Валерий Брумель, Александр Лапшин. Не измени себе
страница №3
...ся от рейки и принялсябессмысленно шагать из стороны в сторону.
Зрители притихли - ждали, что будет дальше.
Вернувшись к месту разбега, я прикрыл глаза, постоял и резко
сорвался вперед. Но, близко увидев планку, вдруг передумал прыгать и,
нырнув в сторону, обежал стойку.
На трибунах дружно засмеялись.
У барьера я столкнулся с встревоженным Скачковым.
- С разбегом что-то, - соврал я ему и вернулся на исходное
положение.
Очень тщательно, ступня за ступней я стал промерять дистанцию
разбега. Подняв голову, я как бы споткнулся о напряженный взгляд Ника.
Американец тотчас отвернулся и напропалую принялся кокетничать с
секретаршей у судейского столика.
Табло по-прежнему высвечивало:
"217. Дмитрий Буслаев. Первая попытка".
Я вновь замер метрах в двадцати от планки. И вдруг до меня дошло:
"Ложь! Все его действия... Он меня боится! Балда! - обозвал я себя. -
Ведь я знал об этом с самого начала".
Мне сразу стало легко. Я побежал и очень легко перемахнул через
рейку.
Зал и на этот раз не отреагировал на мой прыжок. Он молчал. Но
уже не так, как раньше, - гораздо глубже.
Перед новой высотой - 219 - Ник, как когда-то в Риме, опять
вытянул из-под майки свой золотой крестик. Помолился без суеты - с
богом он, видимо, разговаривал на равных. Затем обернулся к планке и
сразу понесся. Мягко, неслышно. Спланировав по другую сторону рейки,
Джемс быстро выскочил из поролоновой ямы и победно воздел руки.
Восторгу американцев не было предела.
На такой высоте я не ожидал от него подобной прыти. Однако меня
уже ничто не беспокоило. Я спокойно прошел к началу разбега, чуть
постоял. Сейчас от меня требовалось одно: автоматическая серия
необходимых движений. Я их совершил, 219 остались позади.
Впервые меня, наконец, наградили аплодисментами. Это было уже
кое-что. Я начинал перетягивать симпатии публики.
Установили 221. Мощно взмахнув ногой, Ник Джемс на какую-то долю
секунды завис над планкой. Когда он упал в яму, планка затрепетала и
свалилась на него. Оставшись сидеть на матах, американец склонил,
полову на грудь и некоторое время не двигался. Потом резко встал и
отошел к скамейке.
Зал молчал. Это была первая немая реакция публики после прыжка
моего соперника.
"Все нормально, - сказал я себе. - Все хорошо..."
Я во всю мощь помчался, сильно оттолкнулся, нарушил один из
элементов техники, но тут же на взлете подправил его и вновь оказался
по другую сторону рейки.
Вылезая из ямы, я заметил, как подскочил на скамейке мой
сдержанный тренер, а вместе с ним и руководитель команды Кислов. Они
даже обнялись.
Зрители на этот раз хлопали мне с полной отдачей.
Ник Джемс во второй раз прошел к началу разбега. Снова достал
крестик, помолился: намного дольше, чем раньше. Публика замерла.
Пригнувшись, негр побежал, но перед планкой неожиданно дрогнул и
проскочил мимо.
Американцы заулюлюкали.
Ни на кого не глядя, Джемс вернулся назад, но молиться больше не
стал. Он неотрывно всматривался в планку, словно "заговаривал" ее. По
себе я знал, что периферическим зрением он не упускает из виду и меня.
И тогда я сел так, чтобы еще больше попасть в поле его зрения, я
демонстративно принялся расшнуровывать прыжковые тапочки. Я показал
ему, что в исходе поединка уже не сомневаюсь, эту высоту он не
возьмет.
Ник Джемс опять понесся вперед и опять пробежал мимо.
Зал оглушительно засвистел.
Ник заметался. Он почувствовал, как из-под его ног уходит
привычная почва - поддержка болельщиков.
Я смотрел на него и уже сожалел, что проделал номер с
раздеванием. Американец напоминал взмыленную, загнанную лошадь.
Закончил он так: вновь сорвавшись вперед, Ник остановился перед
планкой, вдруг замотал головой и пошел к выходу.
Зал неистовствовал. Я был все еще зол на публику и, догнав негра,
пожал ему руку.
Реакция зрителей оказалась неожиданной: нам обоим бурно
зааплодировали.
Выиграв, я больше не стал прыгать. Не к чему было расходовать
силы - предстояли еще два матча. Сегодня мне важен был не результат, а
победа.
После этого успеха обо мне принялись писать, помещать фотографии,
придумывать всякие клички, прямо на улицах просить автографы. Словом,
в Америке я стал более популярен, чем дома.
Потом меня пригласили на телевидение. Комментатор, бойкий блондин
лет сорока, поначалу расспросил меня, где я родился, сколько человек у
меня в семье, когда начал заниматься прыжками, что делаю сейчас -
работаю или учусь, какие у меня доходы. Поздравив меня с успешным
запуском первой многоступенчатой космической ракеты в сторону Луны,
который три дня назад осуществили в нашей стране, он перешел к другим
вопросам. Я тотчас почувствовал подковырку. Со своей обаятельной
улыбкой комментатор явно намеревался посадить меня в лужу.
Прервав его, я попросил:
- Не могли бы вы задать мне все свои вопросы сразу? Тогда я,
может быть, отвечу на них связно и логично. Ведь план вашей передачи
составлен заранее.
Ведущий поколебался, затем широко улыбнулся. "Что вы думаете по
поводу вашей демократии?", "Сколько у вас в среднем получает
рабочий?", "Как вы относитесь к своим выборам?", "Существует ли у вас
свобода высказываний?", "Понравилась ли вам наша страна?"
Немного подумав, я ответил:
- Прежде всего вы должны помнить, что я не политик, не философ. Я
спортсмен. К подобной теме разговора вы подготовлены лучше меня - это
ваша профессия. И все же мне совершенно ясно, что вы - кстати, не
первый и не последний - пытаетесь сейчас доказать своим телезрителям,
что "американский образ жизни" лучше советского. Говорю прямо: мне это
не нравится. Конкретно: я согласен ответить только на один из ваших
вопросов.
- О, конечно, конечно! - закивал комментатор. - На какой?
- Насчет вашей страны. Она мне по душе. Нас хорошо приняли, у вас
много толковых людей, и вообще я чувствую себя здесь, как говорится,
"в своей тарелке". Скажу больше: вы богаче нас. Всем это прекрасно
известно, поэтому незачем задавать вопрос о средней заработной плате.
