаза и прислушивается, не говорят ли чего люди о его
обстоятельствах, не смеются ли над ним, не стыдятся ли его, - и краснеет
человек, и теряется человек, и страдает амбиция... Господин Голядкин
поставил свою шляпу на окно; от неосторожного движения шляпа его слетела на
пол. Гость тотчас же бросился ее поднимать, счистил всю пыль, бережно
поставил на прежнее место, а свою на полу, возле стула, на краюшке которого
смиренно сам поместился. Это маленькое обстоятельство открыло отчасти глаза
господину Голядкину; понял он, что нужда в нем великая, и потому не стал
более затрудняться, как начать с своим гостем, предоставив это все, как и
следовало, ему самому. Гость же, с своей стороны, тоже не начинал ничего,
робел ли, стыдился ли немножко, или из учтивости ждал начина хозяйского, -
неизвестно, разобрать было трудно. В это время вошел Петрушка, остановился в
дверях и уставился глазами в сторону, совершенно противоположную той, в
которой помещались и гость и барин его.
- Обеда две порции прикажете брать? - проговорил он небрежно и
сипловатым голосом.
- Я, я не знаю... вы - да, возьми, брат, две порции.
Петрушка ушел. Господин Голядкин взглянул на своего гостя. Гость его
покраснел до ушей. Господин Голядкин был добрый человек и потому, по доброте
души своей, тотчас же составил теорию:
"Бедный человек, - думал он, - да и на месте-то всего один день; в свое
время пострадал, вероятно; может быть, только и добра-то, что приличное
платьишко, а самому и пообедать-то нечем. Эк его, какой он забитый! Ну,
ничего; это отчасти и лучше..."
- Извините меня, что я, - начал господин Голядкин, - впрочем, позвольте
узнать, как мне звать вас?
- Я... Я... Яков Петровичем, - почти прошептал гость его, словно
совестясь и стыдясь, словно прощения прося в том, что и его зовут тоже
Яковом Петровичем.
- Яков Петрович! - повторил наш герой, не в силах будучи скрыть своего
смущения.
- Да-с, точно так-с... Тезка вам-с, - отвечал смиренный гость господина
Голядкина, осмеливаясь улыбнуться и сказать что-нибудь пошутливее. Но тут же
оселся назад, приняв вид самый серьезный и немного, впрочем, смущенный,
замечая, что хозяину его теперь не до шуточек.
- Вы... позвольте же вас спросить, по какому случаю имею я честь...
- Зная ваше великодушие и добродетели ваши, - быстро, но робким голосом
прервал его гость, немного приподымаясь со стула, - осмелился я обратиться к
вам и просить вашего... знакомства и покровительства... - заключил его
гость, очевидно затрудняясь в своих выражениях и выбирая слова не слишком
льстивые и унизительные, чтоб не окомпрометировать себя в отношении амбиции,
но и не слишком смелые, отзывающиеся неприличным равенством. Вообще можно
сказать, что гость господина Голядкина вел себя как благородный нищий в
заштопанном фраке и с благородным паспортом в кармане, не напрактиковавшийся
еще как следует протягивать руку.
- Вы смущаете меня, - отвечал господин Голядкин, оглядывая себя, свои
стены и гостя, - чем же я мог бы... я, то есть, хочу сказать, в каком именно
отношении могу я вам услужить в чем-нибудь?
- Я, Яков Петрович, почувствовал к вам влечение с первого взгляда и,
простите меня великодушно, на вас понадеялся, - осмелился понадеяться, Яков
Петрович. Я... я человек здесь затерянный, Яков Петрович, бедный, пострадал
весьма много, Яков Петрович, и здесь еще внове. Узнав, что вы, при
обыкновенных, врожденных вам качествах вашей прекрасной души, однофамилец
мой...
Господин Голядкин поморщился.
- Однофамилец мой и родом из одних со мной мест, решился я обратиться к
вам и изложить вам затруднительное мое положение.
