Владимир Гоник. Преисподняя
страница №10
... уйду. А как мне жить, я сама решу. Нехватало, чтобы ты выслеживал меня. Подхожу тебе - живи. Нет - кто держит?
Это ежу понятно! Как говорится: вот Бог, а вот - порог.
- Как это у тебя все легко и просто! Сошлись, разошлись... - с
досадой попенял ей Ключников.
- Нет, - она вдруг печально покачала головой. - К сожалению, не
легко. И не просто.
- Друзья! Приятели! Звонки! Компании! Надоело!
- А кто тебя заставляет? - спокойно спросила Аня. - Это моя жизнь.
Моя! Не нравлюсь, скатертью дорога!
Она включила телефон, он тотчас зазвонил. Аня сняла трубку и стала
обсуждать с кем-то художественную выставку, но Ключников уже не слушал. Он
поднялся, отыскал сумку, побросал в нее вещи и вышел, не прощаясь.
...дома Бирс застал плачущую мать: Джуди исчезла. Она вышла в
булочную, но домой не вернулась, мать не знала, что и думать. Антон быстро
спустился вниз, расспросил старух, посиживающих во дворе: Джуди видели,
когда она направлялась в булочную, и после, когда возвращалась с хлебом.
Антон позвонил в квартиры на первом этаже: в одной слышали за дверью
женский крик, в другой старик успел заглянуть в глазок и увидел, как
какие-то люди скрылись за шахтой лифта; подробностей старик не разглядел.
Бирс внимательно осмотрел лестничную площадку перед лифтом, обнаружил
землю и множество следов - весь пол был истоптан, словно несколько человек
топтались в грязной обуви. Узкий проход вел за шахту лифта, откуда
спускалась лестница в подвал. Обычно решетчатую дверь запирали на большой
висячий замок, но сейчас она была лишь прикрыта: стоило ее толкнуть, и она
со скрипом отъехала в сторону.
Снизу на него повеяло зловещей тишиной и темью. Крутые ступеньки
уходили в темноту, как в воду, - уходили и исчезали бесследно. Бирс понял,
что без света не обойтись. Он поднялся домой за фонарем и, посвечивая,
стал осторожно спускаться.
Каждая ступенька давалась с заметным усилием: он замирал,
прислушиваясь, потом делал новый шаг. Подвал оказался глубоким, Антон
спустился на три лестничных марша, плотная тишина окружала его со всех
сторон. Он вдруг заметил белое пятно, медленно приблизился и все понял: то
был полиэтиленовый пакет с хлебом. То ли Джуди уронила его случайно, когда
ее вели, то ли бросила намеренно, чтобы указать путь тем, кто станет ее
искать.
Подвал состоял из множества помещений и, казалось, не имеет конца.
Антон крался в тишине, луч фонаря выхватывал из темноты грязные стены,
пол, какие-то проломы, проемы... Озираясь, он остановился, чтобы
поразмыслить: с одной стороны, его тянуло продолжать поиски, с другой, он
понимал, что одному ему не справиться.
Антон поднялся домой, позвонил Першину, тот прислал дежурный наряд и
приехал сам. Они осмотрели местность и сверились по карте. Дом стоял на
склоне Красного Холма по соседству с Новоспасским монастырем. У подножия
холма располагался обширный монастырский пруд, за которым тянулась
набережная Москва-реки. Монастырь, как водится, был крепостью, имел
несколько подземных ходов: один вел к реке, что и понятно было, выход к
воде был необходим на случай осады; другой ход направлялся туда, где
стояла когда-то Таганская тюрьма, взорванная после войны; третий ход шел
на Крутицкое подворье и дальше, в старинные Алексеевские казармы, в
которых с незапамятных времен по сей день размещалась московская
гауптвахта.
Это была разветвленная подземная система: посреди двора обнаружились
уходящие неизвестно на какую глубину вентиляционные стволы, подвалы
окрестных домов и монастырские ходы соединялись с идущей под улицей веткой
метро. Сыскная собака, которой дали понюхать туфли Джуди, уверенно взяла
след, повела разведчиков из подвала в подвал и сконфуженно заскулила в
тоннеле метро: запах креозота и антрацена стойко забивал все прочие
запахи.
Джуди украли. Было ли это случайностью или Бирса выследили и нанесли
расчетливый удар, сказать было нельзя. Антон испытывал боль и стыд, словно
в том, что стряслось, была его вина: не уберег, не уследил...
Ему было стыдно перед Джуди, перед ее родителями, перед знакомыми - в
Америке и здесь, в России, даже перед Хартманом, который с полным
основанием мог сказать: останься Джуди с ним, ничего не случилось бы. И
выходило, что причина несчастья в нем. Бирс это понимал и не искал
оправданий.
Временами его подмывало схватить автомат и очертя головы пуститься на
поиски, он с трудом себя удерживал. Першин понял его состояние и
предостерег от опрометчивого шага:
- Не вздумай искать один.
Бирс и сам понимал, что в одиночку ему это не под силу. Положение
осложнил звонок приятельницы Джуди, муж которой работал в американском
посольстве; Бирс вынужден был признаться, что Джуди исчезла.