- Неожиданно мне стало обидно, я спросил ведущего: - Простите, когда
вы в последний раз воевали?
- Вы имеете в виду Соединенные Штаты Америки?
- Да.
- В 1945 году. Потом Тайвань, Корея...
- Я интересуюсь той войной, которая происходила на территории
вашего государства?
- О! - улыбнулся мой собеседник. - Это было очень давно.
Я сказал:
- Так почему же вы забываете об этом, когда так объективно, - я
подчеркнул это слово, - сравниваете наши уровни жизни? Или хотя бы то,
что, как абсолютно новая формация, мы существуем всего сорок один год,
а вы уже не одну сотню? - Выдержав паузу, я повторил: - Да, вы сейчас
богаче. Однако придет время, и мы сравняемся. Я не собираюсь спорить о
преимуществах нашей системы и недостатках вашей. Мне хочется сказать
одно: я гражданин своего государства, своей земли, своей Родины. Я
родился, вырос и воспитался в России. И какие бы трудности она ни
испытывала, я люблю свою страну и верю в ее будущее. В отличие от вас,
- я обернулся к ведущему, - мне нет надобности доказывать американцам,
что их государство хуже, чем наше. Они лучше меня знают его
достоинства и отрицательные стороны. И если их когда-либо что-то будет
не устраивать, они во всем разберутся сами. Я думаю о другом:
действовать и разговаривать нашим странам по принципу - "А у нас в
квартире гвоздь! А у вас?" - бессмысленно. Сегодня мы два самых мощных
государства. В настоящий момент именно от наших народов зависит
нормальная человеческая жизнь всех остальных людей. А если соперничать
- так давайте только в спортзалах, бассейнах и на стадионах.
Комментатор заметил:
- А говорили, что не политик! - И, переводя разговор в другое
русло, поинтересовался: - Кто, на ваш взгляд, выиграет два последних
матча?
- Я.
- Это что - психологическое давление на нашего Ника Джемса?
- Отчего же? Я просто трезво оцениваю его и свои силы.
Вечером меня пригласил наш посол в СЩА и долго со мной беседовал.
Поздравив с победой в первом поединке, посол заметил, что мое
выступление по телевидению тоже было очень удачным. Он же тактично
предупредил меня об опасности самолюбования.
- Скромность, - объяснил посол, - не правило приличия. Это самый
надежный тыл, резерв каждого человека как настоящей личности.
Эти слова засели во мне, как семена.
В поездке я подружился со Звягиным, бегуном на средние дистанции.
Он был старше меня на семь лет, рекордсмен Европы, трижды чемпион
Советского Союза и бронзовый призер двух Олимпиад - в Мельбурне и
Риме. До состязаний в США мы были знакомы шапочно. А тут нас поселили
в одном номере гостиницы.
Номер, кстати, был шикарный, четырехкомнатный. Вообще американцы
не скупились. На пять человек нашей команды они предоставили три
автомобиля, которыми мы могли пользоваться в любое время суток. Мне и
Звягину выделили "кадиллак".
Программа, которая заполняла промежутки между состязаниями, была
довольно плотная, нашу команду всюду возили, нам постоянно показывали
что-то интересное. Когда мы перебрались в Лос-Анджелес, нас повезли в
Голливуд. Сопровождающим был спортивный журналист Динк, приятный,
очень спокойный парень.
Огромнейший киногород мы объехали на машине. Время от времени
Динк давал пояснения.
- А где тут живет ваша Элизабет Тейлор? - спросил я его.
- Вон! - Динк указал на трехэтажный дом, что стоял на горе. - Это
ее особняк. Но сейчас Элизабет нет, она на съемках в Италии. - И
полюбопытствовал: - А почему вы ею интересуетесь?
За меня ответил Звягин:
- Он давно мечтает с ней познакомиться!
Динк улыбнулся и развел руками - мол, ничего нельзя ног делать, в
Америке ее сейчас нет.
Но вечером к нам в номер вдруг принесли телеграмму:
"Мистер Буслаев! Узнала, что вы хотели со мной встретиться. Давно
мечтаю об этом сама. Час назад прилетела из Италии, На одни сутки.
Если Вы будете так любезны и у Вас найдется для меня немного времени,
позвоните по телефону: Голливуд - 14188367. Весь вечер жду вашего
звонка. Элизабет Тейлор".
Я просто ошалел. Звягин, не сдержавшись, ехидно поинтересовался:
- А о чем ты с ней разговаривать будешь? Ты же в английском ни
бум-бум!
- Ничего, - ответил я. - Слов десять знаю, остальное - жестами.
- Ну, звони, звони. Погляжу, как ты с ней объяснишься!
Сам он английский знал довольно прилично.
В результате мы договорились, что поедем вместе. Звягина я
представлю как своего переводчика.
Он набрал номер телефона.
- Здравствуйте! Я от мистера Буслаева по телеграмме Элизабет
Тейлор. Моя фамилия Звягин.
Обернулся ко мне и шепнул:
- Сейчас сама подойдет.
Я выхватил у Звягина трубку, услышав приятный женский голос,
прокричал:
- Хэлло, Элизабет!.. Это я! Мистер Буслаев!
- Ну и дальше что? - спросил мой товарищ.
Я отдал ему телефон обратно, он о чем-то поговорил по-английски,
записал адрес, произнес: "О'кэй!" - и нажал на рычаг.
- Поехали! Говорит, ждет не дождется!
Мы сели в автомобиль и примерно через час подкатили к небольшому
дому. На нем значился нужный нам номер.
Звягин сказал:
- Что-то не то! Не может быть, чтобы она в таком доме жила.
- Вылезай! - ответил я. - Здесь она, наверное, принимает всяких
неофициальных лиц. Как мы с тобой.
Позвонили. Открыла горничная, с улыбкой попросила нас войти и
подождать.
Мы переступили порог.
Звягин, оглядевшись, заметил:
- И внутри тоже ничего особенного.
- Интересно, - спросил я его, - сколько ей лет? Говорят, уже под
пятьдесят?
Рядом вдруг кто-то ответил:
- Около сорока.
Мы обернулись и увидели Динка.
Звягин обалдел:
- А вы что... тоже приглашены?
Тот, не выдержав, стал хохотать. Очень медленно мы начали кое-что
понимать.
Наконец, справившись с собой, Динк выговорил:
- Ребята, простите. Если вам не по вкусу мой розыгрыш,
извините... Но мы с женой уже давно хотели пригласить вас в гости, а
как заманить - не знали.