- Хорошо-с, хорошо-с; право, я не знаю, что вам сказать,- отвечал
смущенным голосом господин Голядкин, - вот, после обеда, мы потолкуем...
Гость поклонился; обед принесли. Петрушка собрал на стол, - и гость
вместе с хозяином принялись насыщать себя. Обед продолжался недолго; оба они
торопились - хозяин потому, что был не в обыкновенной тарелке своей, да к
тому же и совестился, что обед был дурной, - совестился же отчасти оттого,
что хотелось гостя хорошо покормить, а частию оттого, что хотелось показать,
что он не как нищий живет. С своей стороны, гость был в крайнем смущении и
крайне конфузился. Взяв один раз хлеба и съев свой ломоть, он уже боялся
протягивать руку к другому ломтю, совестился брать кусочки получше и
поминутно уверял, что он вовсе не голоден, что обед был прекрасный и что он,
с своей стороны, совершенно доволен и по гроб будет чувствовать. Когда еда
кончилась, господин Голядкин закурил свою трубочку, предложил другую,
заведенную для приятеля, гостю, - оба уселись друг против друга, и гость
начал рассказывать свои приключения.
Рассказ господина Голядкина-младшего продолжался часа три или четыре.
История приключений его была, впрочем, составлена из самых пустейших, из
самых мизернейших, если можно сказать, обстоятельств. Дело шло о службе
где-то в палате в губернии, о прокурорах и председателях, о кое-каких
канцелярских интригах, о разврате души одного из повытчиков, о ревизоре, о
внезапной перемене начальства, о том, как господин Голядкин-второй пострадал
совершенно безвинно; о престарелой тетушке его, Пелагее Семеновне; о том,
как он, по разным интригам врагов своих, места лишился и пешком пришел в
Петербург; о том, как он маялся и горе мыкал здесь, в Петербурге, как
бесплодно долгое время места искал, прожился, исхарчился, жил чуть не на
улице, ел черствый хлеб и запивал его слезами своими, спал на голом полу и,
наконец, как кто-то из добрых людей взялся хлопотать о нем, рекомендовал и
великодушно к новому месту пристроил. Гость господина Голядкина плакал,
рассказывая, и утирал слезы синим клетчатым платком, весьма походившим на
клеенку. Заключил же он тем, что открылся вполне господину Голядкину и
признался, что ему не только нечем покамест жить и прилично устроиться, но и
обмундироваться-то как следует не на что; что вот, включил он, даже на
сапожишки не мог сколотиться и что вицмундир взят им у кого-то на подержание
на малое время.
Господин Голядкин был в умилении, был истинно тронут. Впрочем, и даже
несмотря на то, что история его гостя была самая пустая история, все слова
этой истории ложились на сердце его, словно манна небесная. Дело в том, что
господин Голядкин забывал последние сомнения свои, разрешил свое сердце на
свободу и радость и, наконец, мысленно сам себя пожаловал в дураки. Все было
так натурально! И было отчего сокрушаться, бить такую тревогу! Ну, есть,
действительно есть одно щекотливое обстоятельство, - да ведь оно не беда:
оно не может замарать человека, амбицию его запятнать и карьеру его
загубить, когда не виноват человек, когда сама природа сюда замешалась. К
тому же гость просил покровительства, гость плакал, гость судьбу обвинял,
казался таким незатейливым, без злобы и хитростей, жалким, ничтожным и,
кажется, сам теперь совестился, хотя, может быть, и в другом отношении,
странным сходством лица своего с хозяйским лицом. Вел он себя донельзя
благонадежно, так и смотрел угодить своему хозяину и смотрел так, как
смотрит человек, который терзается угрызениями совести и чувствует, что
виноват перед другим человеком. Заходила ли, например, речь о каком-нибудь
сомнительном пункте, гость тотчас же соглашался с мнением господина
Голядкина. Если же как-нибудь, по ошибке, заходил мнением своим в контру
господину Голядкину и потом замечал, что сбился с дороги, то тотчас же
поправлял свою речь, объяснялся и давал немедленно знать, что он все
разумеет точно таким же образом, как хозяин его, мыслит так же, как он, и
смотрит на все совершенно такими же глазами, как и он. Одним словом, гость
употреблял всевозможные усилия "найти" в господине Голядкине, так что
господин Голядкин решил, наконец, что гость его должен быть весьма любезный
человек во всех отношениях. Между прочим, подали чай; час был девятый.
