Валерий Брумель, Александр Лапшин. Не измени себе
страница №2
...тепенно у меня возникло ощущение, что эту девушку я в чем-топредал.
Я съездил в областной центр и привез с собой еще два мешка
медицинской литературы. Покупал я без разбора - что попадалось. Я
знал: все будет нужно, все пригодится.
Однажды в одной из книг я набрел на пластические операции.
Внимание мое заострилось на такой детали: человеческое лицо - место
самых эластичных тканей на нашем теле. И сразу возникла идея -
использовать это свойство.
Для начала я взял лист бумаги, нарисовал в натуральную величину
овал лица, нос, губы, вырезал ножницами и получил своеобразные
выкройки для будущей операции.
На другой день я явился к Тане, снял размеры всех частей ее лица
и смастерил еще около пятидесяти выкроек.
Перед операцией я сказал Тане:
- Ничего подобного делать мне не приходилось. Так что решайте
сами. Полной гарантии на успех дать не могу.
Таня моментально согласилась. Она сказала, что хуже, чем есть,
уже не будет.
Я продержал ее около часа под наркозом и сделал все, как задумал.
От крыльев носа на обеих, щеках вырезал два треугольника. Вывернув их
наружу слизистой оболочкой, соединил концы вместе и, образовав губу,
скрепил ее конским волосом. Натянув ткань обратно к крыльям носа и к
углам рта, я использовал ее эластичность.
Через неделю подошла пора извлекать из швов конский волос. Лица
девушке я пока не показывал. А через десять дней поднес ей зеркало.
Таня долго плакала. Она оказалась почти красивой... Спустя
полгода Таня вышла замуж, родила троих детей.
Такую победу над человеческим несчастьем я еще никогда не
одерживал. При других заболеваниях выздоровление людей происходило
поэтапно и потому незаметно. Исцеление Тани помогло мне понять, что я
не бездарен.
Работы по-прежнему было невпроворот. Домой я, как правило,
добирался к одиннадцати-двенадцати ночи. В избе меня ждала пустота. Ни
еды, ни близкого человека. На скотном дворе, недоеная, беспрерывно
мычала моя бедная корова. Я брал ведро и шел доить. Потом выпивал
около двух литров парного молока и, точно убитый, валился в постель.
Высыпаться никогда не удавалось. Среди ночи ко мне стучались в
окно и звали на помощь: кого-то придавило трактором, кто-то обварился,
кому-то проломили череп, с кем-то случился сердечный приступ. Сонный,
я садился в свои розвальни и отправлялся на встречу с очередным
несчастьем...
Думаю, вряд ли я выдержал бы тогда такой напор человеческих бед,
если бы не знал, что людям в данный момент, кроме как на меня, не на
кого надеяться. Другого врача просто не существовало.
После истории с Таней меня завалили заказами на носы. Я их
выправил и переделал штук двенадцать. Одни хотели жениться, другие
выйти замуж, третьи переживали за своих детей, четвертые мучились
оттого, что не смели пройтись со своей женой даже по деревенской
улице.
Постепенно я приобрел известность не только в районе, но и в
области. Мне это льстило, однако хлопот в связи с этим лишь
прибавилось. Меня стали вызывать за сотню и более километров от
Дятловки. Больные прибывали из областного центра, а однажды привезли
больного даже из Оренбурга.
Это был тракторист-передовик. Его доставил секретарь райкома
партии. Механизатор походил на скелет, обтянутый кожей. Цвет лица у
него был пепельный, с коричневым оттенком. Мумия. По какой-то причине
он не мог есть и пить вот уже полтора месяца.
Помимо врачей, тракторист обращался к бабкам-знахаркам. Травы,
настои, коренья, заговоры, отговоры - ничего не помогало. Начнет пить
воду - тут же рвет.
Я его спросил:
- Что было? С чего все началось?
Говорить больной уже затруднялся.
- Работал на полевом стане... Одна женщина дала выпить воды...
Меня вырвало. Сразу... Выпил еще - в животе начались боли... Жуткие...
Вот и все...
- До этого что-нибудь ели?
- Рыбу... Ну да, рыбу. Карась...
- Она была свежая?
- Пахла... Чуть... Я есть хотел...
- Сколько времени прошло после еды, когда выпили воды?
- Часа два... Может, три...
Все объяснилось довольно легко. Произошло отравление. Обычно оно
наступает спустя два-три часа. Суть странного заболевания тракториста
состояла в том, что токсикоз совпал с приемом воды. У него мгновенно
возник условно-рефлекторный момент.
Тогда, да и потом, я не раз поражался, как мало врачи знали, а
главное - не хотели верить в природу заболеваний, связанных с
приобретением новых условных рефлексов. Ведь на это уже давным-давно
указывал академик Павлов.
Больного пичкали таблетками, делали уколы, а нужно было просто
ликвидировать установившуюся реакцию организма, которая действовала
ему во вред.
С трактористом я провел несколько сеансов гипноза. Поначалу
заставлял его подолгу спать. Помимо того что пациент не ел и не пил,
сна он лишился тоже. Необходимо было хоть как-то привести в порядок
его измотанную нервную систему. Затем я стал разрушать губительный
рефлекс путем внушения.
Через месяц он набрал почти прежний вес.
Еще с одним случаем я столкнулся в соседнем областном центре.
Меня вызвали туда для консультации.
Больной оказалась девушка двадцати лет. Тоже неукротимая рвота,
рези в животе. Худела буквально на глазах. Все решили, что у нее
непроходимость кишечника на почве злокачественной опухоли. Девушку
передали онкологам. Прооперировали. Опухоли не обнаружили. Но рвота и
боли продолжались. Собрали консилиум. После долгих дебатов решили, что
опухоль все-таки существует. Больной предложили оперироваться во
второй раз. Она была согласна на все.
Я сообразил, что болезнь девушки примерно того же рода, что и у
тракториста. На этот счет у меня уже существовали свои примеры. Не
биологичность, а антибиологичность ее заболевания побудила меня
изыскать иной способ лечения. Первое, что натолкнуло меня на эту
мысль, были медикаменты больной, которыми она заполнила всю тумбочку.
Заключение я вынес такое:
- Никакой опухоли нет, лечить надо гипнотерапией.
- Да вы что? - ответили мне. - Взгляните на ее показатели!
Лейкоциты, роэ, температура. Несерьезно, товарищ Калинников! Налицо
органическое заболевание, а вы с каким-то гипнозом!
- И все-таки... Давайте попробуем?
Спустя пять сеансов рвота прекратилась, через три недели девушка
набрала восемнадцать килограммов.