У Динка мы хорошо и просто провели время за ужином. Однако уходя,
мы попросили его никому не говорить о "приключении" с Элизабет Тейлор.
Он пообещал этого не делать и слово свое сдержал...
На другой день нам пришло приглашение от Грегори Пека. В
телеграмме он сообщал, что к такому-то часу пришлет за нами в
гостиницу свою машину.
- Дудки! - воскликнули мы в один голос со Звягиным. - Теперь нас
не купишь!
В номер зашел руководитель команды Кислов и показал точно такую
же телеграмму. Я и Звягин покатились со смеху. Он ничего не понял...
Когда мы ему все объяснили, Кислов разыскал по телефонной книге номер
Грегори Пека и позвонил. Актер действительно хотел видеть нас, чтобы
поближе познакомиться с русскими атлетами.
Наша команда побывала у него на ланче. Пек оказался живым,
веселым человеком. Не понравились лишь его лакеи - разнося еду или
разливая вино, они держались очень высокомерно, словно хозяевами в
доме были они, а не сам актер.
За двадцать дней в Америке у нас набралось более тридцати встреч
с самыми разными людьми. Везде мы чувствовали себя как дома. Каверзных
вопросов больше никто не задавал.
Однажды меня спросили:
- Не хотели бы вы еще раз побывать в Америке?
- Хотел бы, - ответил я. - Даже с удовольствием.
- А жить? Смогли бы вы здесь жить?
- Если бы я был американцем, то, конечно, смог бы! А так - зачем?
У каждого человека своя земля, своя родина. Как, например, собственная
мать или отец. Понимаете?
- Вполне, - ответили мне.
Вторые состязания были гораздо значительней - это был открытый
чемпионат Соединенных Штатов Америки. Всем приглашенным спортсменам
представлялась возможность стать чемпионом США по своему виду.
К этому времени я окончательно акклиматизировался и как следует
отдохнул. К тому же меня воодушевляла первая победа над Ником Джемсом.
В легкоатлетический манеж я вышел довольно уверенно. На этом
турнире я поставил перед собой задачу: не просто выиграть, а показать
максимальный результат.
Все высоты, включая и семь "великих американских футов", я и Ник
Джемс взяли с первой попытки. При этом, согласно замыслу, я
"пренебрегал" соперником: не обращал на него ни малейшего внимания,
даже не смотрел, когда он прыгал. От публики я отрешился тоже.
Почувствовав это, Джемс начал раздражаться. Он привык
соревноваться с соперником, а не с планкой.
Первая попытка на 216 ему вдруг не удалась. Я же преодолел эту
высоту сразу.
Неудача не должна была расхолодить американца. Я полагал, что
настоящая борьба развернется где-то в районе 220. И ошибся.
Джемс все больше обрастал неуверенностью, страхом и паникой.
Публика начала выкрикивать негру что-то обидное. На двух оставшихся
попытках Джемс сбил рейку.
Что кричали моему сопернику, как он на это реагировал - я не
слышал и не видел. Об этом мне потом рассказал Скачков. Я старался
раньше времени не радоваться своей победе. Мне предстояло показать еще
результат.
Сначала я покорил 218, затем - 222, то есть повторил мировой
рекорд Ника Джемса.
Когда стали устанавливать 226, манеж притих - ни один из прыгунов
мира никогда еще не покушался на такую высоту.
Почему я попросил поднять планку именно на два метра двадцать
шесть сантиметров?
Ответить трудно. Просто в этот момент я почувствовал идеальное
состояние - хорошую возбудимость и ощущение каждой мышечной клетки. К
тому же настала пора бороться с планкой по-настоящему. Один на один.
226 я не взял, но нисколько не пожалел об этом. На третий раз
рейка соскочила со стоек в самый последний миг - от микронного касания
шиповки. Я вырос в собственных глазах: одним махом мне удалось
подготовить себя к рекорду.
Понял это не только я - публика тоже. Она долго аплодировала моим
усилиям покуситься на фантастическую высоту.
Потом я стоял на пьедестале почета и, подняв над головой руки,
выражал свои дружеские чувства к американцам. Мне удалось повторить
мировой рекорд, во второй раз обыграть Ника Джемса и стать чемпионом
Соединенных Штатов Америки.
Впервые в честь своего чемпиона американцы поднялись с мест и,
замерев, слушали Гимн Советского Союза...
КАЛИННИКОВ
Прошло два месяца, как я послал в отдел рационализации и
изобретений Минздрава СССР заявку на свой аппарат с намерением
получить на него авторское свидетельство. Пока не было ни ответа, ни
привета.
Я по-прежнему работал ординатором областной больницы, но теперь
уже в травматологическом отделении. Свой аппарат мне, естественно,
применять не разрешали, зато выделили нескольких собак и ключи от
вивария. После службы я до полуночи ставил там свои эксперименты.
Первые же результаты подтвердили правоту моей идеи - обыкновенные
переломы срастались в аппарате в два с половиной раза быстрее, чем в
гипсовой повязке. Вскоре я поставил своеобразный рекорд - удлинил
одной собаке ногу на три сантиметра!
С каждым днем у меня возникали новые вариации применения
аппарата. Для проверки замыслов недоставало собак, приходилось
отлавливать бродячих псов на улицах.
Однажды я попросил заведующего областной больницей Сытина
взглянуть на мои результаты. Он неохотно явился, пожал плечами и
сказал, что я занимаюсь игрушками.
Из Москвы наконец пришла телеграмма. Заместитель министра
здравоохранения РСФСР Фуреев вызывал меня с аппаратом, чтобы
апробировать его в московских клиниках. Я мигом собрался, взял
недельный отпуск и прилетел в Москву.
Остановился я у каких-то дальних родственников по материнской
линии. Другого пристанища не было.
Родственники встретили меня настороженно. Они смутно помнили мою
мать, а обо мне вообще не имели понятия. Кто я, откуда, куда и зачем
приехал - все это я объяснял, стоя на пороге с огромным мешком за
плечами. Наконец меня впустили.
Я попросил разрешения оставить свой мешок в прихожей и тут же
понесся в министерство.
Меня направили к начальнику отдела рационализации и изобретений
Четвергину, солидному мужчине с открытым взглядом. Он радушно встретил
меня и заявил, что по поводу моего аппарата уже заседали, идея
интересна, но ее еще нужно апробировать (это будет на днях), а пока со
мной хотел бы познакомиться один из экспертов отдела, Гридин Иван
Анатольевич.
