Владимир Гоник. Преисподняя
страница №6
... три пикета,около трехсот метров, и теперь, вероятно, находились под дном Москва-реки.
Дорогу преграждали огромные, во весь просвет тоннеля решетчатые ворота,
затянутые белой, с перламутровым отливом тканью, похожей на мягкий
пластик. В центре ворот на створках висели ржавые железные панели,
контактный рельс обрывался за тридцать-сорок метров до ворот.
За воротами было темно, в глубине тоннеля из открытой двери дежурки
на колею падал тусклый свет, освещая вторые, уже глухие ворота, в которых
была заметна узенькая калитка.
Першин, машинист и его помощник спустились на полотно, створки ворот
открылись, и новый экипаж - серьезные непроницаемые люди - повели мотовоз
дальше.
- Зачем им машины? Неужто у них там дороги? - недоверчиво покрутил
головой Першин, изображая простака.
- А ты думал! - отозвался помощник машиниста. - Разъезжают! Мне отец
рассказывал... Дороги, да еще какие.
- Ну да! - охнул Першин. - Куда же они ездят?
- Под землей куда хошь проехать можно, - вмешался машинист. - По
Москве и за город.
- Неужели за город?!
- Само собой. На любое шоссе. В лес, к примеру, на аэродром. Удобно!
- Мать моя! Это ж сколько денег вложили! - очумело чесал в затылке
Першин, а машинист и его помощник усмехались снисходительно - кто, мол,
считает...
Они коротали время в досужем разговоре, вскоре послышался рокот
мотора, ворота распахнулись, и мотовоз выволок пустые платформы.
Неразговорчивый сменный экипаж скрылся в полумраке за решеткой.
- Видишь? - кивнул помощник машиниста на пустые платформы.
Першин доехал с ними до развилки, слез, мотовоз загрохотал и, набирая
скорость, умчался в сторону центра.
Пока разведка двигалась дальше, Першин размышлял. Тайный тоннель
соединял действующее метро с правительственными особняками и многоярусным
подземным городом в Раменках, расположенном на большой глубине под
пустырем между проспектом Вернадского и Университетом: тоннель был связан
с сетью подземных дорог, которые вели далеко за город, на десятки
километров - в леса, к шоссе, в укрытия и на аэродромы. Один из тоннелей
шел от глубинных бункеров Кремля на юго-запад, через Воробьевы горы и
Раменки выходил к Кольцевой дороге, откуда через Солнцево направлялся на
аэродром Внуково; другой тоннель от Кремля уходил на юг по соседству с
Варшавским шоссе и достигал аэропорта Домодедово, соединяя его с лесным
пансионатом Бор, где был устроен резервный бункер для правительства и
Генерального штаба; третий тоннель тянулся от Кремля на восток, в
Измайлово и в стороне от Щелковского шоссе пересекал кольцевую дорогу,
чтобы уйти дальше, в лес, где в двадцати пяти километрах от города
располагался под землей штаб противовоздушной обороны.
Еще один тоннель шел из центра Москвы в сторону Можайска, где по
непроверенным сведениям находился резервный командный пункт
военно-морского флота; на лесной опушке рядом с шоссе на полпути между
Немчиновкой и Баковкой тоннель имел выход на поверхность, другие тоннели
имели запасные выходы рядом с кольцевой дорогой в Медведково, Бирюлево и
Новокосино.
Кроме тайных подземных дорог, на большой глубине существовали
закрытые ветки метро, которыми пользовались высокопоставленные лица и
секретные службы. В некоторых московских домах, где проживали эти люди,
имелись специальные лифты, что-то вроде комфортабельной шахтной клетки для
спуска на глубину.
Одним из таких домов был знаменитый желтый дом с башенкой на
Смоленской площади, построенный после войны по проекту академика
Жолтовского. С торца дома располагался вход в обычное метро, но жильцы
дома, среди которых было немало высоких чинов из госбезопасности, могли
пользоваться и другим метро, куда имели доступ только они: отдельная ветка
подходила к Лубянке.
Першин знал и другие такие дома, но этот вызывал у него особую
неприязнь: роскошные подъезды, просторные холлы, колонны и балясины,
радиаторы отопления, декорированные под старинные камины с лепными
голенькими младенцами, несущими гроздья винограда, затейливо украшенные
потолки...
Во дворе Першин обнаружил пологий, ведущий под землю пандус,
прикрытый сверху козырьком и огражденный фигурными каменными тумбами,
напоминающими морские кнехты.
На большой глубине под Страстной площадью тайное метро имело развязку
- кольцо с радиусом: гигантский краб тянул клешни в разные стороны. Не
случайно в институте, проектирующем метро, существовало особое
засекреченное управление, где создавались проекты закрытых веток и
тоннелей.
Готовя отряд к действиям, Першин что ни день спускался под землю. Из
дома бывшего народного комиссара Ягоды в Больших Киселях шел ход на
Лубянку, проложенный в тридцатые годы. Дом был двухэтажным особняком с
маленьким балконом, огражденным ажурной решеткой, фасад был украшен
каменной резьбой и белыми наличниками, изрядное расстояние от дома до
работы нарком мог преодолеть под землей, что было удобно в дождь и
безопасно, учитывая козни врагов.
Правда, подземный ход не спас комиссара от расстрела, но пока он
работал, вероятно, чувствовал себя в безопасности.
Из Юсуповых палат в Большом Харитонии, принадлежавших прежде боярину
Волкову, старый обвалившийся ход тянулся в палаты Малого Успенского
переулка; по преданию, на месте Юсуповых палат стоял охотничий домик Ивана
Грозного, куда вел подземный ход из Кремля, Першин вздумал проверить, но
следов чужого пристутствия и свежих землеройных работ не обнаружил и затею
оставил.
Барочная пристройка XVIII века соединялась под землей с одноэтажным
домом в углу двора, но ход был местного значения и интереса для отряда не
представлял.
В один из дней Першин приехал на Солянку. Он въехал на машине под
арку большого доходного дома, построенного страховым обществом в начале
века на месте бывшего казенного соляного двора. Першин увидел широкий
спуск, который дугой уходил под землю, огражденный выщербленной кирпичной
стеной.
Внизу Першин обнаружил огромные каменные галереи и переходы, обширные
помещения простирались в глубь холма, где соединялись с подземельями
Ивановского монастыря. Из монастыря ход под улицей шел к церкви Владимира
в Старых садах и в другую сторону, на Хитровку.