Господин Голядкин чувствовал себя в прекрасном расположении духа,
развеселился, разыгрался, расходился понемножку и пустился наконец в самый
живой и занимательный разговор с своим гостем. Господин Голядкин, под
веселую руку, любил иногда рассказать что-нибудь интересное. Так и теперь:
рассказал гостю много о столице, об увеселениях и красотах ее, о театре, о
клубах, о картине Брюллова; о том, как два англичанина приехали нарочно из
Англии в Петербург, чтоб посмотреть на решетку Летнего сада, и тотчас
уехали; о службе, об Олсуфье Ивановиче и об Андрее Филипповиче; о том, что
Россия с часу на час идет к совершенству и что тут
"Словесные науки днесь цветут;"
об анекдотце, прочитанном недавно в "Северной пчеле", и что в Индии есть
змея удав необыкновенной силы; наконец, о бароне Брамбеусе и т.д. и т.д.
Словом, господин Голядкин вполне был доволен, во-первых, потому, что был
совершенно спокоен; во-вторых, что не только не боялся врагов своих, но
даже готов был теперь всех их вызвать на самый решительный бой; в-третьих,
что сам своею особою оказывал покровительство и, наконец, делал доброе
дело. Сознавался он, впрочем, в душе своей, что еще не совсем счастлив в
эту минуту, что сидит в нем еще один червячок, самый маленький, впрочем, и
точит даже и теперь его сердце. Мучило крайне его воспоминание о вчерашнем
вечере у Олсуфья Ивановича. Много бы дал он теперь, если б не было кой-чего
из того, что было вчера. "Впрочем, ведь оно ничего!" - заключил наконец наш
герой и решился твердо в душе вести себя вперед хорошо и не впадать в
подобные промахи. Так как господин Голядкин теперь расходился вполне и стал
вдруг почти совершенно счастлив, то вздумалось ему даже и пожуировать
жизнию. Принесен был Петрушкою ром, и составился пунш. Гость и хозяин
осушили по стакану и по два. Гость оказался еще любезнее прежнего и с своей
стороны показал не одно доказательство прямодушия и счастливого характера
своего, сильно входил в удовольствие господина Голядкина, казалось,
радовался только одною его радостью и смотрел на него, как на истинного и
единственного своего благодетеля. Взяв перо и листочек бумажки, он попросил
господина Голядкина не смотреть на то, что он будет писать, и потом, когда
кончил, сам показал хозяину своему все написанное. Оказалось, что это было
четверостишие, написанное довольно чувствительно, впрочем прекрасным слогом
и почерком, и, как видно, сочинение самого любезного гостя. Стишки были
следующие:
Если ты меня забудешь,
Не забуду я тебя;
В жизни может все случиться,
Не забудь и ты меня!
Со слезами на глазах обнял своего гостя господин Голядкин и,
расчувствовавшись наконец вполне, сам посвятил своего гостя в некоторые
секреты и тайны свои, причем речь сильно напиралась на Андрея Филипповича и
на Клару Олсуфьевну. "Ну, да ведь мы с тобой, Яков Петрович, сойдемся, -
говорил наш герой своему гостю, - мы с тобой, Яков Петрович, будем жить, как
рыба с водой, как братья родные; мы, дружище, будем хитрить, заодно хитрить
будем; с своей стороны будем интригу вести в пику им... в пику-то им интригу
вести. А им-то ты никому не вверяйся. Ведь я тебя знаю, Яков Петрович, и
характер твой понимаю; ведь ты как раз все расскажешь, душа ты правдивая!