Все складывалось как нельзя лучше. Я ожидал настороженности,
препятствий - и вдруг такая гладь!
Мне сказали, что Гридин будет в министерстве через два часа. Я
отправился побродить по Москве. Я не представлял, что она такая
огромная. Все куда-то торопились, лица людей выражали такую
деловитость, что я поневоле почувствовал себя бездельником. В этом
городе я был чужим со своей неуклюжей провинциальностью. Например,
входя в столовую, я робел и подолгу вытирал у порога ноги.
Впервые в жизни я обратил внимание на свою одежду. Стоял теплый
солнечный май, а на мне были черные широкие брюки, которые стояли
колом, желтые сандалии и коричневый пиджак, короткий, приталенный, с
зауженными плечами. На голове соломенная шляпа. В столице так никто не
одевался.
Вернувшись в министерство, я увидел, как через весь вестибюль ко
мне идет незнакомый мужчина с распростертыми объятиями. Он расцеловал
меня в обе щеки.
- Гридин. А вы, конечно, Калинников? Четвергин вас очень точно
описал.
Эксперт краем глаза покосился на мои желтые сандалии и брюки. Сам
он был в светло-сером костюме, в белоснежной рубашке с галстуком,
из-под брюк выглядывали носки черных начищенных туфель. Я тотчас как
бы сфотографировал его глазами и решил, что в следующий приезд оденусь
примерно так же.
- Мы куда? - спросил я Гридина.
- Ко мне! - улыбнулся он. - Надеюсь, вы не откажетесь побывать на
моем дне рождения?
Он взял меня за плечо (я сразу почувствовал его сильную руку) и
решительно повел на улицу.
Гридин распахнул дверцу собственной "Победы", жестом пригласил на
переднее сиденье. Сам он уселся за руль и лихо взял с места.
Квартира у него оказалась богатой: полированная мебель, зеркала,
хрусталь, картины. Особенно мне понравилась передняя с ветвистыми
оленьими рогами. Я водрузил на один из рогов свою соломенную шляпу.
Жены, детей, родственников у Гридина не было. За столом сидели
трое мужчин. Выпивая, они почему-то ни разу не произнесли тоста за
именинника.
Гридин взял меня под руку и увел в другую комнату. Там мы сели на
мягкий диван. Он поймал по приемнику джазовую музыку и принялся
расхваливать идею моего аппарата. Я слушал его, стараясь не пропустить
ни одного слова. И вдруг он выговорил:
- ...Но, понимаете, к огромному сожалению, в том виде, в котором
вы представили свой аппарат, он не может быть утвержден.
- В каком смысле? - не понял я.
- Видите ли, само по себе предложение очень интересное и
перспективное. Я понял это сразу, как только взглянул на него. И
все-таки на получение авторского свидетельства оно не тянет.
- Почему?
Гридин поморщился:
- Неаккуратно у вас все очень. Гаечки, зажимчики. Все предельно
кустарно.
- Я же его сам делал!
- Понимаю, понимаю, - покивал эксперт.
- Ведь главное - это сама идея и конструкция аппарата. А
остальное - вопрос техники. Если поставить его изготовление на
производственную основу, да еще из качественного материала...
- Вот именно, - подтвердил Гридин. - А у вас такой возможности
нет. Верно?..
- Ну да, - согласился я.
- Вот видите...
- Что - видите?! - Меня возмутило его недомыслие. - Это же
мелочи! На утверждение я прислал не качество гаек или зажимов, а идею
нового метода для всей травматологии! Качественно новую, понимаете? И
изложил вам во всех деталях ее принцип!
- Понимаю, понимаю, - опять отозвался эксперт.
До меня не дошло, что он имеет в виду, я спросил:
- Ну?..
Гридин вдруг с каким-то огорчением поглядел на меня и опустил на
грудь голову. Затем произнес:
- Я вижу, что с вами надо разговаривать только прямо.
- Конечно! - воскликнул я. - А как же еще-то?
Он вздохнул, выдержал паузу.
- Если вы отзовете свое предложение обратно и вернете его за
двумя подписями, мы не только авторское свидетельство получим, но и
лауреатскую премию.
- Погодите! - остановил я эксперта. - Какие две подписи? И кто
это - мы?
Гридин открыто, дружелюбно улыбнулся мне:
- Мы - это я и вы.
Я оторопел. Мозги у меня заскрипели, точно жернова...
- То есть... - наконец спросил я. - Вы будете соавтором?
- Да.
"Боже! Что делать? Дать ему по физиономии? Не годится! Как-никак
он эксперт министерства. Надо ему улыбнуться. Отказать, но
улыбнуться".
Так я и сделал. Улыбнулся и сказал:
- Как бы это все лучше... В общем, мне это дорого и...
- Конечно, - перебил меня Гридин. - Но иначе вообще ничего у вас
не получится.
- Понимаю, понимаю, - теперь произнес уже я.
Он помолчал, выговорил:
- Вы подумайте об этом. И очень серьезно.
- Еще бы, - отозвался я. Поднявшись, я прошел к двери. Затем
добавил: - И все-таки от соавторства мне как-то не по себе.
Гридин ответил:
- Это с непривычки.
- Понимаю, понимаю, - повторил я и вышел.
- Господи! - вслух сказал я на улице. - Зачем ты создаешь таких
типов? Или они тебе необходимы?
Для меня всегда был загадкой извечный акт природы - наряду с
порядочными людьми она неустанно воспроизводила подлецов. Я находил
этому лишь одно объяснение: видимо, для того, чтобы одних сравнивать с
другими...
По пути мне попался кинотеатр. Чтобы успокоиться, я отправился
смотреть фильм "Тарзан в Нью-Йорке".
К родственникам я позвонил часов в одиннадцать вечера. Дверь
открыл глава семьи, хмурый пожилой мужчина. Как только я переступил
порог, он отошел от меня на два шага и решительно скрестил на груди
руки:
- Я не знаю, а главное - не желаю знать, кто вы на самом деле. Со
временем в этом разберется милиция. А пока забирайте свои отмычки, и
чтоб духу вашего в моем доме не было!
Выяснилось, что в мое отсутствие мой мешок подвергли проверке и,
обнаружив там железные детали для трех аппаратов, приняли их за
инструменты взломщика. Около часа мне пришлось опровергать эту версию,
я даже показал телеграмму Минздрава, которой меня вызвали в Москву.
Наконец для большей убедительности я посвятил хозяина дома во все
подробности своего компрессионно-дистракционного метода. Родственник
вдруг заинтересовался, я увлекся тоже, и мы проговорили с ним об
аппарате чуть ли не до утра.