Теперь понятно было, куда скрывались когда-то хитровские воры и
бандиты при облавах полиции: глубокие подвалы и норы ночлежек и притонов
соединялись подкопами с подземельями Ивановской горки.
Першин обследовал галереи и выбрался на поверхность в Большом
Ивановском переулке на развилке Хохлов и Старых садов.
Понятное дело, что обитатели хитровских ночлежек "Кулаковки", "Утюга"
и "Сухого оврага" и завсегдатаи трактиров "Каторга" и "Сибирь" легко
уходили от облав и быстро оказывались далеко от Хитровки: похоже, вся
Ивановская горка была пронизана ходами и галереями. Старые подземелья
Першин обнаружил в Армянском переулке и в других местах Сретенского холма,
под Арбатом и под Китай-городом.
По всему центру Москвы древние подземелья соседствовали и
пересекались с новыми, которые строили особые отряды метростроя из
управления 10-а и госбезопасности.
В старых подземельях Першин искал следы чужого присутствия. Ходы
обычно были забиты землей и камнями, если отряд утыкался в преграду, и
если ничего подозрительного не обнаруживал, поиски прекращались. Першин
вызывал строительную бригаду, чтобы заложить ход строительным камнем.
Много времени ушло на то, чтобы отследить коммуникации и ходы
сообщений глубоких бункеров Старой площади, подземных сооружений
госбезопасности, армии и других ведомств: тайные объекты, как правило,
сообщались с системой метро, подвалами домов, техническими коллекторами и
колодцами, не говоря уже о сети секретных тоннелей, ведущих за город.
Отыскав ход, Першин выставлял наблюдение, чтобы определить,
пользуются ходом или нет: по слухам, вся опасность в Москве исходила
из-под земли.
...тоннель наискось поднимался вверх, разведка миновала наружный
портал и оказалась на мосту. Они почувствовали ночную стынь реки, свежесть
нависающих над водой парков; после духоты и запаха путевой смазки в легкие
хлынул чистый холодный вкусный воздух. Иногда по верхнему ярусу моста
проходила редкая машина, и гул катился над головой, угасая вдали.
Разведка пересекла мост, впереди, как разинутая пасть, их поджидал
портал тоннеля, уходящего в глубину Воробьевых гор. Перед самым порталом
они услышали соловья. Это было так неожиданно, что все невольно замедлили
шаг: трель и щелканье громко и отчетливо раздавались в тишине; могло
сдаться, что певец до поры сидел в засаде.
Миновав несколько пикетов, отряд обнаружил две штольни, уходящие в
сторону под прямым углом к полотну. За толстыми решетками одетые в
проволочную арматуру плафоны освещали бетонные стены, выкрашенные синей
масляной краской, по стенам висели связки кабелей, внизу тянулись
водопроводные трубы с вентилями, муфтами и задвижками; по центру бетонного
пола была прорезана узкая дренажная канавка. Штольни были довольно
длинными, в сотне метров от входных решеток их перегораживали массивные
металлические щиты, с маленькими оконцами, закрытыми наглухо, как в
тюрьме.
Першин прикинул по карте, штольни, похоже, тянулись в сторону
загадочного пустыря, просторно раскинувшегося через дорогу напротив
Университета, одна из сторон пустыря круто обрывалась над зеленой
бугристой долиной, у края обрыва стояли старые университетские дома, а
внизу к насыпям и путям Москвы-товарной тянулись огороды, свалки и
заросли. Под пустырем в глубине холма располагался подземный город, и
штольни, которые обнаружила разведка, вероятно, связывали его с метро;
Першин отметил штольни на карте. Вся карта была испещрена пометками,
каждая означала опасность.
Уже несколько недель Москва полнилась слухами: по ночам исчезали
люди. Таинственные пришельцы нападали внезапно, словно из-под земли, -
бесшумно проникали в дома, неожиданно возникали среди ночи, как снег на
голову, забирали людей и уводили с собой. Никто не знал, откуда они
появились, как пришли, и не было случая, чтобы к дому кто-то подъехал:
люди бесследно исчезали за дверью вместе с пришельцами, никто не знал, где
их искать, - исчезли, как в воду канули.
Рассыпанные по городу пешие наряды, постовые и патрули, снующие по
улицам и дворам, ни разу, когда случались похищения, не заметили у домов
машины. В то же время понятно было, что выкрасть человека без машины
невозможно, нападавшие появлялись и исчезали в мгновение ока.
Следствие ломало голову, необъяснимые нападения случались почти
каждую ночь в разных местах Москвы, уже сотни людей исчезли без следа, и
никто не знал, живы ли они и куда направить поиски.
...с вокзала Ключников проводил новую знакомую до самого дома.
Девушка жила на Знаменке между Пречистенским бульваром и Волхонкой, за
Музеем изящных искусств. От метро они медленно шли переулками и дворами,
заросшими густой зеленью, где пахло сиренью, и сквозь зелень уютно
светились окна особняков и редкие фонари.
Ключников никогда не бывал здесь прежде. Он не знал эту Москву и
сейчас как будто попал в чужой город, в провинциальную глушь, хотя
помнились небоскребы и рокот машин на близкой Воздвиженке, бессонная
круговерть Манежа и мерцающие по соседству башни и купола Кремля.
Сюда едва долетал гул города, приглушенный деревьями, из распахнутых
окон, как в провинции, доносились обыденные звуки человеческого
существования - голоса, музыка, шум воды, звяканье посуды, но казалось,
что вокруг тихо, необычайно тихо повсюду, в тишине отчетливо стучали
тонкие каблучки спутницы.
Ключников чувствовал себя неспокойно и скованно. Привыкший к покою,
который исходил от Гали, он испытывал сейчас странную робость и тревогу,
словно ему предстояло что-то необычное, какое-то испытание, которому он
даже названия не знал.
Он догадывался, а вернее предчувствовал, что знакомство сулит
неожиданности и резкие перемены - прости-прощай привычная жизнь. И понятно
было, само собой разумелось, что спокойное существование новой знакомой не
по нраву.
Внятная тревога была разлита вокруг - в тенистых дворах, в мрачных
подворотнях, в едва освещенных извилистых переулках, где стояли дворянские
усадьбы, купеческие особняки и доходные дома в стиле "модерн".
Они медленно шли рядом, но ему мерещилось, новая знакомая спешит
куда-то, где ее ждут. Он угадывал в ней скрытое нетерпение, азарт, под
стать праздничной лихорадке; вероятно, они жили на разных скоростях: ее
всегда одолевала спешка, она вечно рвалась куда-то, вечно бежала, неслась,
летела - даже тогда, когда оставалась на месте.