Ты, брат, сторонись от них всех". Гость вполне соглашался, благодарил
господина Голядкина и тоже наконец прослезился. "Ты, знаешь ли, Яша, -
продолжал господин Голядкин дрожащим, расслабленным голосом, - ты, Яша,
поселись у меня на время или навсегда поселись. Мы сойдемся. Что, брат,
тебе, а? А ты не смущайся и не ропщи на то, что вот между нами такое
странное теперь обстоятельство: роптать, брат, грешно; это природа! А
мать-природа щедра, вот что, брат Яша! Любя тебя, братски любя тебя, говорю.
А мы с тобой, Яша, будем хитрить и с своей стороны подкопы вести и носы им
утрем". Пунш, наконец, дошел до третьих и четвертых стаканов на брата, и
тогда господин Голядкин стал испытывать два ощущения: одно то, что
необыкновенно счастлив, а другое, - что уже не может стоять на ногах. Гость,
разумеется, был приглашен ночевать. Кровать была кое-как составлена из двух
рядов стульев. Господин Голядкин-младший объявил, что под дружеским кровом
мягко спать и на голом полу, что, с своей стороны, он заснет, где придется,
с покорностью и признательностью; что теперь он в раю и что, наконец, он
много перенес на своем веку несчастий и горя, на все посмотрел, всего
перетерпел, и - кто знает будущность? - может быть, еще перетерпит. Господин
Голядкин-старший протестовал против этого и начал доказывать, что нужно
возложить всю надежду на бога. Гость вполне соглашался и говорил, что,
разумеется, никто таков, как бог. Тут господин Голядкин-старший заметил, что
турки правы в некотором отношении, призывая даже во сне имя божие. Потом, не
соглашаясь, впрочем, с иными учеными в иных клеветах, взводимых на турецкого
пророка Мухаммеда, и признавая его в своем роде великим политиком, господин
Голядкин перешел к весьма интересному описанию алжирской цирюльни, о которой
читал в какой-то книжке в смеси. Гость и хозяин много смеялись над
простодушием турков; впрочем, не могли не отдать должной дани удивления их
фанатизму, возбуждаемому опиумом... Гость стал наконец раздеваться, а
господин Голядкин вышел за перегородку, частию по доброте души, что, может
быть, дескать, у него и рубашки-то порядочной нет, так чтоб не сконфузить и
без того уже пострадавшего человека, а частию для если можно, и приласкать
человека, чтоб уж все были счастливы и чтоб не оставалось на столе
просыпанной соли. Нужно заметить, что Петрушка все еще смущал господина
Голядкина.
- Ты, Петр, ложись теперь спать, - кротко сказал господин Голядкин,
входя в отделение своего служителя, - ты теперь ложись спать, а завтра в
восемь часов ты меня и разбуди. Понимаешь, Петруша?
Господин Голядкин говорил необыкновенно мягко и ласково. Но Петрушка
молчал. Он в это время возился около своей кровати и даже не обернулся к
своему барину, что бы должен был сделать, впрочем, из одного к нему
уважения.
- Ты, Петр, меня слышал? - продолжал господин Голядкин. - Ты вот теперь
ложись спать, а завтра, Петруша, ты и разбуди меня в восемь часов;
понимаешь?
- Да уж помню, уж что тут! - проворчал себе под нос Петрушка.
- Ну, то-то, Петруша; я это только так говорю, чтоб и ты был спокоен и
счастлив. Вот мы теперь все счастливы, так чтоб и ты был спокоен и счастлив.
А теперь спокойной ночи желаю тебе. Усни, Петруша, усни; мы все трудиться
должны... Ты, брат, знаешь, не думай чего-нибудь...
Господин Голядкин начал было, да остановился. "Не слишком ли будет, -
подумал он, - не далеко ли я замахнул? Так-то всегда; всегда-то я
пересыплю". Герой наш вышел от Петрушки весьма недовольный собою. К тому же
грубостью и неподатливостью Петрушки он немного обиделся. "С шельмецом
заигрывают, шельмецу барин честь делает, а он не чувствует, - подумал
господин Голядкин. - Впрочем, такая уж тенденция подлая у всего этого рода!"