Вскоре из Лос-Анджелеса позвонил отец Джуди, задал несколько
вопросов, но больше молчал, вздыхал, рядом с ним, Бирс слышал, плакала
мать. Антон пытался их успокоить, повторял, что делается все, чтобы найти
Джуди, но понятно было, что это всего лишь слова, и сознание своей
кромешной вины застило Бирсу свет.
А еще через день случилось невероятное. Бирс задремал после бессонной
ночи, его разбудил звонок в дверь. На пороге стоял Стэнли Хартман.
- Я узнал, что случилось. Можно войти?
В это нельзя было поверить. Беверли-Хиллс остался так далеко, что его
как бы и не существовало вовсе. То была несусветная даль, забытый сон, в
который верится с трудом: то ли был, то ли мнится.
Они долго сидели на кухне, Бирс без утайки рассказал Хартману о том,
что происходит в Москве, Хартман его ни в чем не упрекал, Бирс это оценил.
- Я бы хотел принять участие в поисках, - предложил Хартман. - Думаю,
я имею на это право. Мои физические возможности вы знаете.
Антон кивком подтвердил, а про себя подумал, что слишком хорошо
знает.
- Я поговорю с командиром, - пообещал он.
Першин оказался несговорчивым.
- Даже речи не может быть! - заявил он решительно. - Не хватало нам
иностранцев! Случись что, кому отвечать? На кой черт он нам?!
Хартман настоял на личной встрече, но результат был тот же:
- Мистер Хартман! Любое дело должны делать профессионалы!
- До сих пор, как будто, они себя не очень показали, - возразил Стэн.
- Правильно. Упрек принимаю. Но мы, по крайней мере, многое узнали. И
знаем, что делать дальше. Будь на нашем месте любители, было бы намного
хуже.
- Я - хороший спортсмен, - попытался убедить его Хартман.
- Поздравляю! Вот и участвуйте в соревнованиях. Станьте чемпионом
мира. А грязную работу оставьте нам.
- Что ж... - с сожалением поднялся Хартман. - Видит Бог, я хотел как
лучше. Вы понуждаете меня действовать самостоятельно.
Першин посмотрел на него долгим испытующим взглядом:
- Не советую, Хартман. Помочь - не поможете, а голову потеряете. Там
это проще простого.
- У меня нет другого выхода... - развел руками Стэн.
Разговор шел через Бирса, который бесстрастно вел перевод.
- Переведи ему точно, - приказал Першин и медленно, глядя американцу
в глаза, хмуро и раздосадованно произнес:
- Я повторяю: это очень - очень! - опасно. Вы даже не представляете,
что вас ждет. Исчезнете и все. Никто вас никогда не найдет.
- Но вы-то спускаетесь...
- Мы - профессионалы. Специальный отряд. Каждый обучен действиям под
землей. Каждый знает, на что идет.
- Спасибо, что предупредили, - поблагодарил Хартман и вышел.
- Надо сказать, чтобы за ним присмотрели. - Першин стал озабоченно
звонить куда-то. - Еще полезет, неровен час, обуза на мою голову.
Под вечер отряд отыскал в Елохове поблизости от станции метро
тоннель, в который они еще не спускались. Тоннель был квадратным, ширина
его равнялась трем метрам, потолок был плоским, бетонный пол прорезали
дренажные стоки, тоннель тянулся на два с половиной километра и утыкался в
каменную стену; железная лестница вела наверх и выходила в подвал
четырехэтажного дома из красного кирпича на пересечении Немецкой улицы и
Переведенского переулка.
Несколько тоннелей они обнаружили на юго-западе, в
Беляево-Богородском, поблизости от геолого-разведочного института. За
оврагами, неподалеку от шоссе, снабженные лестницами люки уходили вглубь
земли, где помещался громадный железобетонный шлюз, от которого в разные
стороны уходили три тоннеля.
Отряд искал подземные базы, где альбиносы держали пленников. Хотя
многие в отряде в это не верили: пленных могли сразу уничтожить, чтобы не
обременять себя лишней обузой. Бирс старался не думать об этом, но
удавалось с трудом: он вспоминал Джуди даже во сне.
Антон торопил всех и сам рвался вниз, не давая себе передышки ни
днем, ни ночью. Это была унылая, тяжелая работа: каждый ход, каждый
тоннель проходили из конца в конец, отыскивая запасные выходы и
ответвления. Иногда внизу скапливался газ, и стоило большого труда
забраться в противогазах во все щели, колодцы и люки; нередко разведчики
брели по колено, по пояс или по грудь в воде, а иногда приходилось
надевать акваланги и осматривать затопленные галереи, русла подземных рек
и каналы.
Помимо стыда Бирс испытывал мучительное беспокойство и гнетущую
тревогу. Шли дни, свыкнуться с мыслью, что Джуди исчезла, Бирс не мог: не
укладывалось в голове.
