Василий Федорович Голубев. Крылья крепнут в бою
страница №2
..., должен отдавать в бою все, на чтоспособен, и еще чуточку сверх того. Понял?
Техник хотел что-то возразить, но, подумав немного, взял таблички и
ограничители, положил их в карман комбинезона и тихо сказал:
- Ваша правда... Война с фашистской Германией будет очень тяжелой.
Ох, сколько горя впереди!.. - Потом, как бы опомнившись, произнес: - Я
подежурю у самолета, а вы выйдите из кабины, разомнитесь немного...
Я расстегнул парашют, сбросил лямки на борт кабины и спрыгнул на
землю. В это время к стоянке отряда подбежал механик комиссара
эскадрильи и, приложив ладони ко рту, крикнул:
- Всему летному составу, кроме дежурных звеньев, собраться на
стоянке самолетов управления на митинг! Начнется через пятнадцать
минут.
Поравнявшись с нами, он, козырнув, вновь громко закричал:
- Все на митинг!
Младший лейтенант Цветков издали помахал мне шлемом и громко
крикнул:
- Товарищ лейтенант, скажите на митинге, что мы, чугуевцы, не
подведем!
Он имел в виду летчиков, окончивших Чугуевское летное училище и
шесть месяцев тому назад прибывших в нашу эскадрилью.
- Ладно, ладно, "чугунок", скажу, что ты здесь, а не в Петергофе и
что ждешь свидания не с Надюшей, а с "юнкерсом"...
Комиссар эскадрильи открыл митинг. Он произнес взволнованную речь,
потом выступили два летчика и два техника. Я молчал, потому что вообще
не любил и не умел выступать на многолюдных собраниях. Да и не хотел
повторять сказанное - и очень хорошо - другими. У меня в тот момент
было единственное желание; скорее в бой, скорее встретить врага в
воздухе...
Последним взял слово командир эскадрильи. Его выступление было
самым коротким. Он сказал:
- Товарищи! Фашисты знают, как советские люди умеют защищать свою
Родину. Наши летчики будут уничтожать врага не только в воздухе, но и
на земле. Война долго не продлится, враг будет разбит!
В это время оперативный дежурный эскадрильи выскочил из
находившейся рядом палатки, пустил одну за другой три красные ракеты и
крикнул:
- Самолеты противника идут вдоль залива на восток, высота две-три
тысячи метров!
Не дожидаясь других команд, все бросились к своим самолетам. До
наших истребителей было метров шестьсот. Пока мы бежали, от каждого
отряда взлетело по одному звену и скрылось из виду.
К самолетам первыми прибежали капитан Полтарак и я, остальные
порядочно отстали. Личная физическая закалка была налицо. Я вскочил в
кабину самолета, запустил мотор и, пока он прогревался, быстро
застегнул лямки парашюта и поясной привязной ремень. Плечевыми ремнями
я не привязывался. Это давало свободу движений в кабине, и поэтому я
лучше видел все справа, слева и позади. Мне часто говорили товарищи:
- Вылетишь, Василий, на отрицательной перегрузке из кабины.
Я же смеялся и отвечал:
- Ну и что? Вылечу и спущусь на парашюте, но зато не прогляжу друга
в беде или подкрадывающегося врага. - Мелочь, конечно. Но впоследствии
я не раз убеждался в своей правоте. Десятки раз удавалось своевременно
обнаружить врага в задней полусфере, и это спасало меня и товарищей от
верной гибели.
По сигналу командира отряда мы взлетели шестеркой вслед за звеном
командира эскадрильи и пошли к Кургальскому мысу. Все помнили слова
дежурного, что противник идет вдоль Финского залива, и надеялись на
встречу с ним. Выйдя в Нарвский залив, встретили три наших самолета
МБР-2. Их мы в шутку называли "самолеты с домиком". Издали
действительно казалось, что на них сверху имеется какая-то
своеобразная, непохожая на военную постройка. Они покачали крыльями.
Это уже стало известным всем сигналом "Мы свои".
Вернувшись на аэродром, мы узнали, что вражеские
самолеты-разведчики были в районе Таллина, а нашу эскадрилью подняли
по ошибке, увидев свои самолеты МБР-2, которые вылетали в Финский
залив с гидроаэродрома Пейпия, находившегося от нас всего в шести
километрах.
После этого полета капитан Полтарак разбора не делал, а только
сердито сказал:
- Ну и безответственность... Даже сосед в шести километрах не знает
о вылете своих самолетов...
...Война начинается и ведется на каждом участке вроде бы одинаково
и все-таки по-разному. Вот и сегодня здесь, под Нарвой, мы ее не
ощутили, хотя за эти пятнадцать часов в других местах погибли десятки
тысяч людей. Кровопролитные бои шли и на земле, и в воздухе. А на
Балтике вся авиация флота, за исключением двух эскадрилий самолетов
МБР-2 в Либаве и Риге, еще не вступала в боевые действия.
Надо сказать, ближе всех к врагу из частей истребительной авиации
находился наш 13-й истребительный авиаполк, который в первые дни войны
базировался на двух аэродромах. На Ханко - 4-я эскадрилья "чаек" уже
21 июня по указанию командира военно-морской базы (ВМБ)
генерал-лейтенанта Кабанова патрулировала над базой, где шла погрузка
на турбоэлектроход "И. Сталин" 2500 человек - членов семей
военнослужащих. Эскадрилья, поднятая по тревоге, прикрывала базу с
воздуха и весь день 22 июня. В 18 часов 27 минут турбоэлектроход,
приняв на борт людей и грузы, в сопровождении боевых кораблей под
прикрытием звена истребителей покинул полуостров Ханко. Через сорок
минут, когда конвой был в десяти милях от берега, группа фашистских
самолетов Ю-88 нанесла удар по военно-морской базе. Но гитлеровцы
сбросили бомбы на пустое место. Все шесть торпедных катеров были в
море, несли дозорную службу, а турбоэлектроход тоже находился уже
далеко от берега.
К вечеру мне разрешили сходить домой, взять бритвенный прибор и
другие необходимые вещи, так как жить теперь нам предстояло в
палатках, поставленных в кустарнике в полусотне метров от стоянки
самолетов. По дороге к дому я думал: что скажет мне Сашенька? Ведь она
жена военного летчика. У нее и так было немало тревог, как, впрочем, и
у всех женщин, связавших свои судьбы с пилотами. И вот война... Я
вспоминал нашу первую встречу в августе 1938 года на молодежном вечере
в Старом Крыму, в городском парке. После этого мы встречались каждый
выходной день. Много говорили о жизни нынешней и будущей. Я рассказал
ей о своей мечте: стать военным летчиком-истребителем. Но с грустью
добавил, что пока моя мечта не сбывается...