Идя рядом, он чувствовал электрический ток, который исходил от нее,
она была вся пронизана электричеством, высокое напряжение угадывалось на
расстоянии, энергия пульсировала в каждом движении, и казалось, стоит
коснуться, смертельный разряд убьет наповал.
- Хотите, я покажу вам что-то? - неожиданно предложила она.
- Что? - спросил он, испытывая тоску по привычному покою, который
рушился на глазах и который он не в силах был отстоять.
- Здесь есть любопытные места...
- Может, в другой раз? - неуверенно спросил Ключников.
- Другого раза не будет, - сказала она уверенно, и было видно, что
это правда: не будет.
- Поздно уже, - вяло сопротивлялся Ключников.
- Поздно?! - поразилась она, как человек, привычный к ночной жизни,
и, подняв голову, быстро глянула на него: Ключникову показалось, в лицо
ударил яркий фонарь. - Вы торопитесь? - в ее голосе послышались насмешка и
разочарование.
- Нет, но... я думал... ночь на дворе... - пустился он в объяснения,
но увидел обращенный к себе насмешливый взгляд, смутился и осекся.
Ключников с тоской подумал, что опаздывает на метро, и теперь
придется тащиться пешком или брать такси, что было ему не по карману. Она,
похоже, угадала его мысли.
- Я отвезу вас, - неожиданно пообещала она, и он понурился от
смущения.
- Не беспокойтесь... - пробормотал он в замешательстве, но она
засмеялась и перебила:
- Отвезу, отвезу!
Впоследствии он отчетливо уяснил, что она с легкостью называет вещи
своими именами и вслух говорит то, о чем другие помалкивают. Она не
испытывала сомнений, когда следовало кого-то отбрить, язык у нее был, как
бритва, и она всегда находила точные слова, живость ума уживалась в ней с
резкостью суждений.
В ней постоянно играла ртуть, переливалась, каталась упруго, рождая
электрическое поле, сопротивляться которому не было сил. И уже разумелось
само собой: тот, кто попадет в это поле, покончит со спокойной жизнью.
Новая знакомая повела его на задворки Музея изящных искусств. В
запущенном парке за каменной стеной Ключников увидел старинный дворец,
похожий на итальянский палаццо, украшенный несуразной лепниной: медальоны
дворца несли на себе профили основателей коммунизма, пятиконечные звезды и
скрещенные серпы с молотами. В старой усадьбе князей Долгоруких размещался
музей коммунизма, но здание обветшало и рушилось на глазах, чтобы вскоре
превратиться в руины; окна первого этажа были заколочены досками.
Одно из крыльев дворца занимал журнал "Коммунист", крыло выглядело
пристойно, во всяком случае стены были оштукатурены и покрашены, в
просторном вестибюле горел свет.
Свет горел в окнах второго этажа, как будто за белыми занавесками шла
круглосуточная работа, редакция, видно, не могла спать и по ночам
перелистывала первоисточники, которые так хорошо кормили их до сих пор, а
теперь мало кого привлекали; и они перебирали их, перетряхивали, штопали в
надежде обновить и снова всучить кому-нибудь, как это бывает со старой
изношенной одеждой.
За дворцом на отшибе, в дальнем углу парка, куда сквозь заросли
крапивы и чертополоха вела узкая асфальтированная дорожка, стоял темный
пустой особняк. В нем было два этажа, уютное крыльцо, балкон, крутая, на
западный манер крыша, и выглядел он нездешне, точно пришелец издалека.
Рядом рос большой куст жасмина-чубушника, цвела старая липа, и большой
раскидистый клен надежно прикрывал острую крышу сверху.
За стеной поодаль высились помпезные здания Министерства обороны,
особняк выглядел странно, словно иностранец в русской глуши, как будто его
поставили здесь, чтобы напоминать о дальних чужих краях.
Они стояли в темноте среди зарослей, сильный запах жасмина и цветущей
липы наполнял ночной воздух, с улицы, из распахнутого окна едва слышно
долетала музыка. И потом, позже, спустя много лет, Ключников с тоской
вспоминал эту ночь и с пристрастием вопрошал себя: неужели она была?
Нельзя было поверить, что вокруг Москва, центр города, настолько от
всей картины веяло чем-то давним, забытым.
- Чей это дом? - спросил Ключников, глядя, как редкие огни
пробиваются сквозь заросли и отражаются в черных стеклах особняка.
- Ничей, - ответила она. - Хотите, будет наш с вами?
- Как? - удивился Ключников.
- Поселимся, будем жить, - улыбнулась она лукаво. - Согласны?
Ключников не знал, что ответить, он не умел вести светские беседы с
женщинами - онемел, язык проглотил.
- Боитесь? - улыбнулась она сочувственно, ее глаза блестели в
темноте, и похоже, ей нравилось дразнить его, глядя, как он теряется и
немеет.
То, что он не речист с женщинами, было сразу понятно, другой бы уже
развел турусы на колесах, а она была настоящая горожанка, девушка из
центра, столичная штучка, рядом с ней Ключников тушевался и чувствовал
себя увальнем, жалким провинциалом.
Они обошли несколько обширных дворов, в которых стояли старинные
усадьбы и древние палаты, в сумраке ночи здания напоминали оперные
декорации. Ключников узнал, что околоток, по которому они гуляют, издревле
называется Чертольем и всегда был опасным местом, жить здесь не
рекомендовалось, а старые москвичи остерегались сюда приходить.
- А вы как же? - простодушно спросил Ключников, не подозревая, к чему
это приведет.
- Я? - она глянула серьезно и ответила без улыбки. - А я сама ведьма,
- она вдруг приблизила лицо вплотную и глядя в упор, сказала твердо. -
Захочу - любого приворожу.
От нее пахло дорогими духами, и волосы ее пахли чем-то душистым, у
него даже голова закружилась; Ключников на какое-то время потерял власть
над собой. Он отчетливо все помнил, мог двигаться и говорить, но по
непонятной причине не двигался и не говорил. Могло сдаться, он находится в
чужой власти и не волен делать, что вздумается; так ему мнилось позже.
Она смотрела в упор, потом вдруг отстранилась резко, как бы оборвав
разговор на полуслове, и направилась к выходу; Ключников покорно побрел
следом. И потом, после, он неизменно поражался ее своеволию: она была
непредсказуема в словах и поступках, он всякий раз дивился ее норову и
строптивости.