На другой день я отправился к начальнику отдела Четвергину, Он
встретил меня опять приветливо, усадил в кресло, вызвал секретаршу и
сказал, чтобы она никого не впускала.
Разговор с ним я повел осторожно. О вчерашней встрече с экспертом
отдела я сказал, что она оказалась приятной, и мимоходом упомянул лишь
о том, что товарища Гридина не устроили мои гаечки, зажимчики.
- Ну, ну! - сразу насторожился Четвергин. - И что же?
- Да я и сам вижу свои отдельные несовершенства... - Я сделал
паузу, раздумывая, говорить ему все начистоту или нет? И решил:
"Нет... Пока нет..."
- Но понимаете, - добавил я, как бы извиняясь, - дело в том, что
я же не гаечки на утверждение прислал, а само предложение... Ведь так?
- Верно, - кивнул начальник отдела. - Но довести свою идею до
полного ума вам совсем не помешает.
- Еще бы! - подтвердил я. - Конечно. Товарищ Гридин считает
абсолютно так же и даже больше: он оказывает мне такую честь, что
соглашается стать моим соавтором.
Я замолк и вгляделся в Четвергина. Важно было не пропустить его
реакцию. Мне хотелось знать, что он об этом думает?
Начальник отдела не шелохнулся и безучастно смотрел мне прямо в
глаза, ожидая продолжения.
Я чуть прокашлялся.
- Товарищ Гридин советует мне отозвать свое предложение и вернуть
его уже за двумя подписями.
Теперь в меня пристально всмотрелся Четвергин. Он пытался понять,
действительно ли я уж настолько туп или только прикидываюсь?
- Не знаю... - Он дернул плечами. - Решать вам. Желаете за двумя
подписями - пожалуйста, мы препятствовать не станем. - И добавил: - Да
и так ли это существенно: одна или две подписи? Главное, чтобы
предложение прошло.
- Простите, - перебил я его, - не понял...
Раздражаясь, что я вынуждаю его говорить больше, чем он хочет,
начальник отдела пояснил:
- Я имею в виду то обстоятельство, что от товарища Гридина в
первую очередь зависит судьба вашего авторского свидетельства.
"Так, - отметил я. - Ясно. Гридин номер два".
На другое утро я забрал свой мешок от родственников и сел в
поезд.
За окном бушевала весна. Я глядел на зелень полей, перелески, на
проносящиеся столбы, дома, речушки, на огромное синее небо, под
которым творилась вся эта жизнь, и удивлялся тому, что не испытываю
дурного настроения. Четвергины, гридины - эти образы показались мне
вдруг нереальными.
Передо мной каждую секунду, минуту, год, и так из столетия в
столетие, воссоздавалась жизнь. И поражало то, что она не только не
уставала от этого, но всякий раз при этом сама себе радовалась...
Я вдруг ощутил, что способен на такое тоже - освобождая душу от
тяжести прошлых обид или неудач, время от времени как бы рождаться
заново. Это открытие высветило меня, точно сок лимона темный крутой
чай... И я поверил.
Применять свой метод на людях мне по-прежнему не разрешали.
Продолжая совершенствовать его в виварии, я написал и поместил
несколько статей об аппарате в специальных медицинских журналах.
Как на них отреагировали, я не знал до тех пор, пока меня снова
не пригласили в столицу. На этот раз я получил вызов от Всесоюзного
научного общества по распространению знаний. Оно предложило выступить
с докладом.
Я привез с собой кучу чертежей. Вместо мешка у меня теперь был
чемодан.
- Из года в год, - доложил я, - в нашей стране, да и не только у
нас накапливается целая армия больных, которые считаются неизлечимыми.
Гипс перед их недугами бессилен. Я не отметаю его совсем - он уместен
в случаях простейших переломов, однако на положении прежнего "бога"
гипсовая повязка находиться уже не может. Мною предлагается совершенно
новый метод. Суть его состоит в том, что в отличие от общепринятых
установок я считаю, что кость, в том числе и человеческая, способна
регенерировать, то есть расти. Вот наглядный пример.
И я водрузил на стол мохнатую дворняжку с аппаратом на задней
правой ноге.
- Подойдите сюда кто-нибудь, пожалуйста.
На сцену поднялся солидный пожилой мужчина.
- Попробуйте определить, - попросил я его, - насколько нога в
аппарате длиннее всех остальных?
Он чуть отошел, прищурился.
- Сантиметров на десять!
- На восемь! - поправил я его.
По залу прокатилась легкая волна изумления.
- Спасибо, - поблагодарил я мужчину. Он вернулся на свое место.
- Теперь еще... - Я извлек вторую собаку. - Взгляните на ее
переднюю лапу.
Публика заволновалась, зашумела - лапа была сильно искривлена,
притом не внутрь, а наружу.
- Ни длинная, ни кривая нога, - продолжал я, - собакам не нужна.
Я сделал это лишь для того, чтобы мои эксперименты были более
убедительными и доказательными.
Совершенно неожиданно раздались аплодисменты. Переждав, я указал
на развешанные чертежи:
- Все это удалось мне совершить посредством моего аппарата.
Конструкция его не очень сложная. При желании с ним может ознакомиться
каждый. Однако из этого не следует, что только одно его наложение на
конечность уже гарантирует максимум успеха. Главное достоинство
аппарата заключается в том, что, помимо прочного удерживания отломков
костей относительно друг друга, он позволяет регулировать
"костеобразование". Гипс такой возможности не дает.
В общем, собранию ученых я выложил все, а под конец откровенно
выразил огорчение, что аппарат мне не позволяют использовать на людях.
Больше того: прошло уже около года, как он был отправлен на
утверждение.
Мне устроили бурную овацию. Такого в моей жизни еще не случалось.
Возвращаясь домой, я почувствовал: начинается новая полоса в моей
жизни. Вскоре меня вызвал второй секретарь городского комитета партии
Сутеев. Оказывается, когда-то вместе мы отдыхали в доме отдыха нашей
областной больницы. Тогда он был только инструктором отдела
здравоохранения.
- Никак не предполагал, что вы и есть тот самый Калинников!
Он обстоятельно расспросил меня о сути нового метода. Его
заинтересовали цифры, свидетельствовавшие о прямой материальной выгоде
моего изобретения для государства.
- Чем конкретно вам можно помочь?
- Если это возможно... мне необходима хотя бы одна палата коек на
десять.
- И все?
Я кивнул. И напрасно: надо было сразу просить больше.
- А как у вас с жильем?