- Но ведь это опасно... Очень опасно... - сказала Сашенька.
- Ну, что ты... Нормальная работа. В конце концов и на земле можно
ногу сломать, а то и шею, бывает...
В ноябре заканчивался срок обучения в высшей летной школе
Осоавиахима, где мы осваивали новые модели спортивных самолетов. На
выпускном вечере было много молодежи из Старого Крыма и Феодосии.
Пришла и Сашенька, как я стал ее называть. На этом вечере и произошло
объяснение в любви. Я просил ее стать моей женой. Саша не отказалась и
не согласилась. Сказала, что ей надо подумать, и вскоре ушла. Одна. Я
просил ее приехать на следующий день на вокзал в Феодосию. Но не
дождался. Мне предстояло ехать в Минеральные Воды, поскольку я получил
назначение на должность инструктора-летчика во вновь созданный
аэроклуб. И там, на вокзале, я принял решение: любой ценой добьюсь,
чтобы Сашенька уехала вместе со мной. Сдал билет, сел на попутную
машину и поехал в Старый Крым. Сашу я нашел дома. Она жила в маленькой
комнатке рядом с детским садом, где работала старшей медсестрой. Когда
она открыла дверь, с изумлением глядя на меня, я сказал:
- Без тебя не уеду. Завтра пойдем в райком комсомола и в здравотдел
просить, чтоб тебе дали расчет.
- Вася, - ответила она, - признаюсь, что я ждала тебя, мне хочется
тебе верить, но у меня много сомнений. Все случилось так быстро, и я
не совсем понимаю, что происходит со мной...
Сашенька была очень скромна и застенчива. Не знаю, откуда взялись у
меня слова, откуда появилась сила убеждения. Наверно, и правда, что
любовь рушит любые преграды... Так или иначе, но этот день стал первым
днем нашей совместной жизни. А свадьбу (и, кстати, Новый год) мы
отпраздновали - очень скромно - 31 декабря 1938 года. Потом я поступил
в Ейское авиационное училище морских летчиков. Сашенька тоже приехала
в Ейск. А в июле 1940 года мы вместе отправились на Балтику...
Было около девяти часов вечера 23 июня, когда я подходил к
авиагородку. Солнце склонялось к горизонту и от двухэтажных
восьмиквартирных домов падали длинные тени. Уютный городок,
расположенный рядом с густым лесом, был безлюден, только старушка мать
командира авиационно-технической базы сидела на детской площадке с
кучкой ребятишек, строивших песчаные домики.
Дверь в квартиру была закрыта. Ключ мы оставляли под половичком,
когда уходили надолго. На столе я нашел записку: "Вася, ушла вместе с
женщинами на боесклад набивать пулеметные ленты для вас... Целую. Твоя
С..." Да, война вошла и в жизнь Сашеньки, и в жизнь других жен
летчиков и техников. Взяв нужные вещи, я осмотрел нашу чистенькую и
светлую комнату. Все в ней было спокойным и родным. "Неужели кончилось
то прекрасное, что радовало нас обоих?" - подумал я, выходя из дому.
Солнце медленно опускалось за макушки леса. Постояв немного на
крыльце, я пошел на аэродром дорогой, которая шла мимо боесклада. И
почти сразу же увидел грузовик, ехавший навстречу. В открытом кузове
машины, держась друг за друга, стояли двадцать или тридцать женщин.
Одна из них громко закричала:
- Саша, смотри, твой парашютист на свидание пришел.
Машина промчалась мимо, обдав меня пылью. Я решил вернуться на
несколько минут домой. Машина у окраины поселка остановилась, из
кузова с шумом и визгом выскочили молодые женщины, потом степенно и
неторопливо спустились на землю те, кто постарше. Донесся тот же
звонкий голос:
- Саша, он же ждет тебя!
Из толпы женщин ко мне бежала Саша. Я быстро пошел ей навстречу. Ее
лицо, руки и даже пышные локоны каштановых волос были измазаны маслом.
Она обняла меня, прижалась горячей щекой и заплакала. Впервые я увидел
ее слезы. Но ничего ей сказать не успел. С противоположной стороны
аэродрома, там, где стояли замаскированные в кустах самолеты нашего
отряда, на небольшой высоте с глухим рокотом моторов появился самолет.
От его фюзеляжа отделились дна темных предмета и упали в район
стоянки. Это был фашистский самолет Ю-88.
Вот теперь, не на секретном плакате, а воочию я впервые увидел
"юнкерс". Застекленная кабина штурмана с пулеметной установкой
выдавалась немного вперед от гондол двух моторов. Толстый, круглый и
длинный фюзеляж заканчивался массивным хвостовым оперением. На
желтоватом фоне широких эллипсовидных крыльев чернели большие кресты с
белой окантовкой, а на высоком киле - паучья свастика. Прямо из-под
фюзеляжа, чуть сзади гондол убранных шасси, торчал ствол пулемета.
Во время разворота верхний стрелок дал несколько длинных очередей,
ливень трассирующих пуль летел в сторону ангаров и служебного здания.
Потом стрельбу открыли штурман и нижний стрелок. Они вели огонь по
стоянке самолетов второго отряда и звена управления.
По "юнкерсу" тоже беспорядочно стреляли трассирующими пулями из
винтовок и одного пулемета, установленного недалеко от палатки
командира эскадрильи. Три И-16 второго отряда прямо из-под самолета
Ю-88 начали взлет на его перехват. Нижний стрелок "юнкерса" дал по ним
длинную очередь, пули подняли впереди и левее взлетавших истребителей
столбики пыли. Видимо, фашист стрелял торопливо и неприцельно...
Ю-88 со снижением уходил в сторону Финского залива, южнее
военно-морской базы Ручьи. Наши истребители убрали шасси и всем звеном
сделали правый разворот, погнались за скрывшимся за лесом "юнкерсом".
Это был дальний разведчик, предвестник возможного бомбового удара в
сумерках или в период короткой и светлой июньской ночи. А так как я
входил в расчет экипажей, выделенных для ночных действий, то нужно
было срочно бежать на аэродром. Я крепко обнял растерявшуюся и
испуганную супругу.
- Иди домой, - крикнул я ей уже на бегу, но она продолжала стоять
на том же месте.
Пробегая мимо стоянки самолетов звена управления, я увидел, что на
автостартере (машина для запуска моторов самолета) повезли раненого
механика. Вот и первый ручеек крови пролился в нашей авиационной
семье. А как этот ручеек будет течь дальше, превращаясь в огромную
реку, я тогда не думал.
Техник с мотористом стояли у самолета. Техник взволнованно сказал:
- Нам повезло. "Юнкерс" сбросил две бомбы, и они не взорвались, их
сбросили вместе с предохранителями от ветрянок взрывателей. Наверное,
руки тряслись у разбойника - не успел спять. Сейчас оружейники готовят
длинные тросы, будем оттаскивать бомбы к болоту и подрывать. Во втором
отряде и в звене управления есть поврежденные самолеты и ранен
механик...