Отчасти покачиваясь, воротился он в комнату и, видя, что гость его улегся
совсем, присел на минутку к нему на постель. "А ведь признайся, Яша, - начал
он шепотом и курныкая головой, - ведь ты, подлец, предо мной виноват? ведь
ты, тезка, знаешь, того..." - продолжал он, довольно фамильярно заигрывая с
своим гостем. Наконец, распростившись с ним дружески, господин Голядкин
отправился спать. Гость между тем захрапел. Господин Голядкин в свою очередь
начал ложиться в постель, а между тем, посмеиваясь, шептал про себя: "Ведь
ты пьян сегодня, голубчик мой, Яков Петрович, подлец ты такой, Голядка ты
этакой, - фамилья твоя такова!! Ну, чему ты обрадовался? Ведь завтра
расплачешься, нюня ты этакая: что мне делать с тобой!" Тут довольно странное
ощущение отозвалось во всем существе господина Голядкина, что-то похожее на
сомнение или раскаяние. "Расходился ж я, - думал он, - ведь вот теперь шумит
в голове и я пьян; и не удержался, дурачина ты этакая! и вздору с три короба
намолол да еще хитрить, подлец, собирался. Конечно, прощение и забвение обид
есть первейшая добродетель, но все ж оно плохо! вот оно как!" Тут господин
Голядкин привстал, взял свечу и на цыпочках еще раз пошел взглянуть на
спящего своего гостя. Долго стоял он над ним в глубоком раздумье. "Картина
неприятная! пасквиль, чистейший пасквиль, да и дело с концом!"
Наконец господин Голядкин улегся совсем. В голове у него шумело,
трещало, звонило. Он стал забываться-забываться... силился было о чем-то
думать, вспомнить что-то такое весьма интересное, разрешить что-то такое
весьма важное, какое-то щекотливое дело, - но не мог. Сон налетел на его
победную голову, и он заснул так, как обыкновенно спят люди, с непривычки
употребившие вдруг пять стаканов пунша на какой-нибудь дружеской вечеринке.
ГЛАВА VIII
Как обыкновенно, на другой день господин Голядкин проснулся в восемь
часов; проснувшись же, тотчас припомнил все происшествия вчерашнего вечера,
- припомнил и поморщился. "Эк я разыгрался вчера каким дураком!" - подумал
он, приподымаясь с постели и взглянув на постель своего гостя. Но каково же
было его удивление, когда не только гостя, но даже и постели, на которой
спал гость, не было в комнате! "Что ж это такое? - чуть не вскрикнул
господин Голядкин, - что ж бы это было такое? Что же означает теперь это
новое обстоятельство?" Покамест господин Голядкин, недоумевая, с раскрытым
ртом смотрел на опустелое место, скрипнула дверь, и Петрушка вошел с чайным
подносом. "Где же, где же?" - проговорил чуть слышным голосом наш герой,
указывая на вчерашнее место, отведенное гостю. Петрушка сначала не отвечал
ничего, даже не посмотрел на своего барина, а поворотил глаза в угол
направо, так что господин Голядкин сам принужден был взглянуть в угол
направо. Впрочем, после некоторого молчания Петрушка, сиповатым и грубым
голосом, ответил, "что барина дома нет".
- Дурак ты; да ведь я твой барин, Петрушка, - проговорил господин
Голядкин прерывистым голосом и во все глаза смотря на своего служителя.
Петрушка ничего не отвечал, но посмотрел так на господина Голядкина,
что тот покраснел до ушей, - посмотрел с какою-то оскорбительною укоризною,
похожею на чистую брань. Господин Голядкин и руки опустил, как говорится.