Она привела его к старому доходному дому, стены были покрыты светлой
керамической плиткой, в которой тускло отражались уличные огни. Сквозь
арку они вошли в небольшой замкнутый двор, и Ключников удивился: во дворе
горел свет, слышались голоса, и какие-то люди, мужчины и женщины,
озабоченно сновали из дома во двор и обратно.
Возле подъезда Ключников увидел раскрытый железнодорожный контейнер,
который загружали мебелью, утварью, связками книг, ящиками с посудой и
одеждой.
- Аня, где ты была? - недовольно спросила женщина средних лет,
Ключников понял, что это мать. - Разве так можно? Ночь, а тебя нет. Ты же
знаешь, что творится в городе. Мы все волновались.
- Мама, меня проводили, - ответила Аня, и все быстро взглянули на
Ключникова: провожатым был он.
Анна достала из сумочки ключи и открыла стоявшую в стороне машину.
- Ты куда? - хмуро спросил один из мужчин.
- Папа, я скоро вернусь, - она жестом пригласила Ключникова сесть в
машину.
- Не надо, я сам доберусь, - отказался он, но она повелительно
указала ему на машину - не разговаривай, мол, садись!
Свет фар скользнул по темным окнам, осветил черное чрево подворотни и
метнулся по переулку вдоль красивых старинных домов, машина стремглав
понеслась вперед.
Как она водила! Они мчались по ночным улицам, летели по пустынному,
охваченному страхом городу, стремительно брали повороты, машина была
похожа на снаряд, пронзающий пространство.
- Аня, у вас кто-то уезжает? - спросил Ключников.
- Мы все уезжаем, - ответила она.
- Все? - удивился он. - Куда?
- Куда угодно. Виза в Израиль, но там видно будет. Главное - отсюда
вырваться.
Он оглушенно помолчал, соображая, и недоуменно уставился на нее:
- В Израиль? Вы разве еврейка?
- Не похожа? - усмехнулась она со значением, точно за его словами
что-то крылось.
- Нет, я просто... честно говоря, я не очень разбираюсь... -
пробормотал он сбивчиво.
По правде сказать, новость оказалась для Ключникова полной
неожиданностью; время от времени он украдкой поглядывал на Аню, точно
хотел удостовериться, не разыгрывает ли она его.
Он подумал, что узнай Буров о его знакомстве, он осудил бы его и
заклеймил.
Они мчались по безлюдным улицам. Их несколько раз останавливали
вооруженные патрули, осматривали машину и отпускали, они неслись по
пустынному городу, который казался вымершим.
Анна знала язык, работала переводчицей, ее бывший муж уехал в Америку
несколько лет назад, а теперь вся семья решила, что оставаться здесь
больше нельзя.
- Вы _х_о_т_и_т_е_ ехать? - спросил Ключников.
Она с грустью покачала головой:
- Если бы я хотела, я бы уехала с мужем. Он хорошо устроен, у него
дом, работа... Но я отказалась, и мы развелись.
- Тогда отказались, а сейчас...
- Я люблю Россию, все мои предки жили здесь. Даже в самые трудные
времена они эту страну считали своей. Воевали за нее. А теперь нам
говорят: убирайтесь, вы здесь чужие.
Она напряженно смотрела на дорогу, сжимая руль. - Ладно, уедем, -
сказала она как-то устало. - Весь наш клан снялся, вся фамилия. Ничего, не
пропадем. Посмотрим, что здесь будет.
- Думаете, будет плохо? - глянул на нее Ключников.
- По-моему, эта земля проклята Богом. Избавятся от нас, примутся друг
за друга.
Она быстро домчала его к общежитию и затормозила резко там, где он
указал. Они посидели молча, как бы свыкаясь с мыслью, что надо расстаться.
- Иди, счастливо, - она неожиданно обняла его за шею, притянула к
себе и поцеловала мягкими влажными губами.
Ключников опешил и растерялся. От поцелуя у него закружилась голова,
он едва не задохнулся.
- Прощай, - открыв дверцу, она подтолкнула его. - Спасибо тебе.
Ключников очумело стоял на тротуаре. Взревел мотор, машина рванулась
и унеслась. Он постоял, приходя в себя, и как пьяный, неуверенно побрел к
двери.
11
Улучив свободный час, Першин заехал домой. Замотанный делами, он
скучал по детям и жене, хотя понимал, что от того, как сработает отряд,
зависит их будущее.
Андрей поцеловал Лизу и детей, дочки отвыкли немного, и он обнял их и
усадил на колени. Лиза села напротив, вид у нее был рассеянный, и понятно
было, что какая-то мысль гложет ее неотвязно.
Он жалел их всех - жену и миллионы женщин, которые имели несчастье
жить в этой стране. Целые дни они бегали в поисках самого необходимого -
рыскали, сновали, кружили по городу, не зная, как прокормить семью, их
одолевали мучительные горести и заботы, что, как известно, женщину не
красит.
Он смотрел на жену, какая-то затаенная горечь запеклась на ее лице,
ему было стыдно за ее ранние морщины и грустные глаза, за то, что она с
утра до вечера мотается в поисках пропитания, за ту участь, которую ей
уготовил он - муж, защитник, который не мог для нее ничего сделать и не
мог ничего обещать, кроме вечной маеты.
...донос генерал получил из Бора на другой день: осведомительная
служба опоздала на одну ночь.
Наутро в пансионат прикатил генеральский адъютант с приказом
доставить виновников на ковер.
- А если я не поеду? - лежа в постели, поинтересовался Першин из
чистого любопытства.
- Силой доставим. Я привык выполнять приказы, - объяснил майор.
- Если силой, то меньше, чем взводом, не обойтись.
- Знаю, воздушный десант. Что ж, взвод, так взвод. Надо будет,
дивизию вызовем, - с ленцой пообещал майор и пожмурился благодушно. -
Живее, капитан, живее. Не на расстрел едем.
Удивляясь, как быстро все стало известно, Першин принялся одеваться.
Генерал жил на даче поблизости от Бора, хотя место называлось Лесные
Дали. Дача была огромным особняком из множества казенно меблированных
комнат, генерал сидел в кабинете за большим письменным столом, несколько
старших офицеров в форме стояли перед ним с папками в руках.
Тут случилось то, чего никто не ожидал. Не дожидаясь вызова или
разрешения, Першин строевым шагом вышел на середину комнаты и стоя
навытяжку, доложил, как положено:
- Капитан Першин по вашему приказанию прибыл! - и смотрел в упор с
бравой дерзостью, ел глазами начальство.