В этот день я крепко выпил, ходил по избе и кричал:
- Капут проклятому Гитлеру! Капут фашизму! Капут на вечные
времена.
Стоял май 1945 года.
Спустя месяц я вздохнул свободнее: в Дятловку прислали еще двух
врачей. Меня послали в Новосибирск на курсы повышения квалификации.
За две недели я перечитал в городской библиотеке гору новых книг
по медицине. Особенно увлекла меня область травматологии. В ней я
обнаружил массу неизведанного для себя.
Возвращаясь обратно, я женился. Произошло это крайне просто. Мой
товарищ по курсам сказал:
- Ну что ты опять поедешь домой бобылем? В избе пусто,
единственная живая душа у тебя - корова. А тут посмотри какая девушка!
Я поглядел. "А что? Скромная, неглупая. А потом - мне и искать-то
некогда, ухаживать я не умею. А здесь - пожалуйста: сразу и жена, и
еще одного врача к себе заполучу!"
Девушку звали Ира. Она училась на курсах, готовилась стать
педиатром. Своим делом она вроде интересовалась всерьез. Когда я
сделал ей предложение, Ира согласилась.
За день до отъезда мы расписались и отправились в Дятловку.
Я лежал на второй полке вагона и строил планы нашей будущей
жизни. В избе жена теперь наведет порядок, корова недоенной стоять не
будет, кончится моя сухомятка. Иру, чтобы не уставала, я устрою в
поликлинике на полставки. Потом она родит мне сына, которого я выучу
на врача. Затем дочь - она тоже пойдет в медицину. Им уже не нужно
будет доставать, как мне, книги - к тому времени они заполнят всю избу
и сарай. Наконец, детям не помешает и мой опыт. В общем, все выходило
так, что из них должны были получиться неплохие врачи...
Жены в купе не было. Я слез с полки и прошел в конец коридора.
Отворив дверь в тамбур, я увидел Иру с каким-то солдатом. Они
целовались...
Никто из них не успел обернуться - так быстро я прошел в другой
вагон... Тупо постояв в соседнем тамбуре, я вернулся обратно... Жены
там уже не было - курил только один солдат...
Я возвратился в купе - она сидела за столиком и что-то читала.
Ничего не сказав ей, я снова взобрался на полку и, отвернувшись к
стене, замер. Я пытался и не мог ничего осознать. Все мои внутренности
и мозги как бы в один миг замерзли. Ничто во мне не хотело шевелиться.
Ни чувства, ни мысли...
Потом меня вдруг начал колотить нервный озноб. Мелкий, противный
- как после сильного перепоя... Затем это состояние так же неожиданно
прошло, я сразу подумал:
"Не говорить... Пока ничего не говорить..."
В каком-то нереальном полусне я недвижимо пролежал около часа...
И вдруг услышал шелест. Это был шелест ее платья - жена опять
осторожно встала.
Я затаился, как затравленный зверь. Спиной я почувствовал, как
она всматривается в меня - сплю я или нет?..
Потом опять вышла...
Я заставил себя полежать еще минут пять... Затем снова слез с
полки и, быстро прошагав коридором, теперь уже резко, дернул на себя
дверь тамбура.
Они опять целовались... Увидев меня, оба застыли... Солдату я
сказал:
- Выйдите отсюда...
Он сразу послушался и исчез. Я шагнул к жене... У меня аритмично
колотилось сердце. Под моим взглядом она присела на корточки и
прикрыла голову двумя руками...
И вдруг я понял: не надо ее бить - я все уже пережил, не надо.
Вернувшись в купе, я собрал ее вещи. Через полчаса она вернулась,
молча села рядом. Я сказал ей:
- Сойди с поезда, где тебе удобнее.
Она замотала головой и опять заплакала.
В конце концов Ира все-таки очутилась у меня дома. Впустил я ее
по самой простой причине: ей некуда было деваться.
Она прожила в Дятловке десять дней. За это время я не сказал ей
ни одного слова. Наконец она поняла, что ничего не изменится,
попросила у меня на дорогу денег и уехала.
Вернувшись через год и пять месяцев, бывшая жена привезла мне
восьмимесячную девочку Машу. Ира объявила, что это моя дочь и что
возиться с ней она больше не намерена, так как снова выходит замуж. И
в тот же день укатила обратно.
К этому времени я перевез в Дятловку мать, трех братьев и двух
сестер. Теперь прибавилась дочь.
Странно, но я сразу почувствовал себя отцом. Удивительно, но это
так. И - слава богу.
Болезни не иссякали - как сама жизнь...
Однажды ночью, уставший больше обычного, я возвращался на своей
телеге домой. Кругом не было ни души, ни звука. Я подумал:
"Как все обманчиво... Каждую секунду в природе кто-то умирает или
заболевает, а мы этого не чувствуем... Ведь постоянно идет война!
Людей все время бомбардирует смерть. Против нее не протестуют в
газетах, на митингах, по радио, а между тем, самые кровавые бойни
крестоносцев, инквизиция и даже Гитлер - ничто по сравнению с
будничной войной смерти, которая не прекращается на протяжении
тысячелетий. Как с этим справиться?.. Видимо, никак... Тогда зачем
я?.. Чтобы, как Сизиф, бессмысленно вкатывать камень в гору?.."
Рано утром я отправился по очередному вызову. Только-только из-за
края земли поднялось наше светило. Задул теплый свежий ветер, вовсю
засвиристели птицы. Я ехал к мальчику, у которого начался острый
понос...
И вдруг я обрадовался... Себе... Что есть я! Что, как я,
существуют еще тысячи людей, которые сейчас тоже к кому-то едут. На
помощь...
БУСЛАЕВ
Стоял сентябрь. Непривычно солнечный, яркий, итальянский. Странно
- одно сознание, что я в Италии, придавало всему окружающему совсем
иную окраску: воздух казался неестественно прозрачным, облака изящнее,
море голубее. Это было какое-то ощущение чуда.
Еще в самолете переводчик нашей команды зачитал выдержки из
итальянских газет, касающиеся Олимпиады, в частности, несколько
прогнозов, связанных с предстоящими состязаниями по прыжкам в высоту.
Всюду пестрели фотографии Ника Джемса. Журналисты писали: "Русским
понадобится еще много лет, чтобы отобрать у американцев пальму
первенства в этом виде". Сам Ник Джемс высказывался еще хлеще: "В Рим
я прилетел для того, чтобы получить давно причитавшуюся мне золотую
медаль олимпийского чемпиона".
Скачков поинтересовался:
- Что ты об этом думаешь?