Наконец Петрушка объявил, что другой уж часа с полтора как ушел и не хотел
дожидаться. Конечно, ответ был вероятен и правдоподобен; видно было, что
Петрушка не лгал, что оскорбительный взгляд его и слово другой,
употребленное им, были лишь следствием всего известного гнусного
обстоятельства; но все-таки он понимал, хоть и смутно, что тут что-нибудь да
не так и что судьба готовит ему еще какой-то гостинец, не совсем-то
приятный. "Хорошо, мы посмотрим, - думал он про себя, - мы увидим, мы
своевременно раскусим все это... Ах ты, господи боже мой! - простонал он в
заключение уже совсем другим голосом, - и зачем я это приглашал его, на
какой конец я все это делал? ведь истинно сам голову сую в петлю их
воровскую, сам эту петлю свиваю. Ах ты голова, голова! ведь и утерпеть-то не
можешь ты, чтоб не провраться, как мальчишка какой-нибудь, канцелярист
какой-нибудь, как бесчиновная дрянь какая-нибудь, тряпка, ветошка гнилая
какая-нибудь, сплетник ты этакой, баба ты этакая!.. Святые вы мои! И стишки,
шельмец, написал и в любви ко мне изъяснился! Как бы этак, того... Как бы
ему, шельмецу, приличнее на дверь указать, коли воротится? Разумеется, много
есть разных оборотов и способов. Так и так, дескать, при моем ограниченном
жалованье... Или там припугнуть его как-нибудь, что, дескать, взяв в
соображение вот то-то и то-то, принужден изъясниться... дескать, нужно в
половине платить за квартиру и стол и деньги вперед отдавать. Гм! нет, черт
возьми, нет! Это меня замарает. Оно не совсем деликатно! Разве как-нибудь
там вот этак бы сделать: взять бы да и надоумить Петрушку, чтоб Петрушка ему
насолил как-нибудь, неглижировал бы с ним как-нибудь, сгрубил ему, да и
выжить его таким образом? Стравить бы их этак вместе... Нет, черт возьми,
нет! Это опасно, да и опять, если с этакой точки зренья смотреть - ну, да,
вовсе нехорошо! Совсем нехорошо! А ну, если он не придет? и это плохо будет?
проврался я ему вчера вечером!.. Эх, плохо, плохо! Эх, дело-то наше как
плоховато! Ах, я голова, голова окаянная! взубрить-то ты чего следует не
можешь себе, резону-то вгвоздить туда не можешь себе! Ну, как он придет и
откажется? А дай-то господи, если б пришел! Весьма был бы рад я, если б
пришел он; много бы дал я, если б пришел..." Так рассуждал господин
Голядкин, глотая свой чай и беспрестанно поглядывая на стенные часы. "Без
четверти девять теперь; ведь вот уж пора идти. А что-то будет такое; что-то
тут будет? Желал бы я знать, что здесь именно особенного такого скрывается,
- этак цель, направление и разные там закавыки. Хорошо бы узнать, на что
именно метят все эти народы и каков-то будет их первый шаг..." Господин
Голядкин не мог долее вытерпеть, бросил недокуренную трубку, оделся и
пустился на службу, желая накрыть, если можно, опасность и во всем
удостовериться своим личным присутствием. А опасность была: это уж он сам
знал, что опасность была. "А вот мы ее... и раскусим, - говорил господин
Голядкин, снимая шинель и калоши в передней, - вот мы и проникнем сейчас во
все эти дела". Решившись, таким образом, действовать, герой наш оправился,
принял вид приличный и форменный и только что хотел было проникнуть в
соседскую комнату, как вдруг, в самых дверях, столкнулся с ним вчерашний
знакомец, друг и приятель его. Господин Голядкин-младший, кажется, не
замечал господина Голядкина-старшего, хотя и сошелся с ним почти носом к
носу. Господин Голядкин-младший был, кажется, занят, куда-то спешил,
запыхался; вид имел такой официальный, такой деловой, что, казалось, всякий
мог прямо прочесть на лице его - "командирован по особому поручению..."
- Ах, это вы, Яков Петрович! - сказал наш герой, хватая своего
вчерашнего гостя за руку.