- Спать у меня есть где. Вот, правда, дочки растут, тесновато
будет. Но это года через три только.
- Вот и хорошо! - Сутеев протянул мне руку. - Тогда и подумаем. А
послезавтра на бюро горкома я доложу о вас и о вашем методе.
Через две недели меня пригласил к себе заведующий областной
больницей Сытин.
- Занимайте в конце коридора палату на восемь человек и делайте
там, что вам заблагорассудится. Но учтите - ответственность за вас я с
себя снимаю! Официально я заявил об этом горкому партии.
Заведующего я не терпел, как, впрочем, и он меня. Наша взаимная
неприязнь походила на биологическую несовместимость. Людей, подобных
Сытину, раздражала всякая попытка другого человека поколебать их
привычное, заскорузлое мышление. Я предвидел, что мы с ним не
уживемся. Он, вероятно, догадывался об этом тоже.
Как ни не терпелось мне испробовать аппарат на самом тяжелом
больном, начал я все же с простых случаев. Мое положение было крайне
шатко - я не мог позволить себе ни одной неудачи! Первыми пациентами я
выбрал двух слесарей-точильщиков. Завод металлических конструкций, где
они работали, этими людьми дорожил и пообещал мне в счет своеобразной
компенсации за успешное излечение сделать пять комплектов аппаратов.
Сразу возник ряд сложностей.
Больные боялись моего аппарата, точно "испанского сапога". Один
вид спиц, которые протыкали кость в нескольких местах, вызывал у них
жгучее желание сорвать с себя эту страшную конструкцию. Однако через
неделю-другую они с ней свыкались настолько, что уже не хотели
расставаться. Они боялись, что без аппарата не смогут ходить. Когда
наступала пора снимать конструкцию, больные прятались от меня.
Но самая большая трудность состояла в том, чтобы больных
заставить передвигаться уже на второй или третий день после операции.
Я настаивал:
- Вставайте, вставайте! Берите костыли и подымайтесь!
- Да что вы, доктор! Мне же только вчера сделали операцию!
- Ну и что же? Температура у вас нормальная. Вот и вставайте!
- На больную ногу?
- На здоровую и на больную.
- Так она же сломается!
- Не сломается. Ваши костные отломки держит аппарат.
С каждым разом все смелее ступая на ногу в аппарате, мои больные
зашагали по палате, по коридорам, а потом даже и в магазин. Увидев
это, заведующий Сытин кинулся в горком партии и обвинил меня в
дремучем волюнтаризме, в издевательстве над больными. Ко мне прибыла
комиссия из трех человек, среди которых был и Сутеев. Мои пациенты в
это время как раз толпились на лестничной площадке, которая заменяла
им курилку.
Одного из них представитель комиссии спросил:
- Когда у вас была операция?
- Неделю назад.
- А с каких пор вы ходите?
- Четвертый день.
- И что ощущаете? - поинтересовался Сутеев. - Больно?
- А вы как думаете? Но вообще помаленьку привыкаю.
Чуть позже, в кабинете заведующего, второй секретарь горкома
партии спросил меня:
- В чем заключается необходимость, чтобы ваши больные так быстро
вставали на ноги?
- В сути моего метода. В отличие от гипса аппарат гарантирует
неподвижность костных отломков. То есть, наступая на ногу, больной
может не опасаться, что отломки сместятся. При ходьбе у человека
нормальное кровообращение, лимфообращение, нервные реакции, которые
способствуют более активному сращиванию кости, а соответственно этому
и сокращению сроков лечения. В лежачем состоянии все естественные
процессы организма сходят к нулю. Помимо прочего, ходьба для человека
еще и важный моральный фактор. С первых дней после операции он
начинает чувствовать себя полноценным человеком. Я уже не говорю о
том, что у моих пациентов не наступает мышечной атрофии и
желудочно-кишечных заболеваний, которые неизменно случаются при
длительном постельном режиме.
Как говорится, нет худа без добра. "Деятельность" Сытина пошла
мне на пользу.
Через месяц меня перевели в госпиталь инвалидов Отечественной
войны, где предоставили сразу целое отделение.
БУСЛАЕВ
После Америки я с месяц энергично тренировался, а потом как-то
сразу увял. Была середина марта, в Москве шел сырой снег, под ногами
хлюпала слякоть. Не знаю отчего, я вдруг почувствовал одиночество.
Несмотря на массу знакомых, у меня не было ни одного близкого
человека. Существовали лишь приятели. Неожиданно я ощутил потребность
в таком человеке, которому можно было бы признаться в своих слабостях,
который бы иногда мог просто пожалеть тебя, как когда-то, например,
мать.
Скачков посоветовал мне махнуть в Кисловодск. Он сказал, что там
своеобразный микроклимат, в это время года там сухо.
Сойдя с поезда, я попал в оазис мягкого солнца и первой
пробивающейся зелени. Я шагал улочками этого городка, дивился его
необычности, а еще больше - теплу.
Прожил я там около трех недель. Возвратившись в Москву, с
жадностью включился в работу и через два месяца, в день открытия
Выставки достижений народного хозяйства СССР, установил новый мировой
рекорд - 2 метра 23 сантиметра. Очень скоро второй - 224 сантиметра.
Произошло это в Лужниках на матче СССР - США. Здесь я окончательно
доконал Ника Джемса (он взял 220) и подружился с ним. Он был веселый,
широкий, простой, как большинство американцев, в общении парень.
После матча нас пригласил к себе на дачу Звягин - у него был день
рождения. Гостей оказалось много. Мне понравилась одна блондинка.
Звали ее Людмила. На день рождения она явилась с симпатичным мужчиной
лет тридцати. Меня это не смутило: я решил, что для нее он стар, а
потом я уже приучил себя добиваться того, чего хочу. Вдобавок весь
вечер Людмила не обращала на меня внимания.
Спустя три месяца она стала моей женой.
К дню свадьбы я установил третий мировой рекорд - 2 метра 25
сантиметров.
Меня наградили медалью "За трудовую доблесть" и признали лучшим
спортсменом мира. Как семейный человек, я получил трехкомнатную
квартиру и купил автомашину "Волга". Меня нисколько не огорчало, что
Людмила ничего не умела готовить, кроме яичницы. Я подтрунивал над ней
и понемногу учил тому, что мог сам: сварить суп, борщ, сделать шашлык,
котлеты, поджарить рыбу, разделать курицу, приготовить манты,
пельмени. Она очень старалась, но у нее ничего не выходило: не
оказалось способностей.
Тогда я сказал:
- Плевать! Женщина создана не для базара и не для плиты.