- Ничего, - ответил я. - Посмотрим.
В Риме мне все нравилось. Дома, люди, улицы, легковые машины,
даже крошечный магазинчик, который привлекал к себе внимание тем, что
беспрерывно выпускал из окна наружу цветные мыльные кудри. Но более
всего меня возбуждала мысль, что я смогу разговаривать с самими
итальянцами. И не только с ними: я знал, что в Риме будет полно
иностранцев, и прихватил с собой три разговорника - английский,
французский, итальянский. Как только нас разместили в одном из
коттеджей олимпийской деревни, я, наскоро умывшись, сразу направился в
город.
- Куда? - остановил меня Скачков.
- В Рим!
- Еще успеешь, - сказал он. - Завтра будет экскурсия, осмотришь
вместе со всеми.
- Нет, - не согласился я, - до завтра я не вытерплю. А потом, я
вообще не люблю с толпой ходить!
Скачков заключил:
- Если так не терпится - езжай. Только через четыре часа должен
быть на месте. Состоится общее собрание команды.
В Рим я прикатил на автобусе.
Оказалось, что без подготовки общаться по разговорнику
невозможно. Люди куда-то торопятся, а тебе подолгу надо отыскивать то
или иное слово. Все мои попытки заговорить или что-либо узнать
заканчивались тем, что итальянцы вежливо улыбались мне, с сожалением
разводили руками и шли дальше.
- Колизей? - спрашивал я. - Где у вас тут Колизей?
Мне куда-то показывали и что-то говорили.
- Автобус? Какой автобус? Цифра! - я протягивал блокнот. -
Напишите номер!
После долгих колебаний я решился сесть в такси. Решился, потому
что не представлял, сколько надо заплатить, чтобы доехать до Колизея.
У меня была всего тысяча лир. Эти деньги нам выдали сразу же по
приезде в Италию на мелкие расходы.
Очутившись в машине, я произнес единственную итальянскую фразу,
которую знал без разговорника:
- Грацио, синьор, Колизей! - И представился: - Рус! СССР.
Таксист широко улыбнулся и кивнул. Затем спросил:
- Рус - коммунист?
- Нон, - ответил я. - Пока нон!
Некоторое время проехав молча, шофер сказал:
- Рус - карашо!
Он рассмеялся.
Я вдруг почувствовал, что способен объясниться даже с китайцем -
столько во мне было желания разговаривать.
- Спорт! - принялся я выкладывать шоферу. - Я - Олимпийские игры.
Спорт. Компрене?
Он закивал.
- Прыг, прыг! Нет, это вам не понять... Бег! - Я изобразил его,
сидя на месте. - Потом - пум! - и показал на пальцах, как перелетаю
через планку. - Ясно?
- Си, си! - обрадованно понял водитель. И произнес: - Ник Джемс!
- Точно! - воскликнул я. - А я Буслаев! - И вдруг похвастался: -
Ника Джемса я пиф-паф!
- О-о! - почтительно протянул таксист. Затем переспросил: -
Буслай?
- Буслаев! - И по слогам повторил: - Бу-сла-ев!
Водитель извиняюще пожал плечами, показав, что никогда не слышал
такой фамилии.
Мне стало неловко за свое хвастовство. Оно вырвалось само собой -
я вовсе не собирался обыгрывать Ника Джемса. Было еще рано...
Глянув на счетчик, я забеспокоился. Там нащелкало уже 540 лир.
- Колизей? - спросил я. - Скоро?
Шофер что-то ответил, я не понял. Я вдруг испугался, что не смогу
вовремя вернуться на собрание - у меня не останется денег на обратную
дорогу. Я решил ждать до 650 лир. Если до этого времени такси не
подъедет к Колизею, мне придется выйти и возвращаться в олимпийскую
деревню на автобусе. Цена билета на этот вид транспорта колебалась в
пределах 150- 200 лир. Я напряженно смолк и стал искоса наблюдать за
счетчиком.
Выбило 650, потом 655, 670... Автомобиль продолжал спокойно
ехать, а я все молчал, потому что не мог придумать причину, которой бы
оправдал свою неожиданную остановку. Меня сковала идиотская
стеснительность. Не вообще, а именно перед иностранцем. Что он обо мне
подумает?
- Стоп! - наконец выкрикнул я.
Водитель тут же затормозил. На счетчике значилось ровно 700 лир.
- Магазэн! - показал я таксисту на витрину. - Мне надо в магазэн!
А в Колизей я пешком... - И показал пальцами, как дойду на, своих
двоих.
- О-о! - покачал головой шофер. Лицом он изобразил, что до
Колизея еще довольно далековато.
"Черт! - выругался я про себя. - Только зря деньги потратил!"
- Чао! - улыбнулся я итальянцу. - Аравидерчи!
И, отсчитав ему нужную сумму, вылез из машины.
Отыскивая дорогу обратно, я поначалу заехал в противоположную
сторону от олимпийской деревни. Расспрашивая людей, я долго плутал по
городу, пока наконец не сел на нужный мне автобус...
На собрание команды я явился, когда оно уже заканчивалось.
Вечером меня вызвал к себе руководитель команды Кислов.
- Чтобы в первый и последний раз!
Я спросил:
- Что именно?
- Отлучаться самостоятельно!
- Я думал, вы по поводу моего опоздания...
- Это тоже, - оборвал меня он. И раздраженно прибавил: - Прыткий
какой!
За три дня до начала состязаний наши и американские тренеры
договорились провести совместную тренировку. На стадионе "Аквачитозе"
я впервые увидел живого Ника Джемса. Мощный, стройный, ростом 198
сантиметров - он был воплощением идеального атлета. Поражала его
растянутость: во время разминки, придерживаясь за штангу футбольных
ворот, Ник Джемс, не отрывая правой ноги от земли, легко доставал
носком левой до самой перекладины. Я мог это делать лишь с подскока...
В общем, у меня тотчас исчезло желание переодеваться и прыгать с
ним в одном секторе. У Глухова и Габидзе оно, видимо, пропало тоже.
Скачков мигом почувствовал это.
- Ну что? - спросил он. - Попрыгаем или пока просто посмотрим?
Никто ему не ответил.
- Посмотрим, - решил за нас наш наставник. - Себя мы знаем, а у
него, может, чему и поучимся.
Неподалеку от сектора мы присели на скамейку и, наблюдая за Ником
Джемсом, время от времени щелкали фотоаппаратами. К нам подошел
американский тренер, о чем-то спросил Скачкова и, с огорчением покачав
головой, удалился.
- Что он хотел?