Офицеры вывернули шеи, оторопело уставились на наглеца. Адъютант даже
руками всплеснул от неожиданности и обомлел, не зная, как быть. Генерал
угрюмо, с заведомой неприязнью смотрел на дерзкого верзилу; было видно,
как его разбирает злость.
- Капитан? - переспросил он брезгливо.
- Так точно. Воздушно-десантные войска, - отрапортовал Першин с
прежней незамутненностью во взгляде.
- А что ж вести себя не умеете? - с каменной, начальственной тяжестью
спросил генерал, как бы сдерживаясь через силу, чтобы не расплескать свой
гнев.
- Никак нет. Умею, - браво возразил Першин, держа грудь колесом.
- Это я во всем виновата! - гибко и плавно возникла из-за спины
Першина генеральская дочь.
- Что?! - опешил генерал, чувствуя, что за всем этим что-то кроется,
но что - он понять не мог. - Ты в своем уме?!
- Я его соблазнила!
- Как?! - еще больше оторопел генерал.
- Лаской, угрозой... Ну как соблазняют... Наобещала с три короба:
мол, в мужья возьму. Припугнула как следует: откажет - из армии уволю, у
меня отец генерал. Он и сдался.
Подчиненные генерала стояли ни живы, ни мертвы, от напряжения у них
остекленели глаза; устав на этот счет молчал, никто не знал, как себя
вести. Адъютант едва сдерживался, ему стоило большого труда не растянуть
рот в улыбке. Генерал почувствовал, что становится посмешищем.
Лиза объявила семейный совет, попросила всех выйти, в кабинет позвали
мать. Першин вышел вместе с адъютантом и другими офицерами, все на всякий
случай поглядывали на него дружелюбно и держались приветливо, как с
возможным будущим начальством.
Спустя время дверь кабинета приоткрылась, Лиза поманила Першина
рукой. Першин с порога понял, что гроза миновала: мать взглянула на него с
интересом, и генерал уже не казался таким враждебным и неприступным, хотя
и пыжился монументально, как будто принимал парад.
- Что дальше? - спросил он хмуро, но мирно.
- Наверное, назад пошлют, - неопределенно пожал плечами Першин. - На
войну.
- Не пошлют, - твердо возразил генерал, словно это было уже решено.
- Лизонька сказала, что вы учиться хотите? - приветливо обратилась к
Андрею хозяйка дома.
- Да, если уволят, - подтвердил Першин.
- Что значит уволят? Откуда? - непонимающе поднял брови генерал, и в
глазах у него мелькнула досада, как часто случается с обремененными
властью людьми, когда они чего-то не понимают.
- Из армии...
- Из армии? - переспросил генерал, словно ослышался. - Почему?
- Я хочу уйти из армии, - сказал Першин, понимая, что наносит
генералу смертельную обиду.
- Как уйти?! Зачем?! - досада генерала росла и на глазах крепла. - Не
понимаю. Боевой офицер! Награды! Ранение! В армии таких ценят! Прямой путь
в академию!
- Я не хочу оставаться в армии. Хватит с меня Афганистана, - гнул
свое Першин с некоторым занудством в голосе.
- Я уже сказал: в Афганистан не пошлют. Что касается армии... чем это
она тебе не нравится? - ревниво, желчно спросил генерал.
- Не нравится, - ответил Першин и умолк.
Как ему объяснить, он все равно ничего не поймет, а спорить,
доказывать - пустая затея, сотрясание воздуха.
- Но вы теперь не один, у вас семья, насколько я понимаю, - вмешалась
генеральша.
- Да, семья, - согласился Першин. - Если Лиза не против.
- Что значит - против?! - возмутилась генеральская дочь. - Чья это
затея? Я его соблазнила - я за него отвечаю! А если у него будет ребенок?!
- Перестань, - велела ей мать.
- Прекрати, - веско, начальственно приказал отец.
- Вам легко говорить! Если я его брошу, у него теперь вся жизнь
поломана. Я не могу с ним так поступить. Иначе я грязная соблазнительница.
Распутная тварь! Бедный мальчик: соблазнили и бросили. Как ему теперь
жить? Что скажут родители? Они могут отказаться от него. А друзья,
подруги? Он не сможет смотреть им в глаза. Как хотите, но я должна, я
просто обязана выйти за него!
- Успокойся, - улыбнулся ей Першин.
- Все! Муж сказал - молчу, - понятливо кивнула гимнастка и с
готовностью замолчала.
- Вы должны думать о семье, - напомнила Першину генеральша.
- Конечно, - согласился с ней Першин.
- Зачем вам уходить из армии? Самое трудное у вас позади: война.
Теперь все должно быть в порядке. А ты, что думаешь? - обратилась она к
дочери.
- Зачем мне думать, у меня муж есть, - возразила Лиза. - Как скажет,
так и будет.
Андрей не мог сдержаться, рассмеялся. Если б не она, разговор вышел
бы злой, обидный - горшки вдребезги. Но она на самом деле отныне и впредь
была всегда с ним, держала его сторону, как ни уламывали ее родители,
друзья, знакомые, орава доброжелателей, она осталась с ним и была ему
верна, как никто.
После рапорта армейские начальники мордовали его, пугали
дисциплинарным батальоном, но отпустили, отпустили, в конце концов,
уволили в запас с характеристикой - краше в гроб кладут.
И вот она, свобода: свободен, свободен, свободен, наконец! Но куда
деться, куда податься, если твоя профессия - убийца, если только и умеешь,
что стрелять, драться, орудовать ножом, если другому тебя не научили - на
что ты годен в этой жизни?
Першин пошел грузчиком в мебельный магазин, не Бог весть что для
боевого офицера, но работа без дураков: погрузил, получил... Генерал
отказал ему от дома, Першин так и остался для них посторонним. Чужак,
чужак! - и не просто чужак, вражеский лазутчик, который проник в их стан.
Как они ненавидели его! Он отринул их стаю, отверг их веру, обратил в
свою их дочь, плоть от плоти - отбил от стаи, увел.
Теперь они не ездили в Бор, не бывали на генеральской даче, не
получали генеральские заказы, не ездили на генеральских машинах. Терпеливо
и кротко несла его жена свой крест и ни словом, ни взглядом не упрекнула
его никогда, не жаловалась, что живет не так, как ей подобает и как могла
бы.