Выслушав техника, я сел на ящики с пулеметными лентами - это был
тот самый боекомплект, который готовили наши жены.
В ранних сумерках приземлились дежурные истребители. Догнать
"юнкерса" им не удалось, он ушел на финскую территорию.
Так просидел я до наступления полной темноты, потом пошел в
палатку, лег не раздеваясь на матрац, лежавший поверх душистых
березовых веток. Я испытывал беспредельное недовольство собой. С
четырех часов утра и до восьми вечера дежурил в истребителе, вылетал
перехватывать противника, оказавшегося на поверку нашими же
самолетами. А когда прямо на аэродром прилетел "юнкерс", я оказался с
женой около дома и беспомощно смотрел, как над головой пролетел враг,
сбросивший бомбы и стрелявший из пулеметов...
Да, неудачно прошел первый день войны. Какими-то будут второй,
третий?.. А может быть, и сотый? Тогда никто не мог предполагать, что
впереди без малого полторы тысячи боевых дней, боль потерь, пьянящая
радость побед.
Тогда я еще не знал о событиях в районе Таллина и о том, что 25
июня летчик 13-го полка Алексей Антоненко собьет первый фашистский
самолет. Это будет первой победой в Балтийском небе. Но рассказать об
этом придется позже со слов друзей-очевидцев, потому что в бою я не
участвовал. К тому же последовательность событий приходится несколько
смещать, иной раз возвращаться к прошлому...
Трижды тринадцатое
Давно существуют поверия и разные приметы на дни, числа, явления
природы. И случается, что суеверия эти вроде бы подтверждаются
реальными событиями. А вернее, человек, внушив себе что-то,
неосознанно ищет совпадений. В самом деле, издавна считается, что
понедельник - день тяжелый, а отчего - неизвестно. Тринадцатое число -
чертова дюжина... И тому подобное.
Вырос я в деревне, в большой трудовой семье. С детства не был
трусливым, ходил один в лес за ягодами, по грибы, умышленно захаживал
в соседние деревни, где не раз меня, чужака, лупцевали мальчишки.
Суевериям я не был подвержен, хотя в юности, да и на воинской службе,
не раз случались различные неприятности, и приходились они, как
нарочно, на тринадцатое число.
13 июля 1941 года рано утром я распростился с боевым другом
капитаном Полтараком. Он был назначен командиром отдельного отряда в
Петергоф. Как только У-2 скрылся за лесом, мы по приказу нового
командира отряда заняли места в кабинах самолетов. Ждать долго не
пришлось. Часов в восемь по сигналу красной ракеты мы пошли на взлет.
Но только начали разбег, как на аэродром посыпались бомбы. Фашистские
"юнкерсы"!
Две девятки, они впервые бомбили наш аэродром, и все же мы взлетели
и не позволили противнику после сброса бомб встать в круг и
методически расстрелять все обнаруженное на земле.
Правда, нам не удалось собраться отрядом, мы атаковали немцев
парами или звеньями. Я летел на своем Э 13.
Мой ведомый лейтенант Дмитрий Князев держался близко ко мне.
Навстречу чуть выше и левее шли четыре Ю-88. Я решил атаковать их с
наиболее уязвимой стороны - в лоб, и был немало удивлен тем, что
вражеские пилоты не боятся лобовой атаки и сами доворачивают
навстречу.
Держа в прицеле ведущего, я шел на сближение, чтоб бить наверняка.
Но противник опередил меня, начал стрелять с большей дистанции. Темная
дымовая трасса прошла рядом. И вдруг пламя взметнулось у меня перед
лицом: снаряды попали в мотор. Я машинально двинул ручку управления
вперед. Самолеты противника мелькнули выше меня. На одном было
двухкилевое хвостовое оперение. Я поежился, поняв, что ошибся: это был
вовсе не "юнкерс", как я предполагал, а штурмовик Ме-110, вооруженный
четырьмя двадцатимиллиметровыми пушками и двумя пулеметами. С ним на
встречном курсе шутки плохи.
Дорого обошлась мне ошибка.
Мотор моего И-16 заклинило, винт прекратил вращение. Счастье еще,
что аэродром был справа под крылом.
Все мое внимание было поглощено посадкой, но "мессершмитт" не
отстал. Гитлеровец видел, что я иду на вынужденную, и решил меня
добить - это никакого труда ему не составляло. Нужно было левым
разворотом вновь выйти мне навстречу и дать прицельную очередь.
Князев своевременно заметил намерение врага и мое крайне тяжелое
положение. Он прекратил свою атаку и атаковал наседавшего на меня
Ме-110. Увидев, что я уже на аэродроме, Князев погнался добивать
"мессера", который на одном моторе заметно отставал от основной
группы.
Посадку я произвел на самом краю летного поля, едва перетянув через
жилой городок. Весь облитый маслом, я вылез из кабины и, не снимая
парашюта, подошел к мотору. Как я не сгорел в воздухе, трудно понять.
Три нижних цилиндра и передняя крышка мотора были полностью разбиты.
Видимо, в мотор попало несколько снарядов.
Князев в районе Нарвы догнал и добил Ме-110. Пронесся над
аэродромом, произвел посадку, лихо подрулил к моему самолету и громко
спросил: "Ну что, Василий, не ранен?" Я мотнул головой и сказал
только: "Нет".
В каждом боевом вылете летчик накапливает опыт, но вот когда
допущенные ошибки едва не стали в жизни последними, они остаются в
памяти надолго, если не навсегда.
Когда самолет мой восстановили, ко мне подошел техник Богданов и
шепнул: "Товарищ командир, давайте перепишем номер самолета на
четырнадцатый". Поняв его предложение, я ответил: "Не надо, смеяться
будут над нами. Суеверие же это... Подбили меня правильно - это моя
ошибка. Спасибо Князеву, что не дал добить".
Богданов помолчал и сказал:
- Долг платежом красен... Ты же его спас недавно от верной
гибели...
...Его слова воскресили в памяти многие вылеты навстречу фашистским
бомбардировщикам, прорывающимся к Ленинграду, на штурмовку к Лужскому
оборонительному рубежу, где бомбами и реактивными снарядами мы
ежедневно уничтожали десятки автомобилей, броневиков и танков врага.
Совершали мы и полеты на разведку в тыл врага, вели бои с
"мессершмиттами" и "хейнкелями".
11 июля, за два дня до моей роковой ошибки, парой с Дмитрием
Князевым полетели мы на разведку фашистских войск, продвигающихся от
Пскова на Струги Красные. Зная, что главную опасность представляют
"мессеры", я принял решение весь полет выполнить на малой высоте.