Как все в отряде, он знал, что в городе исчезают люди, но знал
понаслышке - невесть кто, невесть где. Со знакомыми ничего подобного не
случалось, и он поверил, что не случится и впредь. По непонятной причине
Бирс вообще был убежден, что его это не коснется. Но коснулось, коснулось,
да еще как больно!
Стоило вспомнить Джуди, боль стягивала сердце и твердела, точно
вколотили кол - не продохнуть! Временами ему казалось, что, если забыть о
Джуди, - не думать, не вспоминать, то все образуется: она сама объявится,
как объявилась в Москве нежданно-негаданно в первый раз.
Но Джуди не появлялась, боль ныла в груди, помрачая все мысли; вместе
с болью его одолевал страх.
Страх за Джуди преследовал по пятам, саднил ежечасно, как застарелая
болячка.
Отряд день и ночь вел поисковые операции под землей. По общему плану
искали всех, кто пропал - всех, а не только Джуди; Бирсу мнилось, что он
делает слишком мало, чтобы ее спасти. Да, он понимал, что спасти ее можно
лишь вместе со всеми, - понимал, но его не раз подмывало схватить автомат
и в одиночку пуститься на поиски. Страх за нее терзал его постоянно и
гнал, гнал, понукал к действию; Антон с трудом удерживал себя, чтобы не
кинуться вниз, а там будь что будет.
Он не знал, что с ней сталось, жива ли она; пока длилось неведенье,
до тех пор теплилась надежда. Стоило, однако, представить ее под землей,
вообразить ее испуг и ужас, как от ненависти закипала кровь. Ненависть
испепеляла его, он замирал, сцепив зубы, чтобы не выкинуть что-нибудь и не
пойти вразнос.
Рыща в подземной Москве, отряд часто натыкался на бродяг, обитающих в
укромных углах, но попадались и уголовники, которые скрывались внизу от
милиции и прятали добычу; кое-где они устраивали тайники и укрытия; при
желании здесь можно было отсиживаться долгое время.
Некоторые банды были вооружены и оказывали сопротивление, стараясь
прорваться и, отстреливаясь, уйти. Даже в глубоких галереях в старом
Ваганькове, в самом центре Москвы, через площадь от Боровицких ворот
Кремля, отряд в одну из ночей наткнулся на вооруженную банду. Пришлось
применить газ, чтобы выкурить их из старинных палат, застенков и каменных
мешков, откуда они вели стрельбу.
Разведчикам случалось обнаружить забитые товарами тайные склады,
уставленные машинами гаражи, о которых власти, вероятно, не подозревали.
Но чаще под землей, особенно там, где проходили теплотрассы, ютились
бездомные и больные люди. Брошенные всеми, забытые, они сползались к
теплу, доедали раздобытые на помойках объедки, вяло копошились на ящиках,
старых матрасах и гнилом тряпье.
Страшно было смотреть на беспризорных детей. Сбежавшие от жестоких
родителей, удравшие из интернатов и закрытых школ, отринутые всеми, вечно
голодные, ободранные, они сбивались в злые стаи, которые рыскали повсюду в
поисках добычи. Как молодые волки, они скопом нападали на стариков, на
больных и слабых, на женщин, не способных дать отпор. Каждая стая не знала
жалости к чужакам.
Подрастая, они заведомо ненавидели тех, кто жил иначе. Обделенные
судьбой, они готовы были на все, чтобы отомстить за себя. Дерзкие,
выносливые, привычные к голоду и невзгодам, иступленно ненавидящие всех,
безжалостные, они знали одно лишь зло и одно лишь зло сеяли вокруг.
Со временем стаи детей становились готовыми, особо жестокими бандами,
наводящими ужас даже на отпетых бандитов. Они не боялись никого и ничего:
загнанные в тупик, они, как альбиносы, отбивались до последнего, не щадя
ни себя, ни других.
В отряде потеряли счет стычкам, погоням, боям и перестрелкам: как все
в этом городе, в отряде никто прежде не подозревал, сколько неожиданностей
таит Москва под землей.
18
В субботу и воскресенье в городе установилось странное затишье. Было
тепло, солнечно, москвичи устремились за город, Москва обезлюдела, и
казалось, сонливое оцепенение овладело городом. Впервые с тех пор, как он
принял отряд, Першин устроил себе выходной: в воскресенье он на весь день
отправился в Бор навестить семью.
Станция метро "Варшавская" соседствовала с железнодорожной станцией
"Коломенская", откуда электричкой Першин добрался в Домодедово. От
вокзальной площади тридцать первый автобус с частыми остановками тащился
по городу, потом выехал за околицу и долго плелся по шоссе, огибая поля и
перелески, кружил по косогорам среди холмистой равнины. Поселок
обслуживающего персонала был виден далеко окрест: окруженные густым лесом
многоэтажные кирпичные дома высились над вершинами деревьев, крыши и
верхние этажи были видны за много километров.
За деревней на опушке леса возле старинной церковно-приходской школы
автобус сделал круг и остановился: то была конечная остановка. Першин
вдоль забора дошел до проходной, молодой охранник с бляхой службы
безопасности на груди спросил у него пропуск и не пустил, послал звонить.