Однажды его вызвали в военкомат. Майор, начальник отделения, долго
разглядывал военный билет и учетную карточку и не выдержал, развел в
недоумении руками:
- Ничего не понимаю: десантник, капитан, боевой офицер, наград полно
и грузчик в магазине!
- Мне семью кормить надо, - хмуро ответил Першин.
- Другой работы не нашлось?
- Нормальная работа. Я, по крайней мере, не дармоед.
- А кто дармоед? - недобро прищурился начальник отделения.
- Слушай, майор, не заводи меня. Я знаю кто. И ты знаешь.
- И кто же? Советую думать. Думай о последствиях, капитан, думай,
понял? Ну давай, говори... Кто дармоед? Ну?!
- Не понукай, не запряг. И не стращай меня, я все видел. Такие, как
ты, на войне дерьмом от страха исходили. У нас генералов - пруд пруди, во
всем мире столько нет. А уж полковников...
- Так, понятно, - кивнул майор. - Все, капитан. Тебе это не сойдет.
- Разжалуете? - улыбнулся Першин. - Дальше грузчика не пошлете.
Первое время они жили в двухкомнатной квартире с родителями Андрея.
Позже Першин купил однокомнатную квартиру, и они жили в ней сначала
вдвоем, после рождения дочери втроем, а теперь, с тех пор, как родилась
вторая дочь - вчетвером.
Лиза работала врачом, вела дом, растила детей, и это было все, что
Андрей мог ей предложить. Она не роптала, однако в глубине души он
чувствовал себя виноватым: поступи он так, как хотел генерал - по здравому
смыслу и житейскому благоразумию и как поступили бы все их знакомые,
отнюдь не плохие люди, жизнь, вероятно, была бы другой.
К тридцати годам Першин по-прежнему работал грузчиком в мебельном
магазине, по вечерам учился на экономическом факультете.
На работе ему приходилось несладко. Он дал себе слово ни во что не
встревать, пока не закончит институт, надо было кормить семью, но
удерживался с трудом, чтобы не вспылить: первичная организация коммунистов
существовала в магазине как ни в чем ни бывало.
Это был какой-то нелепый заповедник, бред, несуразица, дурдом: в
магазине по-прежнему выходила стенная газета "За коммунистическую
торговлю", регулярно проводились партийные собрания, а партийное бюро
решало, кому дать премию, путевку и объявить благодарность, а кому срезать
заработок или вовсе уволить. Между тем в магазине процветало воровство.
Воровали все - директор, заместитель и товаровед, она же секретарь
первичной организации коммунистов. Мебель пускали налево по тройной цене,
желающих купить было хоть отбавляй, и могло статься, партийное бюро решало
куда и по какой цене сбыть товар.
Картина была привычная для страны: на собраниях секретарь бюро
распиналась о высоких коммунистических идеалах, выскочив за дверь, бешено
сновала, устраивая дела. Сбыт был налажен отменно: переплату не брали лишь
с высокого начальства, которое при случае могло прикрыть. При магазине
кормились всякие инспекции, в том числе и пожарная, кормились районные
власти, милиция и многочисленные чиновники. Мебель поставляли смежникам из
мясных и винных магазинов, разнообразных торговых баз, управлений, аптек и
прочих необходимых и полезных мест.
В магазине, как в лаборатории, поставившей опыт, была очевидна суть
этой партии и этого режима: лицемерие. Да, это была настоящая модель
страны, где на каждом шагу высокопарно провозглашали чистоту идей и при
этом беззастенчиво воровали, лгали и пользовались. Как все нахлебники, они
то и дело клялись именем народа, объявляя себя его защитником, но
презирали его, как рабочий скот.
Собирая отряд, Першин не рассказывал Лизе подробности, сказал лишь о
ночных дежурствах, но она поняла, что он скрывает правду: какие дежурства
у грузчика мебельного магазина?
...чай оказался несладким, Першин удивился, Лиза кротко улыбнулась в
ответ.
- Нам не дали талонов на сахар, - сказала она, а он не поверил:
- Не дали? А ты ходила?
- Ходила. Мы не прошли собеседование, - она улыбнулась так, словно
знает занятный анекдот, но предпочитает молчать.
- Что за чушь? Какое собеседование? - непонимающе уставился на нее
Першин.
- Чтобы получить талоны на сахар, надо пройти собеседование в
домкоме.
- Бред! Какой домком?! - недоумевал Першин.
- Домовой комитет. Они всех проверяют на верность. Враги сахар не
получат.
Он недоверчиво поморгал, не смеется ли она, но понял, что это правда,
и захохотал. Дочки растерянно глазели на него, они редко видели отца
веселым, но он смеялся от души, и они сами охотно развеселились, хотя не
понимали причины веселья.
- Смейся, смейся - улыбалась жена. - Попьешь пустой чай, будет не до
смеха.
- Не могу, не могу!.. - мотал головой Першин, всхлипывая и сморкаясь.
- А маршировать строем не надо?!
Успокоившись, он ссадил дочерей с колен и поднялся:
- Пойду на собеседование, - объявил он жене и увидел в ее лице
озабоченность.
- Ты там не очень, не разоряйся, - предостерегла она, а он не мог
удержаться, и пока он спускался в лифте, на его лице блуждала улыбка.
В подвале было полно людей, под низким потолком висел сдавленный
гомон, все дожидались очереди: людей по одному вызывали за обитую старой
жестью дверь, где заседала тройка.
Першин, не раздумывая, распахнул дверь настежь и оставил открытой,
чтобы все слышали и могли видеть. За дверью Андрей обнаружил трех
стариков, которые сидели под портретом Ленина за столом, покрытым красным
сукном. Сукно было сильно побито молью и потерто изрядно, Першин
почувствовал запах нафталина, видно, сукно долго хранили в шкафу или в
сундуке.
Посреди комнаты с ноги на ногу переминалась женщина, которая
проходила собеседование и, вероятно, ломала голову над ответом. За
маленьким столиком в стороне сидела морщинистая старушка-секретарь в
красной косынке, повязанной революционным узлом на затылке и писала в
толстой амбарной книге, вела протокол.
- Это вы домком? - громогласно спросил с порога Першин, и гомон за
дверью стих, все уставились в спину пришельцу.
- А вы кто? - поинтересовался старик в белой под горло рубахе без
галстука, застегнутой на все пуговицы. Он был явно раздосадован, что их
перебили на полуслове. - Жилец?
- Жилец, жилец, - успокоил его Першин. - Все мы жильцы на этом свете.
- А почему врываетесь? - нахмурился другой старик в старом френче с
накладными карманами на груди. - Здесь люди работают.