- Интересовался, почему не тренируемся, - ответил Скачков. - Я
сказал, что после дороги мы еще не пришли в себя. Начнем, мол, завтра.
В этот день мы стали свидетелями фантастической тренировки Ника
Джемса. Начал он с 205. Эту высоту американец перелетел с огромным
запасом. Затем 210. Перед прыжком Ник Джемс чуть постоял, улыбнулся и
- раз! Потом так же без малейшего напряжения - 212, 214, 215. Такие
высоты на своих обыденных тренировках нам и не снились. Я, Глухов и
Габидзе сидели подавленные. Скачков сказал:
- Ничего, ребята, ему же хуже!
- Почему?
- Отнимите мне голову, если уже сегодня он не все из себя
выстрелил! Эта показуха ему дорого обойдется. На соревнованиях
дохленький будет, вот увидите!
Мы ему не поверили.
На другой день (уже на своей тренировке) мы тоже принялись
поднимать планку. Когда дошли до 205, Скачков решительно сбросил ее на
землю.
- Все! Больше не дам!
И оказался прав. Но об этом позже...
Во второй половине дня я опять отправился в Рим. Мне удалось
осмотреть Колизей, собор Святого Петра, пробежать по галереям
Ватикана, увидеть множество памятников. Рим удивил меня как огромная,
веками наслаиваемая глыба деяний всех прошлых поколений. Ничто,
оказывается, не умерло. Все жило. Притом и в прошлом, и в настоящем, и
в будущем. В Риме мне показалось, что времени вообще нет. Секунды,
часы, минуты - это одна условность.
Вечером в газетах написали:
"...в присутствии русских прыгунов Ник Джемс провел великолепную
тренировку и положил их на обе лопатки в моральном отношении.
Советские прыгуны в панике".
Психологическая атака нашего основного соперника продолжалась.
Через день начались отборочные состязания. Контрольный норматив
равнялся двум метрам.
В финал вышли 15 человек. В их числе вся наша команда и, конечно,
Ник Джемс.
Основные состязания начались с высоты 203. Накануне Скачков мне
посоветовал:
- Участников много, пока до настоящих высот доберешься, можешь
перегореть. Возьми какую-нибудь книгу и читай.
Я его послушал и прихватил на соревнования легкий детектив.
203 я взял с первой попытки. Отошел под тент и раскрыл книжку.
Когда отпрыгали остальные 14 прыгунов, прошло минут двадцать.
Установили 206. Я вновь без труда перелетел через планку и опять
углубился в детектив.
"Действительно, здорово! Не нервничаю, понапрасну сил не трачу,
даже не вижу своих соперников".
Через полчаса планку подняли на 209. Я автоматически совершил
серию необходимых движений, разбежался и вдруг сбил. Я даже не
поверил. "Нелепость какая-то!" Возвращаясь под тент, увидел на трибуне
вскочившего Скачкова. Он энергично крутил у виска пальцам и кричал:
- Книга! Брось к чертовой матери!
Кто-то из судей сделал ему замечание.
"То читай, то не читай! С толку только сбивает!"
Назло Скачкову я демонстративно открыл книгу. Однако читать уже
не мог. Краем глаза заметил, что все мои соперники преодолели 209 с
первой попытки.
Неожиданно ко мне приблизился Габидзе.
- Ты что пижонишь? Ты ж из ритма вылетел. И остыл. Разминайся!
Я отложил книгу, встал, сделал несколько приседаний и вновь
направился к точке разбега.
Опять! Рейка со звоном грохнулась на землю.
Меня парализовал страх. Панический и бессильный - словно прямо в
лоб мне наставили заряженное ружье.
Ко мне подошел Габидзе.
- Разогрейся! - сказал он. - До пота!
Я машинально кивнул и стал рассеянно делать какие-то упражнения.
Я находился под гипнозом надвигающегося краха.
"Конец! Позор! Привезли на Олимпиаду, как будущую надежду - и
только 206... Все!"
И вдруг во мне начала оживать злость. На свое хвастовство,
никчемность, наконец, на сам страх.
Представ перед планкой в третий раз, я разъяренно разбежался,
сильно оттолкнулся и взлетел точно пушинка.
Сразу же я подошел к Габидзе и сказал:
- Спасибо.
Он ответил:
- Молодец. Из тебя толк будет.
Это были его первые теплые слова за все время нашего знакомства.
Необычно для грузина, Габидзе всегда выглядел замкнутым, колючим.
Его интересовали только прыжки. Скупой на слова, он не обладал ни
особой силой, ни ростом. Единственным козырем Габидзе была техника.
"Технарь" - так его и звали в команде. Постоянно на чем-то
сосредоточенный, он ни с кем не дружил, поэтому никто никогда не знал,
что у него на уме...
212 Габидзе взял с первой попытки. Ник Джемс - тоже. Я и Глухов -
со второй. Все остальные прыгуны на этой высоте выбыли.
Установили 2 метра 14 сантиметров.
Я, Габидзе и Глухов воспрянули духом и разом ощутили незримое
единство: нас трое, а противник один - американец Ник Джемс.
Габидзе указал нам на переполненные трибуны:
- Они болеют за Ника, надо их сломать. Если это удастся -
сломается он.
Первым к новой высоте понесся Джемс. Стремительно и одновременно
легко он чуть ли не полетел над землей. И вдруг в самый последний
момент задел рейку носком левой ноги. Она звонко брякнулась. Стадион
ахнул и заволновался.
Американец был настолько убежден в победе, что просто не поверил
в свою неудачу. Возбужденный досадной случайностью, он тут же побежал
обратно. По пути его задержали судьи, разъясняя, что нужно дождаться
своей очереди. Ник горячо размахивал руками и не соглашался.
А в начале разбега, уже готовый к прыжку, стоял Габидзе. Он
нервно подергивал усиками и ждал, когда американец успокоится. Он
мешал ему сосредоточиться.
Глядя на Ника Джемса, я почувствовал в его поведении "прокол".
Обнаружилось, что он не такой уж стойкий, как казался.
С большим трудом судьям наконец удалось увести американца из
сектора.
Габидзе от негодования кипел. Это была его самая ответственная
попытка. Его лучший результат равнялся 212, а сейчас стояло 214. И
вдруг такой хаос!
После сигнальной отмашки Габидзе свирепо ринулся вперед и
неожиданно для всех преодолел высоту с первой попытки. Публика
притихла. Ощутились ее недоумение, растерянность...
После успеха Габидзе у меня возникло неприятное чувство
отстающего. Теоретически его догнать еще можно, но только догнать, а
не победить. Он был единственным, кто ни одной попытки не испортил.