Андрей позвонил администратору, которая известила Лизу, и та вместе с
дочерьми прибежала стремглав, сунув охраннику красную картонку.
Першин сразу заметил, как переменилась Лиза. Могло сдаться, ее
оставили заботы, тревоги, волнения, беспокойные мысли, что докучали ей
каждый день. Здесь, в Бору, прошли ее детство и юность, стоило ей
вернуться сюда, как прежний, забытый огонь воскрес в ней и разгорелся, как
костер на ветру; первому встречному довольно было беглого взгляда, чтобы
почувствовать его жар.
Лиза вновь была весела, беззаботна, беспечна, в ней появилась давняя
игривость, ожили и зажглись глаза, движения приобрели прежний кураж: тот
же невесомый летящий шаг, та же пленительная воздушная поступь - даром,
что мать двоих детей.
Но и дочки переменились разительно: из рассудительных серьезных
старушек они стали звонкими проказницами, шаловливыми игруньями, лукавыми
и смешливыми; видно, здешний лес обладал таким свойством.
Они бежали втроем, летели со всех ног, спешили, неслись, наполняя лес
звонким хохотом и криком. Они закружили, затормошили Першина, он и сам
вдруг почувствовал странную легкость, освобождение: исчезли гнетущие мысли
- унеслись, пропали, растаяли, забытый радостный праздник посетил его, как
бывало когда-то - давно, жизнь назад.
В Бору, похоже, ничего не изменилось. Все так же очаровывал лес,
пьянил воздух и радовала беззаботная жизнь. Лиза и дочки выглядели
счастливыми.
В Бор по-прежнему съезжались сытые уверенные люди, сверкающие
лимузины привозили под вечер и увозили на утро сановных ездоков; к концу
недели, в пятницу, заполнялись все номера, и можно было подумать, что это
цветущая страна, в которой все сыты, счастливы и нарядны.
Как раньше угощала кухня, исправно работали массажные кабинеты,
бассейн, сауна, теннисные корты, нравы и уклад оставались прежними с той
лишь разницей, что многие постояльцы обзавелись иностранными автомобилями,
в остальном все оставалось неизменным, и если нужен образец незыблемости и
постоянства в этом мире, вот он - Бор!
Першин внимательно присмотрелся к выступающим над поверхностью
вентиляционным шахтам: под землей в Бору располагался запасной командный
пункт правительства и Генерального штаба - огромный бункер, связанный
тоннелями с аэропортом Домодедово, подземным городом в Раменках,
правительственными особняками на Воробьевых горах, Кремлем и другими
бункерами, аэродромами и автострадами. При желании альбиносы могли
незаметно уйти из города и отсидеться, переждать облавы, которые устраивал
отряд.
Взяв детей, Першин отправился в лес, девочки весело резвились. Он
подумал, как быстро здесь забывается жизнь по ту сторону забора - то был
печальный давний сон, который помнился смутно и таял, чтобы вскоре
исчезнуть вовсе.
Дочки радостно гонялись друг за другом на зеленой поляне, и он, глядя
на них, испытывал угрызения совести за то, что уделяет им так мало
внимания.
К полудню набежали облака, но день оставался теплым, сонливым,
безветренным, в разрывах облаков застенчиво показывалось солнце, и можно
было подумать, что тишь и покой царят по всей земле.
Был Евстигней, прозванный житником, один из четырех дней, которые
после медового Спаса предвещают нрав оставшихся месяцев года:
Степан-сеновал определяет погоду сентября, Антон-вихревей да
Исаакий-малинник укажут на октябрь, Авдотья-огуречница предсказывает
ноябрь, а Евстигней-житник сулит нам, каким случится далекий декабрь.
Девочки загляделись на неизвестно откуда взявшуюся чистюлю-кошку,
которая с аппетитом ела траву, когда на поясе Першина заскулил бипер,
маленький экран указал номер телефона: на связь вызывал штаб отряда.
Першин неохотно позвонил, в груди у него ныло предчувствие: что-то
стряслось. Наблюдатели отметили странную активность в Министерстве
обороны, в Генеральном штабе, в зданиях КГБ на Лубянке и в секретариате
коммунистической партии. Повсюду в служебных помещениях царила непонятная
суета, в тоннелях, связывающих Старую площадь с Кремлем и Лубянкой,
происходило загадочное движение, какого не наблюдали прежде; бункеры
управления и связи на Знаменке, под Арбатской площадью, Воздвиженкой,
Пречистенским бульваром и на Хамовнической набережной по неясной пока
причине были приведены в состояние повышенной готовности.
Першин испытывал досаду: даже в тихое, спокойное воскресенье не
удалось побыть с детьми.
К утру новости стали расти, как снежный ком, Першин собрал отряд.
Стало известно, что три группы из разных управлений госбезопасности
собраны по тревоге на спортивной базе. Это был зловещий признак: группа
"А" из отдела борьбы с терроризмом участвовала в январском штурме
литовского телецентра, две другие группы - "Зенит" ("Z") и "Каскад" ("К")
из управления внешней разведки использовались в операциях за границей,
подобных штурму президентского дворца в Кабуле, когда убили Амина и
началась афганская война, или десанту на Прагу, когда арестовали
правительство.