С самого начала по нам вели огонь зенитные пулеметы и
малокалиберные пушки "эрликоны", установленные на машинах, движущихся
в боевых порядках фашистских войск.
В конце концов зенитчикам удалось подбить самолет Князева. Было
повреждено управление, лететь Дмитрий мог только по прямой и только на
пониженной скорости (при большей скорости самолет валило на крыло). Я
пропустил Князева вперед, отстав на необходимую дистанцию. Нетрудно
понять, что испытали мы, увидев выше себя четыре "мессершмитта".
В незавидном положении оказался я теперь как прикрывающий. Одному
было бы легче. А тут придется отбиваться от четырех, не отходя ни на
шаг от боевого друга, который лишен возможности маневрировать.
Гитлеровцы сразу догадались, что с советским истребителем творится
что-то неладное. Неспроста он летит только по прямой и в
оборонительный круг не становится. С Князева они и начали. Я дал
полные обороты мотору и на максимальной скорости начал носиться
вправо, влево, вверх, вниз... Отбивал одну атаку за другой. В одной из
схваток поймал в прицел самолет врага и из всех четырех "шкасов"
полоснул огнем по его мотору и кабине. "Мессер" вспыхнул и упал рядом
с колонной своих войск. Это отрезвило остальных, и они стали не так уж
наглы и самоуверенны.
Бой длился около 12 минут, и только за линией фронта "мессершмитты"
повернули обратно. Князев благополучно посадил на аэродром
поврежденную машину, подбежал ко мне, схватил, поднял и, не опуская,
сказал:
- Ну, Василий, молодец, спасибо, для тебя малая высота как для щуки
омут: думал я, что это мой последний полет...
Вспомнил я и второй бой. На этот раз нашей шестеркой командовал
командир отряда. Я летел у него ведомым. Над Кингисеппом разгорелся
неравный бой. Шестнадцать истребителей врага прикрывали девятку Ю-88.
"Юнкерсы" шли бомбить мост через реку Лугу.
Дерзкая атака нашей шестерки сорвала замысел врага. Два Ю-88
загорелись и упали, не долетев до моста, остальные повернули обратно,
сбросив на развороте бомбовый груз. Теперь перед нами только
"мессеры". Они-то и решили разделаться с нами. Однако мы вскоре сбили
два Ме-109. Но у самолета командира отряда был поврежден мотор, самого
пилота ранило, он вышел из боя и полетел к аэродрому.
Есть закон воздушного боя - прикрывать ведущего в любых
обстоятельствах. Я бросился ему вдогонку и сразу же ввязался в бой с
двумя "мессершмиттами", пытавшимися добить поврежденный самолет.
Бой длился недолго, командир был спасен, а я без единого патрона,
на последних каплях горючего тоже вернулся на свой аэродром. В моем
самолете было всего четыре пулевых пробоины.
За небольшое время на моем счету было более ста боевых вылетов, из
них сорок пять на бомбоштурмовые удары. Я участвовал во многих
воздушных боях, в которых лично и вместе с друзьями сбил одиннадцать
вражеских машин - четыре Ю-88, разведчик ФВ-189 (прозванный бойцами
"рама"), шесть "мессершмиттов". Но тринадцатое число вновь всплыло, да
еще как!
Ночью 13 августа я вылетел на прикрытие моста через реку Нарву.
Полет прошел без встречи с противником.
В 8 часов в составе двух звеньев, которые вел только что
назначенный заместитель командира отряда, я вылетел на прикрытие
железнодорожной станции Веймарн. Там шла разгрузка Ленинградской
дивизии народного ополчения.
Нам приказали летать на высотах 1200-1500 метров. "Люди будут
видеть, что их прикрывают", - пояснил нам командир эскадрильи при
постановке задачи. Это был явный тактический промах: мы отдавали
противнику преимущество в высоте. [Тактика истребителей разнообразна.
Но именно прикрытие наземных объектов целесообразно вести на большой
высоте, используя в наибольшей степени вертикальный маневр.] Ошибку
командира не исправил и ведущий группы. Он точно выдерживал заданную
высоту. В моем звене левым ведомым шел Князев. Мне всегда было
радостно, когда на задание мы вылетали вместе.
Так мы барражировали положенное время, пора бы уж быть смене, но ее
все не было. Вдруг с высоты на большой скорости нас атаковала десятка
вражеских истребителей Ме-109. Завязался неравный и невыгодный для нас
бой. Отбивая атаки "мессеров", мы не покидали объект прикрытия, зная,
что имеем дело с "группой сковывания" и вот-вот подойдут "юнкерсы".
Горючее кончалось, и надо было выходить из боя.
Выход из боя при численном превосходстве противника и его
господстве по высоте всегда чреват опасностями. И точно: Князева тут
же атаковал Ме-109 и поджег. Летчик выбросился с парашютом.
"Сейчас его начнут расстреливать "мессеры". Я развернулся и отбил
одну за другой две атаки.
Сильный удар сзади ошеломил меня на несколько секунд. Оглянулся
назад - Ме-109 у меня в хвосте. "Переворот", - мелькнула мысль. И тут
же - второй удар. Снизу. Чувство ног пропало. Одной ручкой сделал
вялый переворот.
Высота требовала срочного вывода самолета из пикирования. Подбираю
ручку на себя, а самолет продолжает пикировать. Убираю полностью газ и
двумя руками подтягиваю ручку к себе. В это время горячее масло и
бензин залили очки. Сбросив их, на мгновенье увидел впереди мелкий
кустарник. Из последних сил подтянул ручку управления к себе, левой
рукой уперся в передний борт кабины...
В сознание пришел через сутки. Вначале долго не мог понять, где я.
Почему так тихо? Почему лежу на спине? Попытался поднять голову, но
нестерпимая боль прошла по позвоночнику, ударила в затылок. Я стиснул
зубы, закрыл глаза.
Рядом знакомый голос назвал меня по имени. Кто? Напрягаю память:
это же голос Дмитрия Князева.
- Дима, это ты? - тихо спросил я, не открывая глаз.
- Я... Ты, Василий, лежи спокойно, все будет хорошо. Поедем домой
на аэродром.
Через некоторое время в палатке полевого госпиталя появились люди.
Я узнал нашего врача. Он что-то тихо говорил высокому человеку в белом
халате. Из разговора я понял, что меня нужно везти в Ленинград, а то
будет поздно. Я ничего не понимаю. Меня вынесли на руках и усадили в
"эмку" на заднее сиденье. Нестерпимая боль обожгла, сознание
помутилось.
Дмитрий Князев протянул забинтованные обожженные руки, обнял меня,
поцеловал в щеку и сказал: "Поправляйся, как подживут руки, приеду
навестить".