Мне, Глухову, Нику Джемсу еще предстояло нервничать, напрягаться, но
даже в случае успеха мы все равно оставались позади. По попыткам
Габидзе стал лидером состязания.
Я вновь предстал перед планкой. Во мне было только одно желание -
жгучее, нарастающее - победить! Изо всей силы помчавшись вперед, я
грубо свалил рейку коленом.
Побежал Глухов - то же самое.
На вторую попытку вышел Ник Джемс. Отвернувшись от планки, он
вдруг вытянул из-под майки золотой крестик, что висел у него на груди,
и на глазах десятков тысяч зрителей стал молиться. Затем сразу
рванулся вперед. Но уже как-то суетливо, напряженно - я мигом заметил
это. С явным усилием он все же оказался по другую сторону рейки.
Выскочив из ямы, американец радостно воздел руки и принялся
подскакивать, как будто он перепрыгнул не 214, а установил мировой
рекорд.
Публика ему зааплодировала, но уже вяло.
В третий раз перед планкой встал я.
"Техника, - вспомнил я уроки Скачкова. - Когда стоишь перед
высотой - любой! - думай об элементах прыжка. Подробно, неторопливо -
только о них! Судьи, зрители, сама победа - ничто не должно
существовать. Отречься! На минуту, на две - отречься от всего, чтобы
все завоевать".
Рейку мне удалось перелететь как из пушки - по заранее заданной
траектории. Ту же высоту преодолел и Глухов.
Прошло пять с половиной часов тяжкой борьбы - ни один из моих
основных соперников еще не выбыл из состязания.
Планку подняли на 2 метра 16 сантиметров. На стадионе понемногу
стало темнеть. Было заметно, что все устали. У меня же оставался еще
"вагон" силы. Тогда я сказал себе:
"Победить должен я! Я, и никто другой! Ник - почти сломался.
Скачков оказался прав - он все выстрелил из себя на последней
тренировке. Глухов на этой высоте мне не соперник. Габидзе - тоже.
Второго чуда с ним не произойдет. Остаюсь я! Именно я в свои
восемнадцать лет должен выиграть эту Олимпиаду! "
Зачем я сказал себе эту последнюю фразу? Если бы я не произнес
ее, у меня не сперло бы проклятое дыхание, я не затрепетал бы глубокой
дрожью...
К первой попытке направился Ник Джемс. На этот раз он решил не
доставать крестик, а разом побежал, мощно оттолкнулся, но в последний
момент дрогнул и уже в полете как-то парализовался. На песок он упал
вместе с планкой. Американец бешено ударил возле себя кулаком и пулей
выскочил из ямы.
Побежал Габидзе. Собранно, хладнокровно, продуманно. И случилось
второе чудо! Рейку он "облизал" на одной технике. После того как
Габидзе рухнул вниз, рейка мелко затряслась. Он замер в неудобной позе
и несколько секунд буквально гипнотизировал ее глазами. Планка
осталась на месте.
Стадион разразился оглушительными аплодисментами.
Опыт! Огромный соревновательный опыт помог Габидзе сохранить и
предельно мобилизовать свои силы для решающего прыжка. Я же, кроме
техники и эмоций, пока еще ничего не имел.
Представ, в свою очередь, перед этой же высотой, я стал
повторять:
"Должен! Должен, должен!"
Мне это не удалось. Глухову - тоже.
Ник Джемс точь-в-точь скопировал свой первый прыжок. На этот раз
он обхватил руками голову и побежал прочь от сбитой планки. Габидзе
совсем добил его своим прыжком.
Нам сразу полегчало - американец отпал как соперник.
Я вновь встал в начале разбега.
"Разбег на всей ступне, - напомнил я себе. - Плечи вперед,
натянуть маховую ногу, толчок до последнего пальца... До последнего!"
Я помчался к рейке - оказался по другую сторону. Как гром услышал
бурные аплодисменты.
Глухову эта высота не покорилась.
Когда к планке в последний раз побежал Ник Джемс, было такое
впечатление, что он уже вообще не хочет прыгать. Рейку американец
свалил всем корпусом. Публика пронзительно засвистела и заулюлюкала...
Выиграли! Мы - именно мы - отобрали у американцев пальму
первенства в прыжках в высоту, которую они удерживали на всех
Олимпиадах! Стоя нам аплодировал весь стадион.
И вдруг сразу же возникло ощущение страшной усталости. На
стадионе почти стемнело, но прожектора почему-то не зажигали.
Следующую высоту - 218 - мы сбили в густых сумерках. Планка еле-еле
угадывалась на расстоянии.
Перед второй попыткой вспыхнуло наконец освещение. Тотчас все
переменилось - словно мы перешли в незнакомый сектор, к которому надо
заново приспосабливаться.
Остальные прыжки нам тоже не удались.
Габидзе выиграл золотую медаль олимпийского чемпиона по попыткам.
КАЛИННИКОВ
Газеты и радио сообщили: материальный ущерб, нанесенный нашей
стране войной, составил около 2 триллионов 600 миллиардов рублей.
Лично у меня подобная цифра в голове не укладывалась.
Медики не менее активно, чем шахтеры Донбасса или строители
Днепрогэса, принялись восстанавливать главные потери государства -
трудоспособность людей, пострадавших на фронте.
С каждым днем меня стало все более раздражать слепое следование
некоторых врачей старым методам лечения. Особенно этим грешили в
области травматологии. Здесь, как и прежде, главенствовал гипс, почти
на все случаи. В гипсе больные лежали от полутора месяцев до двух лет,
а иногда и больше. Попутно они приобретали еще несколько заболеваний:
контрактуру суставов, пролежни, колиты, гастриты, мышечную атрофию,
нервную депрессию. При этом давно было известно, что в гипсе кость
срастается плохо, неохотно и зачастую неправильно. По этой причине
больных нередко оперировали по второму и третьему разу. И все-таки
гипс находился в травматологии почти на положении бога, которому
поклонялись вот уже более двух тысяч лет. Ведь основателем принципа
гипсовой повязки являлся еще Гиппократ!
Трудно было поверить, чтобы за истекшее время медицина не смогла
найти в этой области что-либо новое - совершенно иные, более
эффективные и надежные способы сращивания костей.
Интуитивно я чувствовал, что в травматологии давно затаилась
перспектива.
На первую мысль в этом направлении меня натолкнула моя корова.