Очень много мы разъезжали по гостям. Встречались с известными
артистами, певцами, журналистами, кинорежиссерами, композиторами. В
мой адрес постоянно сыпались комплименты, часть их перепадала и моей
супруге. Ей это было приятно, она очень легко и естественно вошла в
круг моих знакомых.
Через три месяца я уехал на юг, на спортивные сборы. Здесь я
засел за книги, так как в последнее время запустил учебу в институте.
Постоянные отъезды на соревнования, большая нагрузка на
тренировках - все это отвлекало. Разумеется, преподаватели ко мне
относились гораздо снисходительнее, чем к остальным студентам. Но меня
это не устраивало. Я понимал, что именно сейчас, когда я "на подъеме",
надо думать о будущем. Пройдет восемь, десять лет, и мой "бум"
кончится. Это неизбежно. Что я буду делать потом?
От жены приходили письма чуть ли не каждый день. В одном из них
Людмила сообщила, что я могу скоро стать отцом. Что я по этому поводу
думаю?
Я попытался представить себя отцом и не смог. Мне самому было
всего лишь 19 с половиной лет.
Людмиле я ответил: "...Поступай так, как считаешь нужным сама".
После матча с американцами мне предстояли выступления в Японии.
Пригласили туда четырех атлетов - меня, Звягина, метателя копья и
бегуна на длинные дистанции. Через год в Токио должна была состояться
очередная Олимпиада. Японцы намеревались разрекламировать и развить у
себя в стране именно те виды легкой атлетики, в которых они отставали.
В Японию мы летели двое суток - через Индию и Индокитай, с
восемью промежуточными посадками.
Через шесть часов после прилета нас повезли на стадион в Токио.
Там я взял 215 и попросил установить 226. Зачем?
Я хотел "прощупать" эту высоту в плохих условиях, не отдохнувший,
и сознательно шел на такой большой разрыв - одиннадцать сантиметров.
Планка, естественно, слетела, но я не пожалел об этом - я вновь
был недалеко от успеха.
Мы выступали в самых разных городах Японии: Токио, Осаке, Нико,
Иокогаме. Зрителей присутствовало очень много.
Эта страна оказалась совершенно иной, но не менее интересной, чем
Америка. Здесь все выглядело необычно: создавалось такое впечатление,
словно ты попал на другую планету.
В Японии мы совершенно неожиданно подружились с Кисловым. Помог
этому случай.
Как-то среди ночи (наши гостиничные номера находились рядом)
Кислов сильно, судорожно застучал кулаком в стену. Спросонья я ничего
не понял. В одних трусах я бросился к нему и при свете ночника увидел
его распластанного на постели.
- Ванну... - чуть слышно выговорил Кислов. - Горячую ванну...
Он был бледен и, видимо, не мог шевелиться.
- Почки... - с трудом выговорил он.
По его стиснутым губам, по побелевшим пальцам я ощутил остроту
его боли. Побежал в ванную, наполнил ванну теплой водой, затем взвалил
его к себе на спину, опустил в воду. Сам сел рядом.
- Может, врача вызвать?
- Нет, нет, - замотал головой Кислов. - Нет... и ребятам не
говори. У меня это впервые. Пройдет. А если врача, так вообще... Какой
я главный тренер, если с командой ездить не смогу?
Со следующего дня я стал фактическим руководителем нашей
делегации. Кислов отдал мне все деньги, документы, поручил
договариваться с японцами обо всех предстоящих поездках и
выступлениях. Сам Кислов еле стоял на ногах, особенно мучительными для
него были переезды из города в город. Однако держался он стойко.
Обратно домой мы летели той же дорогой - через Индокитай и Индию.
Для Кислова перелет был настоящей пыткой. В Москву он прилетел еле
живой. С аэродрома я позвонил его жене, чтобы она вызвала "скорую
помощь". Когда мы подъехали к дому, санитарная машина уже ждала, чтобы
забрать его в больницу. Впоследствии Кислов подлечился, и мы побывали
с ним еще в четырнадцати странах.
Вскоре я вновь отправился в Америку, в Пало-Альто, на очередной
матч США - СССР.
Ника Джемса я скоро обыграл и остался один в прыжковом секторе.
Мне предстояло бороться только с планкой.
Я попросил установить два метра двадцать шесть сантиметров.
Пока поднимали и промеряли высоту, я отошел в сторону и лег на
траву. Снизу было хорошо видно, как надо мной нависла огромная,
стотысячная чаша людей. Все зрители нацелились взглядами в
единственное место - туда, где я лежал. Мне сразу стало тяжело.
Я попробовал думать только о сыне... Вчера ночью пришла
телеграмма: "Я родила сына. Людмила". Я встал... В тишине на
электрическом табло чуть потрескивала надпись: "226. Дмитрий Буслаев.
Первая попытка".
Начал моросить мелкий противный дождик. Тщательно, не торопясь, я
вытерся тренировочным костюмом и прошел к началу разбега. На бровях у
меня, вперемешку с потом, скапливались крошечные капли, стекали по
щекам. Одна попала в глаз. Я зажмурился и отвернулся от прыжковой ямы.
Стадион, затаившись, наблюдал за каждым моим движением.
Глубоко набрав грудью воздуха, я наконец встряхнул бедром
толчковой ноги и побежал.
Тут же я увидел себя со стороны, словно бежал не я, а кто-то
другой. Беспристрастно наблюдая, я не мог уловить в его разбеге,
отталкивании и взлете каких-либо огрехов. "Перелетит", - сказал я.
И - перелетел!
Зрители вскочили с мест и принялись неистово размахивать руками,
газетами, бросать вверх шляпы, панамы, кепки. Я ничего не слышал, меня
оглушила собственная победа.
Только потом в сознание ворвался рев трибун. Точно из-под земли
возник Скачков, ткнулся мне губами в ухо. Меня оторвали от него и так
подкинули вверх, что я обмер. Зрители прорвала заслон полицейских и
лавиной понеслись в сектор. Зажатый со всех сторон, я не мог
пошевелиться. Я громко закричал:
- Шипы! У меня шипы!
Несколько человек уже корчились от боли, потому что меня
беспрерывно толкали из стороны в сторону, и я наступал на ноги.
На мне начали рвать майку, в один миг от нее остались клочья.
Неожиданно под меня кто-то подсел и, перекинув через плечо, стал,
как тараном, пробивать моим телом эту безумную людскую кашу. Это был
Кислов.
Вырвавшись из кольца, мы помчались навстречу шеренге полицейских.