К рассвету потоком пошли сообщения о движении войск к Москве. Стало
понятно, что это переворот. Першин приказал изготовить оружие - личное и
то, что отряд до сих пор не применял: ручные пулеметы, реактивные
стреляющие с плеча базуки, ранцевые огнеметы... Теперь он понял
беспокойство генерала, отца Лизы: тот все знал заранее, возможно, и
готовил.
К утру в городе было полно войск. Перекрыв уличное движение, к центру
двигались танки и бронетранспортеры; отряд погрузился на машины и в полном
составе прибыл на Пресненскую набережную. В белом, похожем на корабль
здании было суетно, в толчее и неразберихе носились озабоченные люди, и
нельзя было ничего понять; кроме постовых милиционеров, охраны не было
никакой, и вздумай кто-нибудь захватить сейчас здание, большого труда это
не составило бы. Вероятно, такая же неразбериха наблюдалась сейчас у
другой стороны, потому что время шло, а признаков нападения не было, даже
телефоны работали исправно: ни городскую, ни международную связь никто не
отключал.
Разместив людей, Першин решил осмотреть подземные этажи, подвалы и
президентский бункер, который по всем документам проходил как объект
N_100. Вниз вели обычные бетонные ступеньки. Вместе с техником-смотрителем
Першин спустился в подвал и увидел массивную бронированную герметичную
дверь с красным штурвалом.
Они в четыре руки повернули штурвал, за дверью открылся длинный
темный бетонный коридор. Першин включил электрический фонарь и двинулся
вперед, освещая дорогу; техник робко плелся сзади, и, судя по унынию, не
прочь был улизнуть.
По обеим сторонам коридора тянулись двухэтажные нары, в техническом
отсеке помещалась автономная электростанция и пульт управления системой
жизнеобеспечения здания - электричеством, вентиляцией и водой.
В зале правительства Першин увидел голые стены, большой стол с
телефонами, рядом располагался маленький кабинет президента, в котором
кроме рабочего стола с креслом стояли стулья, кушетка с деревянными
бортиками и обивкой из красного сукна и маленький столик с четырьмя
телефонами: внутренний, городской и два аппарата закрытой
правительственной связи - АТС-1 и АТС-2.
Першин внимательно осмотрел помещение, оно было построено из бетонных
блоков и залито монолитным бетоном. Подземный переход связывал подвал со
зданием приемной, которое стояло через дорогу на Нижне-Пресненской улице;
в сторону города уходили коллекторы, под ними на разных уровнях тянулись
дренажные стоки, куда можно было попасть через узкие люки с отвесными
железными скобами.
Под сотым бункером проходил сухой коллектор неизвестного назначения,
куда и зачем он идет, техник не знал. Першин отпустил его, тот поспешно
убрался наверх, шум его шагов быстро исчез за спиной.
Ни один звук не долетал сюда, в могильной тишине трудно было
поверить, что над головой по коридорам носятся люди, беспрерывно звонят
телефоны, и в воздухе висит разноголосый гомон.
Прислушиваясь, Першин настороженно шел по длинным бетонным коридорам,
перебирался с одного уровня на другой. Время от времени он находил в
стенах закрытые наглухо стальные двери, ведущие неизвестно куда, вероятно,
отсюда можно было попасть на окрестные улицы, в подвалы домов, в подземные
коммуникации или еще куда-то. Сухой коллектор, расположенный под бункером
президента, уходил далеко в сторону от здания - конца края не было. Першин
услышал прокатившийся вдали гул и понял, что впереди есть выход в метро:
коллектор сообщался с двумя станциями и с тоннелями, и таким образом
пробраться в здание можно было с разных сторон.
После военного совета на пятом этаже было решено заминировать все
подходы снизу. Отряд несколько часов ставил мины на дальних подступах в
коллекторах и ходах сообщений, на подходе к бункеру оборудовали огневые
позиции; Першин выставил боевое охранение, приказав смотреть в оба.
Разумеется командос госбезопасности имели высокую выучку, но его отряд
понимал толк в действиях под землей: все имели боевой опыт и хорошо знали
маневр в тесном замкнутом пространстве; Першин полагал, что лучше, чем его
отряд, в стране подразделений для подземных действий нет. Не считая,
конечно, альбиносов.
Был второй Спас - яблочный, Преображение Господне. День выдался
пасмурный, то хмурилось небо и веяло прохладой, то из облаков показывалось
солнце, и воздух теплел; по давней примете яблочный Спас обещал каким быть
январю.
Но мало кто в тот день замечал превратности погоды, Москву
лихорадило, вместе с ней лихорадило весь мир.
Пока отряд готовился к отражению атаки, войска в городе перемещались
с места на место, осыпаемые негодующим свистом, бранью и неизменным
вопросом: "неужели вы будете в нас стрелять?" Правда, многие жители
подкармливали солдат, которые целый день торчали в танках и боевых машинах
пехоты без еды: командиры и политики о еде не подумали.