Она собиралась отелиться. Однажды, глядя на ее раздутый живот, я
подумал: "А почему, собственно, кость не может расти так же, как и
ткани? Она твердая, да. Но ведь известно, что это просто другое
состояние все той же живой материи. В других пропорциях, но кости
состоят из тех же веществ, что мышцы и нервы. Притом они выполняют не
только роль каркаса, на котором держится наше тело, но и сами являются
плотью организма. Но если скелет тесно взаимосвязан с тканями, нервами
и мышцами, то, подобно им, он тоже должен регенерировать. Обладать
способностью к росту, как живот коровы!"
По ортопедии и травматологии у меня тотчас появилась гора книг.
Выяснилось, что именно в этой сфере медицина наиболее консервативна.
Ведущие авторитеты утверждали, что человеческая кость к росту не
способна. Она может лишь сращиваться, да и то с большим трудом.
Некоторые доказывали, что даже и подобный процесс ей не под силу. По
их мнению, так называемое сращение являлось лишь видимостью. За счет
сильного сжатия костные отломки всего-навсего механически проникали
друг в друга мельчайшими осколками и поэтому держались.
И вдруг у одного японца, а затем у американца я набрел на более
смелую мысль. Они высказывали догадку, что при определенных
благоприятных условиях человеческая кость все же может расти. Правда,
крайне незначительно.
Я обрадовался - значит, со своей коровой я ничего не
нафантазировал!
Робость моих коллег в отношении своих предсказаний, очевидно,
была вызвана тем, что никто из них не знал, как создать благоприятные
условия, которые способствовали бы росту наших костей. Я не имел об
этом понятия тоже.
Зато окончательно прояснилось другое: гипс подобных условий не
создает. По сотням рентгеновских снимков мне приходилось наблюдать,
что кость в гипсе срастается рывками, через мозоли, которые тотчас
разрушаются от толчков и сотрясений.
Постепенно передо мной начал вырисовываться путь дальнейших
поисков. Шел я по нему примерно так. Гипсовая повязка -
бесперспективна, это уже точно. Образно говоря, она походит на
подушку, в которую завернуты две соединенные палки (отломки костей).
При малейшем движении они испытывают массу колебаний в разных
направлениях: поперечных, вертикальных, круговых, диагональных. Я был
убежден, что именно эти колебания и не позволяют развиваться кости в
должной мере. Они нарушают и затормаживают ее естественные процессы
роста.
Сам собой напрашивался вывод: необходимо создать такое
устройство, в котором отломки костей стояли бы относительно друг друга
намертво и никаким сотрясениям не подвергались.
Как подобное устройство должно выглядеть, на каком принципе
основано - этого я еще не представлял. Однако половина пути была
пройдена - я сумел поставить перед собой конкретную задачу, которую
всегда нелегко сформулировать. После этого мне пришла идея создать
вместо гипса своеобразный аппарат, который бы прочно удерживал костные
отломки даже при ходьбе. Как следствие этого, у меня начали появляться
пособия по слесарному делу. Я стал прикидывать и так и эдак - ничего
не получалось. Я не мог найти подходящих компонентов для будущего
аппарата.
В качестве отломков я использовал распиленное древко лопаты.
Через дерево я пропускал спицы, скреплял их дугами, полудугами,
закручивал гайками - ничего не клеилось. Как только я натягивал одну
спицу, ослабевала другая. И наоборот.
На зарождение и оформление идеи аппарата, на поиски его
конструкции у меня ушло четыре года.
Летом 1949 года меня пригласили в Сургану работать в областной
больнице ординатором хирургического отделения. Я сразу согласился. В
своем поселке я остро нуждался в книгах, в оборудовании, в опытных
специалистах, с которыми можно было бы посоветоваться. Наконец, в
квалифицированных слесарях.
В Дятловке я оставил мать, четырехлетнюю дочь, сестер и брата.
Ежемесячно я высылал им треть своей зарплаты.
Областная больница сняла для меня комнатку на частной квартире.
Там была печка, одно оконце и скрипучие половицы. Зато хозяйка, тетя
Дуся, оказалась женщиной доброй и терпеливой. Ее не раздражал ворох
книг, масса железного хлама для аппарата, наконец, постоянные удары
молотка и жужжание дрели...
Спустя полгода по приезде в Сургану я снова женился. Варю я
встретил в доме отдыха нашей больницы. На вечере самодеятельности я
вышел на сцену, встал возле столика, накрытого скатертью до самого
пола, и, прежде чем начать представление, попросил кого-нибудь из
зрителей одолжить мне шляпу. Естественно, что такой добряк тотчас
нашелся. Шляпа у него была новая, велюровая.
Я положил ее на стол, загородил спиной от публики и, достав из
кармана два яйца, под всеобщий хохот разбил яйца прямо в шляпу.
Владелец ее мигом вскочил - он был единственным в зале, кто не
смеялся.
Под хохот зрителей я предложил ему надеть свой головной убор.
Мужчина попятился. После того как мне удалось отвлечь его внимание, я
ловко нахлобучил ему шляпу до самых ушей. Он инстинктивно сжался и
вдруг с удивлением обнаружил, что она суха. Сняв ее, мужчина показал
публике - там ничего не было.
Мне зааплодировали, потом закричали:
- А яйца? Где яйца?
По моему магическому жесту один из зрителей - это был сторож дома
отдыха - открыл рот и медленно выдул одно яйцо. Второе, опять же к
изумлению публики, обнаружилось в кармане у массовика-затейника.
Начались танцы, Варя пригласила меня на вальс-бостон и не
отпускала от себя весь вечер. Я очень намучился - с танцами у меня
были нелады. Варю это ничуть не смущало - она оказалась бойкой,
веселой хохотушкой.
Женщин я всегда стеснялся, а с ней вдруг почувствовал себя хорошо
и просто. Я с удовольствием выложил ей секрет своего фокуса. Варя
немного разочаровалась и сказала, что теперь никогда не станет
добиваться отгадок, потому что чем все загадочнее, тем интересней...
Оставшиеся полторы недели мы ежедневно встречались. Потом она
сказала:
- А ты, оказывается, неплохой мужик. Я даже согласна выйти за
тебя замуж.
И мы расписались.
Первым делом она переоборудовала мою келью на свой лад: все книги
вынесла в коридор и сложила возле стены. Лопаты и хлам для аппаратов
она затолкала в сарай, сказала:
- Здесь будет твой уголок. В комнате чтоб ничего не разбрасывал!
Затем Варя выскоблила пол, вымыла окно и повесила занавески. Я
смотрел на свою супругу, молодую, ловкую, хозяйственную, и ни в чем не
смел ей возразить.