Пропустив нас за спины, полиция грудью стала сдерживать набегающую
лавину публики.
Я посмотрел на Кислова: из носа у него текла кровь. Он облегченно
улыбнулся.
- Слава богу... Живы!
Дома, в Шереметьеве, мне не дали сойти с трапа, подхватили на
руки и понесли через все летное поле к машине. Над головой я держал
"Золотую каравеллу" - приз лучшего спортсмена мира.
КАЛИННИКОВ
Понемногу обо мне начала распространяться молва. Постепенно она
обрела форму легенды: якобы в Сибири существует такой врач, который
может вылечить любого хромого, горбуна и даже лилипута. Из разных
областей ко мне повалило множество пациентов. Куда я их мог деть? У
меня было всего сорок коек. Единственное, что я мог сделать, - это
втиснуть в то же помещение еще десять больных. Остальных я поставил в
очередь. Она оказалась фантастической - последний записавшийся больной
должен был явиться ко мне только через 8 лет! Но они соглашались
ждать. Иного выхода для них не существовало. Эти люди были приговорены
медициной к безнадежности, в их душе давно угасла всякая перспектива
на выздоровление. В мой метод они, видимо, не верили тоже, но слухи
(пусть на 90 процентов неправда) будоражили их сознание.
Один из таких больных сказал: "Без надежды не могут жить даже
здоровые люди. Если она (надежда) возникает у калеки, для него это уже
иной способ существования".
Впоследствии, через пятнадцать лет, когда у меня стало уже 360
коек, очередь не уменьшилась, а удлинилась - до девяти, десяти лет. Я
не уставал поражаться тому неисчислимому количеству страждущих,
которые ждали помощи. Основную массу составляли "старые" больные:
искореженные войной или с рождения обделенные природой. Такие пациенты
(за исключением немногих, тех, кого несчастье особенно ожесточило),
как правило, обладали щедрой душой. В жизни они больше всего ценили не
благополучие и даже не само здоровье, а человеческое отношение к ним
физически нормальных людей.
Одного я как-то спросил:
- Почему вы такой нелюдимый?
Он ответил:
- Если бы вы девятнадцать лет подряд извивались при ходьбе во все
стороны, точно скоморох, да еще при этом чуть ли не каждый день
видели, как на тебя указывают пальцем!..
Постепенно я стал браться за все более сложные случаи. Мне
удалось разработать уже около пятидесяти методик применения своего
аппарата. Я стал заменять сложные многоэтапные хирургические операции
более щадящими - одноэтапными. Научившись управлять посредством
аппарата "костеобразованием", я убедился в возможности излечивать
таких больных, которых прежде травматологи считали безнадежными:
укороченные на 10-20 сантиметров конечности, врожденные вывихи,
туберкулез кости, сильная кривизна ног. Не все (особенно поначалу)
выходило у меня гладко, но, ежедневно накапливая опыт, я понемногу
смелел. Дольше всего я ломал голову над проблемой удаления ложных
суставов. Как они образуются? Да очень просто. Человек сломал кость, и
отломки в результате нагрузки, постоянно притираясь друг к другу,
образуют своеобразную капсулу, то есть новый промежуточный сустав. С
подобным суставом человек способен выполнять легкую работу,
передвигаться, но в любую секунду от неосторожного движения его
ожидает вторичная катастрофа.
Ложные суставы пробовали удалять многие травматологи -
безуспешно. Сделать это не позволял все тот же гипс.
Я начал рассуждать так. Раз мой аппарат способен удерживать
костные отломки в неподвижном состоянии, то ненужный сустав, видимо,
можно просто раздавить при помощи сильного сжатия и, зафиксировав это
положение, ждать, когда кость срастется в одно целое.
У меня была тяжелая пациентка - двадцатилетняя девушка Светлана
Н. В результате автомобильной катастрофы и последующего трехлетнего
лечения в нескольких клиниках у нее укоротилась левая голень на 16
сантиметров и появился ложный сустав. Свое несчастье девушка
переносила очень стойко. До поступления ко мне ей сделали четыре
операции. Ни к чему хорошему они не привели. В Сургану Светлана
явилась уже от отчаяния, на ампутацию ноги. Помимо большого укорочения
и ложного сустава, у нее началось и загнивание кости - остеомиелит.
- Я ни во что не верю, - сказала она. - Вы моя последняя надежда.
Если сочтете нужным отрезать ногу - отрезайте. Больше мне ехать
некуда, я все перепробовала.
Я ответил:
- Ампутировать вашу голень никогда не поздно. Давайте сначала
подумаем.
А думать надо было прежде всего о том, как произвести
хирургическое вмешательство при остеомиелите. Во всех пособиях,
справочниках и учебниках подобные эксперименты категорически
запрещались.
Но на собаках я пробовал. Как ни странно, но в результате
операций загнивание кости ликвидировалось. Почему, я тоже не знал, а
только догадывался.
Неделю спустя я вызвал к себе Светлану и откровенно поведал ей о
своих сомнениях. Она сказала:
- Прошу вас. Если есть хоть один шанс, делайте со мной все, что
хотите.
Я ее прооперировал, через три месяца загноение кости
прекратилось, а нога удлинилась на шесть сантиметров. Однако ложный
сустав, как я его ни сдавливал аппаратом, по-прежнему оставался. И
вдруг меня осенило: не сжимать надо костные отломки в ложном суставе,
а растягивать!
Я произвел вторую операцию - через полгода Светлана ушла от меня
на двух здоровых ногах.
Хорошо рассказывать об удачах, хуже, когда вспоминаешь о
неприятностях. Как говорится, я опять стал поперек дороги. На этот раз
заведующему госпиталем Краковскому. Он был неплохим специалистом в
области сердечно-сосудистых заболеваний, а я (так, видимо, он считал)
начал "затмевать" его авторитет. В "его" госпитале, без "его"
согласия, решением горкома партии мне выделили еще одну палату и
процедурную, увеличив общее число коек до шестидесяти. Однако более
всего его нервировали разговоры о моем методе, а главное -
нескончаемое паломничество людей, направляющихся ко мне на
консультацию.
Разумеется, я это осознавал и поэтому старался держаться
подчеркнуто скромно и незаметно. Мне очень не хотелось вновь куда-либо
перебазироваться.
К сожалению, человеческая подлость иногда эффективнее дипломатии.
В облздравотдел поступило анонимное письмо. Меня обвиняли, что я
занимаюсь необоснованными экспериментами, которые угрожают здоровью
пациентов. "В век научно-технического прогресса, - возмущался
анонимщик, - ...