- После, после, извините меня, расскажете после, - закричал господин
Голядкин-младший, порываясь вперед.
- Однако позвольте; вы, кажется, хотели, Яков Петрович, того-с...
- Что-с? Объясните скорее-с. - Тут вчерашний гость господина Голядкина
остановился как бы через силу и нехотя и подставил ухо свое прямо к носу
господина Голядкина.
- Я вам скажу, Яков Петрович, что я удивляюсь приему... приему, какого
вовсе, по-видимому, не мог бы я ожидать.
- На все есть известная форма-с. Явитесь к секретарю его
превосходительства и потом отнеситесь, как следует, к господину правителю
канцелярии. Просьба есть?..
- Вы, я не знаю, Яков Петрович! вы меня просто изумляете, Яков
Петрович! вы, верно, не узнаете меня или шутите, по врожденной веселости
характера вашего.
- А, это вы! - сказал господин Голядкин-младший, как будто только
сейчас разглядев господина Голядкина-старшего, - так это вы? Ну, что ж,
хорошо ли вы почивали? - Тут господин Голядкин-младший, улыбнувшись немного,
- официально и форменно улыбнувшись, хотя вовсе не так, как бы следовало
(потому что ведь во всяком случае он одолжен же был благодарностью господину
Голядкину-старшему), - итак, улыбнувшись официально и форменно, прибавил,
что он с своей стороны весьма рад, что господин Голядкин хорошо почивал;
потом наклонился немного, посеменил немного на месте, поглядел направо,
налево, потом опустил глаза в землю, нацелился в боковую дверь и, прошептав
скороговоркой, что он по особому поручению, юркнул в соседнюю комнату.
Только его и видели.
- Вот-те и штука!.. - прошептал наш герой, остолбенев на мгновение, -
вот-те и штука! Так вот такое-то здесь обстоятельство!.. - Тут господин
Голядкин почувствовал, что у него отчего-то заходили мурашки по телу. -
Впрочем, - продолжал он про себя, пробираясь в свое отделение, - впрочем,
ведь я уже давно говорил о таком обстоятельстве; я уже давно предчувствовал,
что он по особому поручению, - именно вот вчера говорил, что непременно по
чьему-нибудь особому поручению употреблен человек...
- Окончили вы, Яков Петрович, вчерашнюю вашу бумагу? - спросил Антон
Антонович Сеточкин усевшегося подле него господина Голядкина. - У вас здесь
она?
- Здесь, - прошептал господин Голядкин, смотря на своего
столоначальника отчасти с потерявшимся видом.
- То-то-с. Я к тому говорю, что Андрей Филиппович уже два раза
спрашивал. Того и гляди, что его превосходительство потребует...
- Нет-с, она кончена-с...
- Ну-с, хорошо-с.
- Я, Антон Антонович, всегда,кажется, исполнял свою должность как
следует и радею о порученных мне начальством делах-с, занимаюсь ими
рачительно.
- Да-с. Ну-с, что же вы хотите этим сказать-с?
- Я ничего-с, Антон Антонович. Я только, Антон Антонович, хочу
объяснить, что я ... то есть я хотел выразить, что иногда
неблагонамеренность и зависть не щадят никакого лица, ища своей повседневной
отвратительной пищи-с.
- Извините, я вас не совсем-то понимаю. То есть на какое лицо вы теперь
намекаете?
- То есть я хотел только сказать, Антон Антонович, что я иду прямым
путем, а окольным путем ходить презираю, что я не интригант и что сим, если
позволено только будет мне выразиться, могу весьма справедливо гордиться...
- Да-с. Это все так-с, и, по крайнему моему разумению, отдаю полную
справедливость рассуждению вашему; но позвольте же и мне вам, Яков Петрович,
заметить, что личности в хорошем обществе не совсем позволительны-с; что за
глаза я, например, готов снести, - потому что за глаза и кого ж не бранят! -
но в глаза, воля ваша, и я, сударь мой, например, себе дерзостей говорить не
позволю. Я, сударь мой, поседел...