Постепенно мне пришлось перенести в сарай и книги. Я провел туда
на шнуре лампочку, затем радиоточку (ежедневно я слушал сообщения о
начавшейся войне в Корее), соорудил верстак и вполне сносно мог там
работать. Аппаратом мне удавалось заниматься после работы, до двух, до
трех часов ночи. Неуютно было лишь зимой - во все щели сарая дул
холод.
А в общем я считал себя счастливчиком: любимая работа, любимая
жена, любимая дочь, которую я с согласия Вари перевез в город из
Дятловки. Что еще человеку надо?
Через десять месяцев Варя родила девочку. Назвали мы ее Надеждой.
А спустя еще год Варя начала мрачнеть. Все чаще она повторяла,
что, кроме своих больных и железок, я ничем не интересуюсь, что она
устала от маленьких детей и постоянной нехватки денег (большую часть
зарплаты я тратил на изготовление аппарата), что домой я являюсь
черт-те когда, да и то не в комнату, а в свой сарай, что мои книжки
она когда-нибудь сожжет, что в мое изобретение она не верит - надо
мной уже смеются люди, обзывают не врачом, а слесарем...
С каждым днем ссоры стали все непримиримее. Я пытался
сдерживаться, отмалчиваться, а однажды, не стерпев, сказал:
- Уходи! Не можешь - уходи!
И она вдруг ушла: в тот же день собрала свои пожитки и
переселилась к подругам по общежитию. На руках у меня остались двое
детей.
Девочек я снова отвез в Дятловку к матери. Если бы не она, я не
знаю, что бы делал...
Перед XIX съездом партии меня приняли в члены ВКП(б),
переименованной теперь, в КПСС. В связи с этим, помимо постоянной
работы в больнице, меня назначили еще и дежурным хирургом по области.
По территории наша область превосходила две Италии. В мое
распоряжение предоставили двухместный допотопный самолет, похожий на
таратайку. Передвигался он так же тряско, как и моя прежняя телега.
Вылетал я по самым срочным и тяжелым вызовам. Особенно прибавлялось
хлопот зимой. Кабина у самолета была открытая, летал он низко - пурга,
ледяной ветер, Почти никакой видимости. В такие моменты я с головой
запахивался в тулуп и думал о своем аппарате. Под стрекот мотора мысли
текли глубоко и спокойно.
Как-то, вернувшись из очередного рейса, я сразу же лег спать я
увидел такой сон.
Сначала сплошной мрак... Затем с какой-то верхней точки сквозь
него проступили очертания земли. Пустой, голой, как каменная твердь...
На ней стояла огромная толпа людей. Все они молчали и время от времени
беспокойно поглядывали на небо. И вдруг среди них я заметил себя... Я
находился в самой гуще... Вокруг меня постепенно нарастал какой-то
ропот... С каждой секундой он становился слышнее, взволнованней - я не
мог понять его причины и тоже, как все, принялся озираться... Потом
кто-то резко вскрикнул и указал вверх. Люди подняли лица и в ужасе
замерли: небо неожиданно поплыло, из-за горизонта показалось
неестественно яркое, необычное созвездие. За ним выплыло второе...
третье... четвертое... Люди разом закричали и, сметая друг друга,
помчались. Я упал, закрыл руками голову и не сдвинулся с места. Во мне
сработал рефлекс, приобретенный в реальной жизни - не поддаваться
панике... Затем все смолкло.
Кто-то тронул меня за плечо. Я поднял голову и близко увидел над
собой лицо, и тотчас узнал его: это была женщина, которую я видел во
время бомбежки в Армавире...
Показав жестом, чтобы я поднялся, она улыбнулась мне абсолютно
так же, как и тогда: очень по-женски и чуть извиняюще. Что вот, мол,
исчезают земля, люди, вместо них появляются какие-то несуразные
созвездия, а только все равно вся эта нелепость не имеет никакого
значения. Суть в ином. В том, что мы сейчас понимаем друг друга...
Ведь так же?..
И я снова кивнул ей.
Кивнул, пронзенный несоответствием ее лица, ее улыбки, всего того
несчастья, что нас окружало, и ее собственного... Женщина уходила от
меня на костылях. Одна нога у нее была на много короче другой...
Меня так потрясло это, что я тотчас все придумал. Ясно, четко, во
всех деталях увидел перед собой чертеж...
Я проснулся... По-прежнему стояла ночь. В окно проникал слабый
отсвет луны. Поднявшись, я зажег лампу и принялся шарить по комнате:
мне нужна была новая лопата.
Вспомнив, что только вчера мне пришлось искромсать последнюю, я в
одних трусах кинулся в коридор и постучался к своей хозяйке - тете
Дусе.
- Что?.. - перепуганно закричала она. - Что такое?!
- Это я, тетя Дуся. Я - Степан. Мне очень нужна лопата.
- Какая лопата? Четвертый час ночи!
- Неважно, - ответил я. - Я все придумал.
- Что?
- Со своим аппаратом!
Хозяйка надолго замолчала, наконец облегченно произнесла:
- Бог ты мой, я думала, ты спятил...
Сонная, она вышла в коридор, достала в сенях лопату. Я тотчас
схватил ее, помчался в комнату. Тетя Дуся пришла следом, спросила:
- Что, прямо сейчас делать будешь?
Я кивнул ей...
Суть моего открытия заключалась в следующем: чтобы костные
отломки держались относительно друг друга неподвижно, спицы надо было
пропускать сквозь них не параллельно, а крест-накрест. И крепить их
следовало не дугами, а кольцами. Только тогда аппарат превращался в
единую монолитную конструкцию...
Колец у меня не было, я принялся мастерить их из дуг, скручивая
гайками.
Наблюдая за мной, тетя Дуся посоветовала:
- Ты бы штаны надел.
Когда я облачился в брюки, хозяйка принялась мне помогать. Мы
провозились до утра. Тетя Дуся оказалась женщиной смекалистой - по
ходу работы она надавала мне кучу мелких, но дельных советов.
Наконец аппарат был готов. Отломки в нем чуть-чуть шевелились, но
это уже шло от несовершенства доморощенной "техники". Главное - идея
приняла реальную и наглядную форму. Оставалась доработка отдельных
деталей...
БУСЛАЕВ
После Римской олимпиады вокруг меня установилась приподнятая
атмосфера. Мое имя, фотографии замелькали в газетах, журналах.
Окружающие стали посматривать на меня по-особому.
Однажды на улице я услышал:
- Буслаев... Вон Буслаев!
В течение месяца мне пришлось трижды выступить на радио и дважды
по телевидению.