Рядом в кабину села симпатичная женщина, фельдшер. Она сопровождала
меня до госпиталя.
Врач строго предупредил ее, чтобы нигде не задерживались: машину
командир эскадрильи дал всего на три-четыре часа.
Путь от Веймарна до Ленинграда не короткий. Машину несколько раз
останавливали, спрашивали документы, которых у нас не было, но
сопровождающая оказалась человеком упорным, и часов в одиннадцать
вечера мы добрались по затемненному Ленинграду до проспекта Газа в
военно-морской госпиталь.
Медики несколько дней боролись за мою жизнь. Сумели вынуть много
осколков, а сколько чужой крова влили в меня - того, наверное, не
измерить...
К концу августа я поднялся с постели и стал передвигаться на
костылях. Хотелось скорее вернуться в эскадрилью. Шли тяжелые бои на
земле и в воздухе. Каждый день от "новеньких" раненых мы узнавали о
потере хорошо известных мне крупных населенных пунктов. Противник хотя
и медленно, но упорно продвигался на всех направлениях к Ленинграду.
За первую неделю сентября гитлеровцы подошли к Ропше,
Красногвардейску [так в годы войны называлась Гатчина], Ижоре,
захватили Мгу и вышли к левому берегу Невы. Раненые моряки,
привезенные из-под Шлиссельбурга, сообщили, что город захвачен
немцами. Держится только маленький островок - крепость Орешек на Неве.
В это время я стал ходить с палкой, костыли передал товарищу по
палате. Врач сказал, что лечиться мне еще недели две. На шее рана
затянулась и заживала хорошо, а вот раны на правой ноге сильно
гноились, несколько осколков осталось в мышцах. Такой срок лечения
только обрадовал мою супругу, забежавшую в госпиталь навестить меня
перед отъездом на оборонительные работы куда-то в район Колпина.
Это был ее третий выезд на оборонительные работы. Выглядела она
уставшей, сильно похудела. Но, как, и прежде, были аккуратно причесаны
волосы. Сашенька заплетала две тугие косы, а на кончиках волосы
завивала спиралью.
- Тяжело тебе, Сашенька... - сказал я. - Зря ты на прошлой неделе
не согласилась уехать в тыл. Могла бы заехать в Старую Ладогу, пожила
с моими стариками, а дальше было бы виднее. Сама видишь - обстрелы,
бомбежки. Бадаевские склады полностью уничтожены. Говорят, что теперь
будет очень трудно с продовольствием...
- Нет, милый, как бы ни было тяжело, я из Ленинграда не уеду. Тебя
больного, с такими ранами оставить... Нет, нет...
Я обнял ее левой рукой, нежно поцеловал.
- Сашуня, видишь, костыли бросил, теперь хожу с палкой. Скоро снова
сяду на "ишачка", не могу больше здесь сидеть, надо уходить. В
эскадрилье долечусь.
Завыла сирена, из репродуктора раздался голос: "Воздушная тревога,
воздушная тревога..." Я взял Сашу за руку, и мы спустились к траншеям,
вырытым во дворе госпиталя для укрытия персонала и раненых. Но
прятаться не стали, просто посидели на скамейке под деревом...
Когда дали отбой воздушной тревоги, Сашуня заторопилась: боялась
опоздать на сборный пункт. Женщинам сказали, что тех, кто сегодня
уедет, отпустят домой через пять дней.
- Как вернусь, сразу прибегу к тебе, родной ты мой раненый сокол...
Она легонько обняла меня за шею, несколько раз поцеловала.
- Давай помогу тебе подняться в палату, а то растревожишь раны. Я
еще успею... - сказала она, беря меня под руку.
- Не надо, Сашенька, - я до обеда побуду здесь, а то по тревоге
опять придется ковылять с третьего этажа...
Утром 12 сентября я, стараясь меньше хромать, пошел к начальнику
медчасти госпиталя. Не спрашивая разрешения, вошел в кабинет и
произнес подготовленную заранее фразу:
- Товарищ начальник, я, летчик-истребитель - ночник, бегаю всю ночь
в укрытие по воздушной тревоге, а бить врага в воздухе кто будет?
Прошу отпустить меня в часть. Самолеты есть, а летать некому. Если не
отпустите, все разно уйду сегодня же, вот так, в чем есть.
Врач внимательно посмотрел на меня и сказал:
- Положите палку, пройдите по кабинету.
Я поднял руку с палкой, стиснул зубы и твердо сделал несколько
шагов, потом остановился у его стола. Перед глазами мелькали
разноцветные искры, капли пота выступили на лбу. Врач видел это,
конечно. Видел, что я едва хожу. Но он понимал, что нужно отпускать
тех, кто рвется в бой в такое тяжелое время. Сейчас Ленинграду нужен
каждый, кто может сражаться с врагом.
Через час-полтора мне вернули оружие, очищенный от крови китель и
все остальное. Только вот ботинки оказались на два размера больше,
зато фуражку и белье выдали новые.
Я сел за столик медицинской сестры, быстро написал письмо жене.
Просил ее не беспокоиться обо мне, беречь себя.
На аэродром в Низино я добрался на попутной полуторке. Дорога после
Стрельны почти до самого Петергофа находилась под артиллерийским
обстрелом. Несколько поврежденных машин стояли на обочинах и прямо на
дороге. Возле них суетились люди - военные и гражданские.
Наш шофер гнал полуторку на предельной скорости. В кузове машины
было пять человек. Мы держались друг за друга и за кабину, чтобы не
вылететь за борт. Болела раненая нога. Ниже колена через бинт начала
просачиваться кровь. Шофер подвез меня прямо к санитарной части
авиабазы. Остановил машину и улыбаясь сказал: "Ну вот, товарищ
лейтенант, и проскочили, идите перевяжитесь, наверное, все бинты от
тряски сползли".
С помощью спутников я вылез из кузова и, едва переставляя правую
ногу, пошел в санчасть. Ожидая перевязки, я узнал, что рядом в комнате
лежит раненный в левое плечо летчик нашей эскадрильи лейтенант Федор
Зотов. Я зашел к нему, и он рассказал мне о событиях, происходивших
после моего ранения.
Эскадрилья в последних боях понесла тяжелые потери. В двух отрядах,
в которых к началу войны было двадцать шесть самолетов И-16, осталось
девять. Два поврежденных самолета стоят в мастерских на аэродроме, но
ремонтировать их некому.
Утром эскадрилья перелетела в Новую Ладогу. Ее увел новый командир
Герой Советского Союза майор Денисов.
Из оставшегося технического состава эскадрильи и авиабазы
сформировано две стрелковые роты. Они сейчас заняли оборону у
аэродрома. Противник в пяти километрах южнее. Все техническое
имущество отправляют в Петергоф для перевозки его водой на Лисий Нос и
потом на другие аэродромы под Ленинградом. Ночью или завтра утром
заберут раненых.