Те, кто двигал войска, надеялись напугать людей, однако население не
испугалось, а напротив, высыпало на улицы, преисполненное негодования и
отваги; политики и военные, затеявшие переворот, не могли взять в толк,
что происходит, растерянно недоумевали и, судя по всему, не знали, что
делать.
Все три дня отряд провел на позициях под зданием. Першин время от
времени по одному отпускал личный состав на поверхность дышать свежим
воздухом. В первый день обстановка вокруг здания напоминала народную
стройку: люди тащили со всех окрестностей арматуру, трубы, решетки и
доски, парни приволокли телефонную будку, парковые скамейки и выломанные
заборы, в воздухе повсюду висели азартные крики, веселый гомон и смех.
Было пасмурно, но тепло, с разных сторон к зданию тянулся народ.
Поднявшись наверх, Ключников с любопытством бродил среди снующих
людей и вдруг почувствовал, как у него замерло сердце: он увидел Аню. Она
была в куртке и джинсах, словно собралась на загородную прогулку, он
смотрел, как деловито она тащила длинную доску, конец которой волочился по
асфальту.
Разумеется, не могло быть иначе, Аня оказалась здесь одной из первых.
На строительстве баррикад работали многие из ее знакомых, они не
сговаривались между собой, пришли сами и встретились тут случайно. Подойти
к ним Ключников не рискнул.
В редкие отлучки с позиции Бирс поднимался на одиннадцатый этаж, где
работали журналисты. Его тянуло в привычную редакционную суету, полную
новостей, вранья, досужих разговоров, сплетен, слухов, из которых время от
времени рождалась сенсация.
В коридорах и комнатах было тесно от операторов телевидения, их
аппаратуры, знаменитых обозревателей, фотографов, корреспондентов,
радиокомментаторов и огромного числа случайных людей, которые теснились
повсюду, наполняя помещения шумным гомоном и клубами дыма.
Антон встретил здесь множество знакомых, все кидались к нему с
расспросами - слухи о нем ходили самые невероятные, но он отшучивался,
отнекивался, отмалчивался, сожалея, что не может включиться в работу
по-настоящему и уповая, что приобретает бесценный материал на будущее.
В одну из отлучек Бирс вышел на улицу, чтобы осмотреться и понять
настроение людей. Он бродил в толпе, поражаясь выражению лиц, которые были
как бы освещены изнутри странным и непостижимым светом: решимостью и
надеждой. Трудно было поверить, что это те самые люди, которых он изо дня
в день встречал повсюду.
Неожиданно Антон замер и едва не открыл рот: вместе с оравой
разбитных московских парней металлическую решетку тащил Стэн Хартман. Вид
у него был сосредоточенный, как у всякого, кто занят серьезным и важным
делом.
Бирс дождался, пока они уложат решетку в баррикаду, и окликнул
американца.
- А, это вы, - признал его Стэн, оттирая руки от ржавчины. - О Джуди
что-нибудь известно?
- Ничего нового. Что вы здесь делаете?
- Работаю, как видите.
- Вам бы лучше остаться в стороне, - посоветовал Бирс.
- Почему?
- Это наше дело.
- Сидеть сложа руки? Из меня плохой зритель.
- Как бы вас не обвинили... Вмешиваетесь во внутренние дела. Внесут в
черный список.
- Наплевать!
- Вот уж не думал встретить вас здесь.
- А вы что поделываете?
Бирс не успел ответить, кто-то позвал его, он обернулся: к нему
направлялась Аня:
- Рада вас видеть, Антон. А где Джуди?
- Ее нет, - Бирс не хотел распространяться о том, что произошло.
- Она уехала? - поинтересовалась Аня, на которой работа и бессонная
ночь никак не сказывались: выглядела она прекрасно.
Бирс перехватил внимательный взгляд Хартмана. "Ишь, навострился, -
подумал Антон, - сразу стойку сделал".
- Аня, позвольте представить вам: мистер Хартман, банкир из
Голливуда. Ви-ай-пи, Ю-Эс-Эй [очень важная персона, Соединенные Штаты
Америки (англ. аббревиатура)], - церемонно сказал Бирс.
- Неужели?! Здесь?! Так просто?! С нами?! - высыпала ворох вопросов
Аня.
- Вы знаете Джуди? - плотный, внимательный взгляд Хартмана был
прикован к Ане.
- Конечно, - живо ответила Аня. - А вы ее тоже знаете?
- Тоже, - подтвердил Хартман. - Она, в некотором роде, моя невеста.
- Как?! - сделала большие глаза и таращилась то на одного, то на
другого Аня.
- Бросила меня ради мистера Бирса, - объяснил Хартман с предельной
откровенностью.
Антон прекрасно понимал, что Хартман никогда бы не признался, будто
кто-то бросил его, да еще ради кого-то, но он увидел красивую девушку, и
это был запев новой игры.
- Извините, мне пора, - прервал их Бирс. - Увидимся позже.