К сожалению, никто из тех, кто писал обо мне, не упомянул о щах с
солониной, о гастрите, о шести годах напряженной работы, о перебоях в
сердце. Меня подавали эдаким целеустремленным, чуть ли не с рождения
обладающим прыгучестью, волей, кристальными моральными качествами и
даже тактическим умом. Никто не сказал, что в спорт я пришел из-за
слабости и нужды, хотя в беседах с журналистами я не скрывал этого. Но
самое удивительное заключалось в том, что и сам я принялся
рассказывать о себе с чужих слов.
От спортобщества "Буревестник" мне дали однокомнатную квартиру.
Из мебели - один потертый стол, полуразвалившийся стул и скрипучую
тахту. Как и всем прежним обитателям этой квартирки, одежду мне
приходилось складывать на полу, предварительно подстелив развернутую
газету.
Моих знакомых и друзей это мое убогое жилье не смущало. Напротив,
они находили в этой убогости что-то романтическое. А одна заявила так:
"Уникально! Настоящий вызов мещанскому уюту!"
Иногда я задумывался: "Что же изменилось? Ровно год назад я был
тем же самым человеком, что и сейчас. Так же выглядел, думал,
чувствовал - однако ни одна из моих новых подруг не обратила бы на
меня в тот период ни малейшего внимания. А теперь все по-другому".
Скачков жестко предупредил меня:
- Сгоришь, как спичка!
Я мигом все вспомнил: кургузое пальтишко, стоптанные башмаки,
общежитие жиркомбината и свои честолюбивые замыслы. Пора было кончать
заниматься чепухой и возвращаться в прыжковый сектор.
- Куй железо, пока горячо! - добавил наставник. - Ты сейчас на
подъеме.
Я остался один, вымыл в квартире пол и зажил прежней обособленной
жизнью.
Закрепив технику прыжка, я по совету Скачкова вновь приналег на
штангу. Без дополнительной физической силы приступать к штурму
предельных высот было бессмысленно.
В конце ноября я легко стал чемпионом Советского Союза с
результатом два метра двадцать сантиметров. Эту высоту мне удалось
взять с первой попытки. Больше я прыгать не стал. Я чувствовал - не
надо. Пусть останется "голод". Он сейчас необходим. Я не достиг еще
того физического уровня, который позволил бы мне целиком переключиться
на нервную нагрузку. Интуиция подсказывала, что нервы надо беречь про
запас, как самое последнее оружие.
Через месяц усиленных тренировок я ощутил, как меня, словно вода
чашу, начала переполнять энергия. Я шагал по Москве и ловил себя на
желании догнать троллейбус, удержать руками закрывающиеся двери метро
или с двух шагов вдруг перемахнуть какой-нибудь забор. На свой
четвертый этаж я взбегал сразу через шесть ступенек.
Впервые я получал от спорта удовольствие, а не только муку.
Как раз в это время меня пригласили в США. Помимо прыгуна в
высоту, устроители соревнований пригласили бегуна на четыреста метров,
десятиборца, метателя молота и шестовика. Именно в этих видах легкой
атлетики американцы потерпели поражение в Риме.
Я и Скачков четко представляли обстановку, в которой придется
выступать. Утомительный перелет на другой континент, акклиматизация,
семь часов разницы во времени, агрессивно настроенные болельщики,
которые заранее предвкушали момент, когда на их глазах русского начнут
"укладывать на лопатки" - все это было не в мою пользу.
Рекордсменом мира по-прежнему оставался Ник Джемс - 222, однако
меня это не смущало.
Американцы намеревались организовать три матчевые встречи. Первая
должна была состояться через два дня после нашего прилета. Мне явно не
хватало времени, чтобы полностью освоиться в новых условиях.
Оставалось надеяться на дополнительный запас сил, на быструю
врабатываемость организма.
Первый матч состоялся в Нью-Йорке, в зале "Медисон Сквер Гарден".
Огромный легкоатлетический манеж был забит до отказа. Американские
болельщики меня ошеломили: нескончаемый шум, свист, топот, трещотки,
трубы, дудки, гортанные выкрики. Люди курили, в зале висела настоящая
дымовая завеса.
Состязания начались с высоты 203 сантиметра. Взяли ее все пять
человек - Ник Джемс, я и еще три американца. После 209 эти трое
выбыли.
Когда установили 213,5 сантиметра, в зале неожиданно установилась
тишина. Я спросил переводчика:
- Что случилось?
- 213,5 сантиметра, - пояснил он, - по-американски семь футов.
Кто их преодолеет, тот считается великим прыгуном Соединенных Штатов
Америки.
Я вспомнил, что за всю историю легкой атлетики таких прыгунов в
Америке было лишь трое. Включая Ника Джемса.
Эту высоту я взял с первой попытки. Однако зачислять меня в
великие прыгуны публика не торопилась.
Перед следующим прыжком Ника Джемса зрители вдруг стали указывать
на меня пальцами и что-то выкрикивать. Я опять обратился к
переводчику:
- Что они от него хотят?
- Они требуют: "Возьми его, возьми!"
Скажу откровенно: меня это задело.
Высоту 215 я перелетел с первого захода. Мой соперник не
отставал. Наблюдая за ним, я подметил, что в его поведении уже
отсутствовала прежняя небрежность победителя, напротив - американец
держался скромно, он предельно настроился на выигрыш. Он очень хотел
победы именно в этой встрече. Во-первых, ему надо было оправдаться
перед публикой за поражение в Риме и восстановить свой престиж,
во-вторых, этот день совпадал с его днем рождения и Ник решил сам себе
сделать подарок.
Я не менее соперника сознавал ответственность первого поединка.
Было ясно: если сегодня мне удастся вырвать победу, две оставшиеся
встречи пройдут легче. У Ника появятся первые "бациллы" смирения
передо мной, как перед неоднократным победителем. То есть поражение на
Олимпийских играх ему уже не покажется случайным.
После того как Ник перепрыгнул 217, к нему подбежали, стали
целовать, поздравлять - словно меня уже не существовало. Сам
американец слабыми жестами показывал, что, мол, еще рано, но все же
охотно пожимал протянутые руки.
Я понимал, что публика давит на мою психику.
Электрическое табло напомнило, что настала моя очередь.
Я встал спиной к планке и, пытаясь собраться, несколько раз
глубоко набрал грудью воздух. Наконец резко обернулся. Я так
волновался, что поначалу ничего не увидел. Потом из какого-то марева
теней и цветных пятен передо мной медленно выплыла и четко
обозначилась тонкая горизонтальная линия. Я догадался, что это планка.
Краем глаза я вдруг заметил, что Джемс уже дает интервью нескольким
корреспондентам. Меня это разозлило. Я отвернул...