Новости тяжелые, что и говорить! Нужно возвращаться в Ленинград и
оттуда добираться до Новой Ладоги попутными самолетами.
Когда мне делали перевязку, в санчасть привезли еще двоих раненых.
Они ехали в Ленинград и перед самой Стрельной попали под огонь
немецких автоматчиков. Дорога перерезана, и бои идут на берегу
Финского залива.
Выходило, что пути в Ленинград нет. А тут, как назло, нога моя
распухла, ботинок надеть нельзя.
Натянув на правую ногу большую калошу, найденную у раненых, я пошел
на вещевой склад, где грузили имущество на ЗИС-5, и встретил там
младшего воентехника Шепилова, руководившего погрузкой имущества. Он
осторожно обнял меня (видел на шее перевязку) и быстро подобрал мне
летное обмундирование: меховой шлем, поношенный кожаный реглан, новые
кожаные брюки, сапоги 44-го размера, теплое белье, шерстяной свитер и
даже планшет.
- Эх, да еще бы хоть какой-нибудь самолет, Василий Терентьевич, к
этому обмундированию, - сказал я ему.
Он о чем-то задумался, молчал. Потом попросил часик подождать его
здесь и побежал куда-то.
Через час-полтора вернулся с двумя мотористами из нашей эскадрильи
и сказал, что если аэродром еще сутки продержится, будут восстановлены
два поврежденных И-16 - они стоят в ангаре. Только вот пулеметы с них
сняли. Оружейники сделали специальные приспособления и превратили
"шкасы" в наземные огневые точки.
Шепилов поручил погрузку и отправку имущества кому-то из младших
командиров, послал одного моториста в стрелковые роты позвать на
помощь людей и быстро ушел.
Я, уже одетый по-летному, вернулся в санчасть, рассказал Зотову о
затее Шепилова и спросил: сможет ли он лететь? Федя обрадованно
ответил:
- Одной рукой буду управлять - был бы самолет! Только вот не знаю,
где наш аэродром.
- Ладно, Федя, если отремонтируют - долетим. Я ведь из Ладоги, знаю
там каждый куст - не только аэродром.
Весть о том, что Петергоф отрезан от Ленинграда, быстро разнеслась
по аэродрому. Оставшиеся заработали с утроенной силой, спешили вывезти
все, что еще было возможно.
Зотову сделали перевязку, и часов в десять вечера мы пошли к
самолетам. На южной стороне аэродрома шла сильная ружейно-пулеметная
перестрелка. Часто рвались мины. Мы, конечно, особенно четко отличали
очереди из родного нам пулемета "шкас": он давал 1800 выстрелов в
минуту. Это был единственный в мире авиационный пулемет, имевший такую
скорострельность.
В ангаре при свете переносных ламп работали человек пятнадцать
механиков, прибористов, электриков. Всех их отпустили из рот для
подготовки самолетов.
В шесть часов утра техник Шепилов опробовал работу моторов.
Заправили бензиновые баки. Все готово к вылету. Утром был туман,
который, видимо, препятствовал немецкой пехоте. После захвата южной
части аэродрома враг медлил, боялся продвигаться дальше вслепую.
У самолетов в ангаре остались Шепилов и с ним моторист, остальные
печально попрощались с нами и ушли в роты.
Вчетвером мы прождали до восьми часов утра, пока не начал
рассеиваться туман. Видимость увеличилась до километра.
- Ну, Федя, надеваем парашюты и будем взлетать напрямую, через
головы немцев.
Моторист подал нам надувные резиновые спасательные пояса.
- Возьмите, мало ли что...
Мы надели пояса и парашюты. Я попросил моториста затянуть потуже
бечевкой сапоги повыше ступни: левый сапог, несмотря на теплые носки и
байковые портянки, был все же очень велик - болтался на ноге.
Обнялись мы с нашими техниками, поблагодарили их за помощь и
кое-как забрались в кабины. Пока мы готовились к взлету, стрельба
слева и справа усилилась. Наверное, немцы пошли в атаку на наши
окопавшиеся роты. Мы, как было договорено, взлетели парой над головами
вражеской пехоты, убрали шасси и, не набирая высоты, вышли восточнее
Петергофа на залив. Видимость над заливом была не более двух
километров. Туман слегка поднялся, превратившись в сплошную
облачность. Хорошо зная район Ленинграда и области, я уверенно
направился по правому берегу Невы к Шлиссельбургу.
Постепенно видимость увеличивалась, облачность поднялась.
Не зная, где проходит линия фронта, я решил лететь через большое
село Шереметьевка, далее вдоль южного берега Ладожского озера, затем
пересечь железную дорогу в районе Войбокала, пройти через Волховстрой,
родную Старую Ладогу, взглянуть на родной дом, а там уже рукой подать
до давно знакомого аэродрома на правом берегу Волхова.
Подлетая к Шереметьевке, я посмотрел на крепость Орешек, о которой
с гордостью говорили в госпитале раненые моряки. На маленьком островке
рвались снаряды, в воздухе висели белые шрапнельные дымки: крепость
продолжала держаться. И тут я увидел, что четыре Ме-109 строем
растянутого фронта неслись нам наперерез. В такую погоду встречи с
врагом мы не ожидали. Драться было нечем - пулеметы сняты. Надо
уходить в облака. Но в облака нельзя, потеряю ведомого. Он не знает
района, и карты у него нет. Придется применить ложную лобовую атаку, а
пока немцы станут разворачиваться - отрываться на восток. Делаю
несколько покачиваний крыльями - сигнал Зотову "следуй за мной". Он
ответил, значит, врага видит и сигнал понял.
Доворачиваю вправо, увеличиваю скорость. Встреча произойдет
восточнее города Шлиссельбурга километра полтора. "Мессеры" попарно
резко отворачивают влево и вправо. Проскакиваем между ними. С земли
тянутся к нам трассы от пулеметов и "эрликонов". Значит, нужно уходить
еще левее, дальше от берега - он у врага. Но вот какой-то легкий
щелчок в моторе. Через несколько секунд крупная капля масла
расплывается на лобовой части козырька кабины, за ней вторая,
третья...
Надо уменьшить скорость, иначе масло быстро выбьет и мотор
заглохнет. Но лететь на малой скорости вдоль берега озера безоружным
нельзя, "мессеры" догонят и собьют обоих. Остается одно - идти через
озеро на Лаврово - Кобону. Через этот район летает наша транспортная
авиация, имеющая прикрытие.
Расстояние до Кобоны 30-35 километров. "Мессеры" на озеро на такой
высоте не сунутся, а у меня, возможно, масла и хватит. Оглядываюсь
назад, истребителей противника нет. Наверное, на развороте потеряли
нас.