Он оставил их, сам направился в здание, в дверях обернулся - они
чирикали взахлеб, и он подумал, что, похоже, он сослужил плохую службу
Ключу, своему напарнику по отряду.
Изо дня в день оба вместе смотрели смерти в глаза, каждый доверял
другому, как себе. Только так и можно было там, внизу, а иначе нечего было
туда соваться: порознь каждый из них - что тот, что другой были обречены.
Весь отряд был разбит на такие пары, каждая пара знала свой маневр и
могла действовать самостоятельно, вместе с тем каждая пара
взаимодействовала с другими парами, когда Першин ставил перед отрядом
общую задачу.
Бирс и Ключников занимали позицию в сухом коллекторе под объектом
N_100, правительственным бункером. На случай газовой атаки Першин приказал
доставить противогазы, и сам то и дело обходил посты, чтобы
удостовериться, что все готовы.
Заминировав подходы, люки и колодцы, подготовив огневые средства,
Першин не прочь был, чтобы на Лубянке узнали о сделанных приготовлениях.
По крайней мере, там должны были понять, что в случае атаки тяжелые потери
неизбежны. Першин надеялся на здравый смысл командиров штурмовых групп: в
январском нападении на литовское телевидение, когда не было организованной
обороны, группа "Альфа" потеряла одного человека убитым и двенадцать
ранеными, а сейчас им противостояло несколько тысяч стволов и десятки
тысяч мужчин, вооруженных арматурой, камнями и бутылками с бензином,
притом, что многие из оборонявшихся прошли войну в Афганистане.
К вечеру в здании уже не было той неразберихи, какая царила здесь
утром и днем. На этажах была выставлена охрана из вооруженной милиции, по
направлениям возможной атаки были выдвинуты десантники и милиционеры,
вооруженные автоматами; омоновцы были в серебристых бронежилетах из ткани
СВМ, кое-кто из них надел пятнистые защитные маски с прорезями для глаз.
Позже у здания появилась дорожная и строительная техника, из толпы
через мегафон вызвали крановщиков, на глазах стали расти заграждения из
бетонных плит и опор, тяжелые, груженные плитами грузовики застыли поперек
основных проездов.
Люди напряженно работали, наращивая баррикады. Поднявшись в последний
раз, Ключников снова увидел Аню: вместе с долговязым иностранцем она
тащила железную трубу. На ходу они оживленно переговаривались по-английски
и никого не замечали, увлеченные разговором. Они прошли мимо; стоя в
стороне, он смотрел вслед - прошли, исчезли - затерялись в толпе, которая
плескалась вокруг и затапливала площадь.
Обстановка вокруг здания напоминала огромный пикник: горели костры,
звенели гитары, повсюду слышались веселые голоса и смех, как будто
предстояло не сражение, а общее гуляние, и не знай кто-нибудь, что
происходит, можно было решить, что люди собрались, чтобы поразвлечься и
сообща провести время.
Поздним вечером стал накрапывать дождь, кое-кто раскрыл зонтики, но
многие не обращали внимания, и дождь то стихал, то застенчиво кропил
людей, освещенную ярко гранитную набережную и черную реку, в которой
отражались огни.
Глядя на массу людей, трудно было поверить, что это те самые люди,
которые изо дня в день теснятся в транспорте, изнывают в очередях,
переругиваются в магазинах и конторах, судачат о ближних, недолюбливают
друг друга, завидуют, огорчаются чужим удачам и успехам... Да, это были те
самые грешные люди, задавленные, замордованные режимом, очумевшие от него,
уставшие от нищеты, в которую их ввергли слепые поводыри и лживые пророки.
Сейчас это были другие люди - гордые, независимые, веселые граждане,
отстаивающие свободу. Они были так открыты, так преданны друг другу, так
любили всех вокруг, кто пришел сюда, что и понятно было, какие они на
самом деле, когда живут свободно.
19
Около половины одиннадцатого динамики, развешанные на здании,
объявили о танках, которые депутатам удалось привести для обороны. Толпа с
ликованием встретила новость, потом услышала гул моторов, вскипела от
счастья и разразилась овацией. Танки поставили на главных направлениях,
где могла прорваться техника.
Ночью дождь усилился, однако строительные работы продолжались, тысячи
людей через всю площадь передавали из рук в руки тесаный торцовый камень и
укладывали в редут. Под утро Першин поднялся наверх и не поверил глазам:
люди стояли локоть к локтю под дождем и живыми цепями закрывали доступ к
зданию; он едва не прослезился, трудно было поверить, что шумная и пестрая
московская толпа за одну ночь превратилась в народ.
Это было зрелище! Ночь меркла; с востока, от Садового кольца неслышно
полз сырой рассвет, оттесняя сумерки за реку, в Дорогомилово и дальше, к
Филям и к Поклонной горе. Из мглы медленно проступал мокрый город,
открылось широкое пасмурное пространство, разрезанное излучиной реки, в
которой отражалось хмурое небо. Под дождем мокли набережные, мосты, парки,
уходящие вдаль улицы и крыши, крыши, теснящиеся поодаль, множество окон,
которые, насколько хватало глаз, выстилали пространство. Похоже, вся
Москва, затаив дыхание, смотрела, как цепи людей под дождем закрывают
доступ к зданию. От картины веяло библейским величием, Першин подумал, что
сейчас он свидетель истории. На глазах рухнул страх, в котором жил народ,
вместе со страхом рушилась эпоха.