Третий старик лишь прищурился и молча, неодобрительно смотрел сквозь
круглые железные очки, взгляд его ничего хорошего не сулил.
- Талоны на сахар здесь выдают? - простодушно улыбнулся Першин,
сдерживаясь, чтобы не выкинуть что-нибудь раньше времени.
- В очередь! В очередь! Он без очереди! Без очереди он! - загомонила,
запричитала, захлопотала позади толпа и ходуном заходила от волнения.
- Талоны выдают только тем, кто сделал социалистический выбор, -
объявил старик в белой под горло рубахе, похожий на сознательного
рабочего. - Враждебным элементам - никаких талонов!
- Ах, так... - понимающе покивал Першин. - Социалистический выбор...
А социализм - это, конечно, учет, как сказал Ильич? - Першин указал рукой
на портрет.
- Верно, - решительно и строго подтвердили все трое, и даже
старушка-секретарь кивнула в знак согласия.
Першин вошел в комнату и деловито походил из угла в угол, обозревая
скудную мебель, как хозяйственный старшина в казарме. - Что ж, обстановка
у вас, я смотрю, революционная, ничего лишнего, - одобрил он, прохаживаясь
на глазах у толпы, которая пялилась сквозь распахнутые двери. - Все
строго, честно, справедливо, так?
И на этот раз они подтвердили единодушно, однако Першин не спешил.
- Как я понимаю, социализм - это распределение, - задумчиво произнес
он, словно никогда не знал и вдруг додумался, прозрел.
- Правильно, так учит наука политэкономия, - вставил старик в зорких
народовольческих очках, вероятно, идеолог, Першин глянул на него с
признательностью - спасибо, мол, ценю.
- Наука! - Першин назидательно поднял указательный палец, как бы
привлекая общее внимание к своим раздумьям.
Старики внушительно и строго, плечо к плечу сидели за столом,
покрытым красным сукном, и были похожи на скульптурную группу. Они были
преисполнены важности своего дела и надувались от собственной
значительности и от сознания исторического момента; без смеха на них
нельзя было смотреть, но Першин старался не подавать вида.
- Итак, социализм - это распределение! - объявил он громко и
торжественно, потом вдруг полюбопытствовал. - А кто будет распределять? -
Першин с любопытством поозирался, как бы в поисках того, кто будет
распределять, но не нашел и ответил сам. - Ну конечно, вы, родные мои!
Очень вы любите это дело: распределять! Вас хлебом не корми, дай
что-нибудь распределить. К кормушке ближе, верно?
- Вы антикоммунист? - робко, с надеждой обратилась к нему
старушка-секретарь и зарделась от собственной смелости, победно оглядела
всех, гордясь своей бдительностью и классовым чутьем.
- Анти, анти... - покивал Першин. - Анти-шманти. Сами, небось, себя
сахаром обеспечили, акулы мирового социализма?
- Молчать! - заорал вдруг, затрясся, сжав кулачки, тощий старик в
круглых очках. - Вы здесь контрреволюцию не разводите! А то мы вас живо!..
- зловеще пообещал он, умолк, но и так понятно было: если враг не сдается,
ему не сдобровать.
- Что живо? - поинтересовался Першин. - К стенке? - он помолчал и
улыбнулся добродушно. - Ах, вы, старые задницы, - сказал он
прочувствованно, но с некоторым укором и как можно сердечнее. - Все вам
неймется.
Он услышал в толпе за порогом смех и веселый гомон. Першин неожиданно
снял со стола графин с водой и поставил его на пол, красное сукно он
растянул в руках против окна и посмотрел на свет:
- Кумач-то насквозь светится, - посетовал он сочувственно. - Не
уберегли, большевики, моль побила...
- Не твое дело! - отрезал старик во френче.
- Ну как не мое... Я ведь тоже общественность. Разве можно отстранить
человека от народовластия? - усмехнулся Першин всем троим.
Теперь они сидели за неказистым старым столом - истертые, покрытые
трещинами голые доски, убогая столешница, шляпки ржавых гвоздей. Першин
сдвинул стол к стене и засмеялся от открывшегося ему вида: еще недавно
старики выглядели внушительно и монументально за покрытым красным сукном
столом, сейчас они сидели в прежних позах, но стола перед ними уже не было
и смотреть без смеха на них было невозможно; они по-прежнему мнили себя в
президиуме, хотя не было ни стола, ни кумача, один графин с водой стоял у
ног на полу.
- Ну все, довольно, - нахмурился Першин. - Хватит дурака валять.
Поигрались и будет. Раздайте людям талоны.
- Не дождешься! - заявил идеолог в очках.
Тут произошло то, чего никто не ожидал: взмахнув рукой, Першин ударил
ребром ладони по столу, доска столешницы разломилась на две половинки, как
будто ее разрубили топором. В комнате и в приемной повисла мертвая тишина.
- У меня жена и двое детей, нам положено четыре талона, - Першин
приблизился к старушке-секретарю, та испуганно оторвала четыре талона и
отдала трясущейся рукой.
- Большое спасибо, - поблагодарил ее Першин и жестом пригласил людей
из прихожей - заходите, мол, берите...
Толпа хлынула через порог и заполнила, затопила комнату, старики
ошеломленно озирались в общем гомоне и сутолоке; сидя на стульях, они
потерялись среди шума и толчеи, на них никто не обращал внимания. Першин
наклонился к ним и тихо сказал:
- Вам лучше уйти, а то изомнут ведь.
Вслед за ним они стали осторожно пробираться в толпе, мелкой
старческой походкой оробело двигались к двери, он шел впереди, раздвигая
толпу, чтобы не дай Бог, никто ненароком не толкнул их - вывел на простор
и отпустил восвояси.
...страх правил в городе бал. Тяжелый ядовитый страх едко травил
Москву. По вечерам люди боялись выходить из домов, редкие прохожие спешили
убраться с пустынных улиц. Но и в домах жители не чувствовали себя в
безопасности, прислушивались с тревогой и страшились лишний раз высунуться
за дверь.
Промозглый изнурительный страх томил Москву, давил тяжким гнетом,
густел день изо дня, и казалось, с каждым днем труднее дышать: город
начинал задыхаться.
Люди пропадали по ночам, хотя ни одна машина не подъезжала, ни разу
никто не видел, чтобы человека куда-нибудь увезли. Следователи терялись в
догадках, свихнуться можно было. Все понимали, что без умысла не обошлось,
многие решили, что коммунисты, теряя позиции, перешли к тайному террору.