Через две минуты южный берег скрылся. Скорость 260 километров в
час. Мысленно прикидываю время полета до восточного берега озера.
Выходит 7-8 минут.
Вот в эти секунды и вспомнил я, что сегодня как раз тринадцатое
число... Поглядел на ручные часы - без десяти девять.
Теперь все внимание мотору. Масло тонкими струйками ползет по
козырьку и, сорванное потоком воздуха, оседает пленкой на лице.
Значит, перебит маслопровод в верхней части мотора. А вдруг повреждена
маслосистема, изменяющая шаг винта? Это совсем скверно: как только
масло совсем вытечет, винт автоматически перейдет на большой шаг,
потеряет силу тяги, и скорость упадет, а следовательно, время полета
до берега увеличится на 2-3 минуты.
Температура головок цилиндров мотора повысилась, стрелка прибора
медленно пошла вверх. Очки заливает маслом. Снял их, прищурил глаза.
Зотов ходит галсами за моим хвостом. Прошел в десяти метрах выше,
показывает на мотор, видит, что он стал черным от масла.
Минуты тянутся как вечность. А лечу над водой всего несколько
минут. Стараюсь вперед не смотреть. Я верно определил повреждение.
Винт постепенно переходит на большой шаг, его тяга уменьшается, и я
начинаю метр за метром терять высоту. Выпускаю на одну треть
посадочные щитки, это чуть-чуть увеличивает подъемную силу крыла.
Температура головок цилиндров критическая. Если поднимется выше, мотор
заглохнет.
Расстегиваю привязные ремни, сбрасываю лямки парашюта, открываю
боковые лючки кабины. Скорость совсем упала, самолет качается с крыла
на крыло, с трудом удерживаю его. Успеваю при этом кое-как надуть
спасательный пояс. Винт едва крутится, вижу каждую лопасть.
До берега еще километра два. Под самолетом пять метров высоты.
Подбираю ручку управления все больше на себя и пролетаю еще около
километра. И тут все. Брызги, толчок...
Холод обжигает лицо, лезет под реглан, в сапоги, как иглами
пронизывает все тело. Задыхаясь, почти теряя сознание, каким-то
последним усилием рук выныриваю...
Спасательный пояс держит неплохо - голова и плечи над водой. Вижу,
как лейтенант Зотов в это время кружит на высоте тридцати метров.
Несколько раз пролетал прямо над водой и, качая крыльями, уходил к
берегу. Он показывал, чтобы я плыл в сторону берега по курсу его
полета.
Холод сковывал все тело. Сколько до берега? Километр? Больше?
Никогда еще в жизни я не заплывал так далеко...
Ладога признает только смелых. Это я много раз слышал от рыбаков.
Да и сам понимал, что самое опасное - это страх.
Я поплыл в сторону берега, действуя одними руками, - большие сапоги
и кожаные брюки, наполненные водой, не давали раненой ноге
шевельнуться. Сплошная облачность, ледяная серая вода... Волны хлещут
мне в лицо, ветер почти встречный. Берег не приближается, меня несет
параллельно ему.
Маяк Кореджи, расположенный на косе северо-западнее Кобоны, стал
виден правее и сзади. Значит, ветер и течение гонят меня на север. Там
где-то проходит коса Песчаная, она уходит в озеро на несколько
километров. Я изменил направление и стал плыть в сторону маяка. Может
быть, заметят наблюдатели.
Ветер здесь еще сильнее и волны круче. Пошел мелкий дождь, и берега
не стало видно. Куда плыть? Понять трудно. Я сразу почувствовал
сильную усталость. Меня охватило безразличие. Нет, так нельзя, у меня
еще есть силы. А раз так, то надо бороться.
Плыл долго, ноги совсем потеряли чувствительность, но руки еще
работали. Дождь стал слабее, и тут я увидел, что маяк и кран косы
правее меня метрах в четырехстах. Очень далеко. Надо плыть к маяку.
Только к маяку - это единственный шанс на спасение!
Появились разрывы в облачности, затем показалось солнце, я увидел
его над маяком Кореджи, определил на глаз время: было часа два или три
дня.
Почему не ищут меня? Наверное, Федя не нашел аэродром и о нас никто
ничего не знает... Вдруг слышу гул моторов. Далеко над горизонтом
южнее маяка летят самолеты Ли-2, около них несколько И-15 - прикрытие.
Ушли на восток. И вот, наконец, знакомый, родной гул моторов И-16. Ищу
их глазами, перестал плыть. Вот они тройкой кружатся за косой, явно
ищут меня. Значит, Зотов долетел. Но ищут там, где я был 6 часов тому
назад...
Силы покидают меня, болят плечи и шея. Промерз до костей. Ясно -
переохлаждение. Дальше - сон и смерть. Многие говорят, что в такие
минуты перед мысленным взором человека проходит вся жизнь. Может быть,
но мне ничего в голову не шло, в глазах какая-то мутная пелена, туман
с красноватыми пятнами.
Выругался от злости на себя, от досады на собственную
незадачливость, и то ли крепкое словцо, то ли что-то еще встряхнуло
меня, и я взглянул на себя как бы со стороны. Тьфу! Надо же быть таким
дураком, плыть к ближнему берегу против ветра, когда северный берег
будет по ветру, хотя до него и дальше. Собрав остатки сил, начал плыть
по ветру.
Опять услышал гул самолетов И-16. Как этот знакомый гул придает
силы и воскрешает надежду на спасение!
Самолеты прошли низко над маяком, исчезли, потом опять вернулись и
так несколько раз. Да, они искали меня. А между тем берег приближался,
осталось меньше километра. Я совсем выбился из сил. Судороги железными
обручами стягивают руки и спину. Я так устал. Уже вижу под прозрачной
водой песчаное дно залива, испещренное ровными бороздами. Оно совсем
рядом, кажется рукой можно достать. Но вот я уже цепляюсь ногами за
дно. Глубина не больше метра. Пытаюсь встать на ноги, но ноги не
держат, подгибаются.
Едва хватило сил поддуть воздух в пояс. Плыть больше не могу, ноги
волокутся по дну, не действуют. Но останавливаться нельзя, нужно
двигаться, иначе потеряю сознание.
Глубина уже полметра. Цепляюсь руками за дно. До заветного
берегового песка не больше ста метров.
Сел на дно, пытаюсь размять ноги, хотя бы левую, не раненую. Не
выходит. На коленях и локтях, ползком, захлебываясь, выбираюсь на
песок. И тут откуда-то из глубины тела, кажется, от самых пяток
поднимается волной непреодолимая тошнота, меня буквально выворачивает.
Отползаю от воды, здесь редкий камыш, он легонько качается на ветру.
"Надо все время двигаться, - убеждаю себя, - надо снять
обмундирование". Но расстегнуть пуговицы не могу, не гнутся пальцы.
Несколько минут лежу, потом нашариваю две палки и с их помощью встаю
кое-как на ноги. Стою на земле, живой! С меня течет вода, из глаз
текут слезы. Кругом пусто, людей не видно, самолетов тоже. Скоро
начнет темнеть, надо двигаться к деревне. Крошечными шагами одолеваю
метров двести и попадаю в густой камыш, залитый водой. По камышу со
своими костылями-самоделками в темноте я не пройду. Придется остаться
здесь до утра. Начал рвать камыш, складывать в кучку. Жаль, что спички
размокли, а то разжег бы костерчик и... И вдруг, что это? Чуть слышно
доносится мелодичный звук мотора. Где-то летит самолет У-2. Да вот он!
Несется низко над косой прямо на меня. Я замахал палкой, выстрелил два
раза из пистолета.
У-2 развернулся, летчик машет рукой. Я понял: спрашивает, можно ли
сделать посадку. Я лег на песчаный плес, головой на северо-восток,
раскинул руки, изображая собой посадочный знак "Т". Летчик сообразил,
убрал обороты мотора, пошел на посадку. Мягко сел, остановился, потом
развернулся и подрулил прямо ко мне.
Из кабины, не выключая мотора, выскочил Дмитрий Князев, задушевный
боевой друг. Он подхватил меня на руки и понес к самолету, поставил на
крыло, помог забраться в кабину. Достал из кармана фляжку, потряс ее и
только теперь молвил коротко: "Выпей, Вася..."
Чистый спирт я никогда не пил и сейчас едва не задохнулся: все
горло обожгло, я закашлялся, но Дмитрий, не обращая на это внимания,
вылил мне часть спирта за воротник и за голенища сапог.
- Теплее будет, ведь лететь сорок минут, - пояснил он, вскочил в
переднюю кабину, громко крикнул: - Сейчас, Вася, мы будем дома. Сказал
я, что найду тебя, - и нашел! И плевал я на тринадцатое число...
На аэродром Новая Ладога мы сели с подсветкой прожектора. У
самолета нас встретила вся эскадрилья: летчики, техники, командир и
комиссар. До этого я их знал только по фамилиям.
Князев вместо доклада с обидой в голосе сказал:
- Ну вот, а вы не хотели пускать меня.
Тут уж пришла моя очередь обидеться на равнодушие командования
эскадрильи к судьбе летчика. Но я все же сделал шаг вперед и доложил:
"Лейтенант Голубев после лечения прибыл для прохождения дальнейшей
службы".
Меня отправили в санчасть. Впервые с начала войны появилось много
совершенно свободного времени. Я лежал и вспоминал детство - ведь в
нескольких километрах отсюда живут мои родители. Там, в Старой Ладоге,
я решил стать летчиком...
Летом 1919 года километрах в шести от нашей деревни расположился
отряд красных летчиков. Летали они на стареньких "Ньюпорах". Однажды
один из самолетов пролетел над крышами, а потом начал кружить над
дальним ржаным полем. Ребятня по прямой через болото, чтобы побыстрее,
побежала за ним. Вдруг впереди раздался треск - "Ньюпор" врезался в
землю. Мальчишки мигом оказались рядом. В обломках машины я увидел
окровавленного летчика. Тот открыл глаза и проговорил:
- Что, курчавый, плохо я выгляжу? - и потерял сознание.
Кто постарше, побежал на аэродром, а я остался с летчиком. Все
думал: почему птицы летают и не падают, а самолет - такая большая
птица - упал? Было мне тогда чуть меньше семи лет.
До осени, пока не пошел в школу, я каждый день через болото ходил
на аэродром. Смотрел, как летчики в кожаных куртках, крагах, шлемах и
больших очках взлетают, кружат над полем, садятся. Один из них помог
мне смастерить самолетик. Потом я начал строить их сам.
- Пора настоящий мотор делать, - сказал мне однажды летчик.
- Настоящий?
- Ну да. - И летчик, улыбаясь, протянул мне резинку. - Вот тебе и
мотор.
Эту модель строили вместе. Запускали тоже вместе. Пролетала модель
всего метров десять. Но и этого оказалось достаточно, чтобы мальчишка,
еще не переступивший порога школы, решил обязательно стать летчиком.
Осенью пилоты покинули полевой аэродром, улетели на зимнюю базу в
Петроград. Произошла перемена и в моей жизни. Я пошел учиться в
трехлетку, находившуюся в деревне Ивановский Остров. На следующий год
летчики почему-то не прилетели, но не проходило недели, чтобы у меня
не появилась новая модель. Я забирался на верхушки деревьев, на Олегов
курган и запускал их. Они гибли, я плакал от обиды и строил новые. Как
нужна была мальчишке помощь летчиков! Но что делать - они не прилетали
и на второй, и на третий год, и приходилось до всего доходить самому,
детским своим умом.
Редко у кого из деревенских мальчишек не было прозвища. Одного
называли Казак - он носился на палке, как на коне, и размахивал второй
палкой, словно саблей. Другого окрестили Пузырем - за пристрастие
пускать пузыри. Меня же все называли Летчиком, и я этим очень
гордился.
Позади трехлетка, законченная с похвальной грамотой. По тем
временам на селе - академик. Братья дальше не учились, а меня отец
отдал в староладожскую школу, где я закончил четвертый и пятый классы,
особенно отличившись в точных науках. Год работал по хозяйству, а как
только в Старой Ладоге открыли шестой и седьмой классы, опять пошел
учиться. В 1928 году окончил школу, вступил в комсомол.
- Дальше, сынок, учиться негде, - сказал отец, - теперь трудись на
земле, ты - моя смена.
К сельскому труду я привык с детства, но мечта о небе все время
тревожила душу. В свободное время продолжал приходить в школу - учил
ребят строить модели самолетов, читал все, что находил про авиацию, но
все сильнее чувствовал, что не хватает специальных знаний.
В августе 1930 года, вопреки желанию родителей, я поехал в
Ленинград. Нашел авиационную школу. Конечно, не приняли: курсантами в
ту пору брали парней, прошедших службу в армии или на флоте, а искать
какую-то работу и быть обузой семье старшего брата, проживавшего в
Ленинграде, не захотел и собрался домой.
Денег на обратную дорогу не было. Пошел на вокзал. Хотел залезть в
вагон "зайцем", но раздумал. Подошел к кондуктору товарного состава,
сказал все как есть. Старик насупился сперва, а потом сжалился:
- До Мги довезу, а там мы меняемся. Дальше сменщика надо просить...
Холодный ночном ветер пронизывал насквозь. На открытой тормозной
площадке в своем драном пи...