Правящая партия открещивалась, но кто поверит, кто поверит, если все годы
эта партия только и делала, что врала, морочила и надувала? Быть может,
она и не прочь была свести счеты, как, не колеблясь, делала это в прошлом,
но теперь настали другие времена, партия сама жила с оглядкой и
зябла-прозябала, особенно не разгуляешься, самой бы выжить.
Странный мор, казалось, напал на Москву: люди исчезали без следа,
повергая город в недоумение и растерянность. Сыскные собаки вели из
квартир в подвалы, где жалобно и сконфуженно скулили, потеряв след.
Опасность мнилась повсюду - за дверью, за углом, рядом и поодаль:
гнетущий безотчетный страх овладел Москвой.
Итак, следы вели в подвалы. Поисковые группы обнаружили в подвалах
странные лазы, уходящие под фундаменты, в ближние коллекторы или
технические колодцы, которые в свою очередь, сообщались с другими
подземными сооружениями.
Иногда поиски натыкались на загадочные двери - откроешь, а за ней
кирпичная стена, свежая кладка. Стоило однажды взломать кладку, открылся
узкий лаз, отрытый недавно, по которому при желании можно было ползком
добраться до заброшенной горной выработки.
Таких выработок было много на старых ветках метро. В тридцатые годы и
после войны примитивная техника строительства требовала большого числа
вспомогательных сооружений: подъездных штолен, дополнительных тоннелей,
штреков и забоев.
Старые выработки привели отряд в шахту, не обозначенную на схеме. Она
не имела выхода на поверхность, вернее, выход давно был заложен камнем,
завален породой, ствол уходил вниз, окруженный забоями. Шахтой, видимо,
пользовались при строительстве первых веток метро, позже забросили и
забыли; таких шахт было немало по всей Москве.
Ведя поиски, отряд время от времени натыкался на осыпавшиеся
котлованы, обвалившиеся траншеи, полузатопленные вассерштольни, служившие
когда-то для сбора и сброса подземных вод. Разведка находила
вспомогательные тоннели для вывоза породы, натыкалась на множество ходов,
ниш, камер, отсеков, карманов и каналов; они нередко соединялись с давними
подземельями, о которых никто не знал, - монастырскими и дворцовыми
переходами, подвалами, колодцами, руслами рек и ручьев, крепостными
погребами и казематами, а кроме того, существовали древние подкопы,
тайники, арсеналы, не говоря уже о каменоломнях, откуда Москва веками
добывала строительный камень. За столетия здесь образовались запутанные
катакомбы, в которых можно было заблудиться. В них и впрямь погибали люди,
забредшие туда ненароком, исследователи находили скелеты несчастных,
которые не смогли выбраться.
В Дорогомилово за гостиницей "Украина" на глубине десяти метров
Першин отыскал старые катакомбы: галереи из белого известняка высотой в
рост человека и шириной в несколько шагов тянулись во все стороны и
уходили под пивоваренный завод и дальше; Першин предполагал, что
каменоломни имеют выход в тоннели метро.
В заброшенных горных выработках на сводах повсюду висели белесые
мягкие, похожие на жирных червей, высолы, образуемые просачивающейся
сквозь грунт влагой. Иногда разведчикам приходилось брести по воде,
местами она поднималась до колен и даже по пояс и по грудь, но чаще в
узких сточных канавках с плеском бежал, неизвестно откуда и неизвестно
куда, бойкий ручей.
Сейчас мало кто знает о существовании этих подземелий, десятки лет
сюда никто не спускался и не забредал: пол покрывает полуметровая пыль,
кромешная чернота, глаз выколи, проблеска света не случилось здесь за все
годы - ни свечи, ни фонаря, даже спичка не чиркнула ни разу, темень
уплотнилась, стала твердой, как камень, и не верится, что огонь в
состоянии ее одолеть.
Без света здесь плохо, но зажег - и оторопь берет. Разбирает жуть от
давящей тяжести свода, с которого свисают длинные белые нити: для сведущих
- солевой выпот грунта, для несведущих - скопище белых червей,
тошнотворная картина, надо признаться. Свет теряется в бесчисленных
закоулках, поодаль шевелятся размытые тени, мнится всюду чужое
присутствие. И уже сожалеешь горько, что сунулся сюда, желание убраться
поскорее ест тебя поедом.
...мать хворала, Бирс ужаснулся, застав ее в постели, некому было
воды подать. Он метнулся в магазин и в аптеку, после помчался к бывшей
жене.
С женщинами Антону не везло. Он был занят всегда, жена называла себя
соломенной вдовой, и однажды, вернувшись из командировки, он нашел
записку, из которой узнал, что она ушла к кому-то.
Это была обычная история, вокруг все только и делали, что сходились и
расставались, но его мужское тщеславие было задето: трудно свыкнуться с
тем, что твоя женщина ушла к другому. Он сказал: "Не ты первый, не ты
последний" - и уговорил бы себя, что ничего не стряслось, если бы не сын:
жена забрала его с собой.
Да, с женщинами Бирсу не везло. Вот ведь незадача: все тебя знают, на
улицах узнают, все у тебя есть, о чем другие мечтают, квартира на
Патриаршьих прудах, дом за городом, автомобиль, но как объяснить кому-то,
что нет у тебя любви?
Он умел знакомиться и сходился легко, но потом на дороге возникали
колдобины и ухабы. Секрет заключался в том, что у него была своя жизнь,
куда он никого не пускал, а женщинам это было не по нраву, и они начинали
жить своей жизнью, что, как известно, до добра не доводит.
Приехав к жене, Бирс обнаружил застолье. Было шумно и многолюдно, его
пытались усадить за стол, но он отказался, и это вызвало обиду, которая
переросла в ссору. Несколько мужчин вышли в прихожую, чтобы выяснить
отношения, Бирс сдерживался сколько мог, но потом не выдержал и в досаде
уложил их одного за другим, испортил торжество.
Он привез сына домой, наказал ухаживать за бабушкой и собрался
уходить, когда зазвонил телефон. Бирс услышал английскую речь, второпях
ничего не понял, а когда понял, внутри у него все оборвалось.
- Тони, это Джуди, - услышал он женский голос, калифорнийский диалект
и онемел, окаменел, так что она вынуждена была повторить. - Тони, ты меня
слышишь? Это я, Джуди.
Это было неправдоподобно. Что делать, если единственная женщина,
которая тебе нравится, живет на другом конце света - так далеко, что ее...