С раннего утра к зданию по-прежнему сходились люди, к полудню на
площади перед домом и на прилегающих улицах яблоку негде было упасть.
Поднявшись на крышу, Першин увидел море людей и разрешил, меняя друг
друга, побывать на крыше всему отряду: они держали позиции под землей и не
знали, что происходит на поверхности; Першин хотел, чтобы каждый в отряде
почувствовал себя частью этой площади.
Несколько часов кипел митинг, позже обстановка на площади напоминала
праздничное гуляние. Толпа кружила среди троллейбусов, перекрывших
соседний мост, текла от баррикады к баррикаде, разглядывая стоящие по
углам танки, на которых тучами сидели дети; на каждом шагу туристы
фотографировались на фоне баррикад и танков, сноровистые операторы из
многих стран наводили камеры на русскую революцию.
Между тем здесь происходило нечто, о чем в толпе никто не подозревал:
командиры специальных штурмовых групп госбезопасности прибыли на
рекогносцировку. Они выехали с Лубянки на микроавтобусе и покружили
изрядно по городу, чтобы удостовериться, что за ними нет слежки. Но они не
знали, что охрана на набережной оповещена и их ждут.
Оставив "рафик" в квартале от здания, офицеры парами направились на
заполненную людьми площадь. В многолюдной сутолоке никому, казалось, нет
до них дела, и они добросовестно обошли здание и окрестности, усердно
осмотрели подступы, чтобы определить уязвимые места и наметить направление
атаки. Все пары исправно работали на местности, не подозревая, что за ними
наблюдают и каждый их шаг находится под контролем.
Вокруг здания поперек дорог дыбились баррикады, ощетинившиеся
досками, трубами и прутьями, издали каждая баррикада напоминала дикобраза
с растопыренными иглами. Конечно, для специальных машин разграждения,
тяжелой боевой техники и профессионалов из штурмовых групп это была
символическая преграда, но тысячи, десятки тысяч людей - над этим стоило
призадуматься. Мужчины были разбиты на взводы, роты и батальоны, вооружены
арматурой, камнями и бутылками с горючим, отряды самообороны должны были
пропустить атакующих за первую линию заграждений, потом окружить плотной
массой, сковать и блокировать.
Внутри здания атакующих поджидали милиция и десантники, вооруженные
автоматическим оружием, а штурмовать снизу, из-под земли командос
опоздали: подходы были заминированы и охранялись, об этом группы "Альфа",
"Зенит" и "Каскад" узнали загодя.
Понятно было, что, выполняя задание, многие из них обрекали себя на
верную гибель. Зачем? Ради чего? Все понимали, что они лишь растягивают
агонию режима. Разумеется, они имели доступ к кормушке, режим подкармливал
их, но по здравом размышлении, командиры групп решили, что риск не
оправдан и затея того не стоит. Не говоря уже о том, что они должны были
решиться на большую кровь, на проклятие, на неизбежную гражданскую войну и
на вечный позор.
Но больше всего их поразила странная особенность: в людях полностью
отсутствовал страх. Весело и резво прибывал народ - густой поток шел от
метро со стороны Пресни, из Дорогомилово - по мосту с другого берега реки,
толпы поспешали из Конюшков, торопливо катились по Девятинскому переулку,
выходящему на Садовое кольцо, а по проспекту, скандируя лозунги, двигались
из центра большие колонны под трехцветными флагами России.
Все эти дни альбиносы не объявлялись. Можно было подумать, что они
затаились и выжидают, чем кончится переворот. Видно, объявленный порядок
их устраивал, и удайся затея, они могли угомониться.
Отсыпаться Ключников поехал в общежитие. Буров сразу объявил
переворот еврейским заговором, правда, тех, кто противостоял перевороту,
он определил в сионисты. И выходило, что податься некуда: евреи не
оставили выбора.
- Ты пойми, это только им выгодно, только им! - талдычил Буров, как
заклинание, руки его беспокойно гнули расческу, наконец, он сломал ее и
принялся нервно грызть ногти. - Только им это на руку!
- Заткнись, я спать хочу! - окоротил его Ключников.
- Спать, спать... - с тоской упрекнул его Буров. - Россию проспали!
...едва наступила ясность, и Москва, ликуя, стала избавляться от
коммунизма, альбиносы возобновили боевые действия. Першин спустил под
землю весь отряд.
Поиски шли день и ночь. Машины с приборами объезжали дворы, улицы и
переулки. Чаще всего они использовали сейсмическую станцию "Талгар" и
ультразвуковые излучатели, в сложных условиях пользовались акустической
установкой "Гроза" и мощным немецким определителем электромагнитной
эмиссии, однако данные нужно было расшифровывать на специальных приборах в
лаборатории, и результаты запаздывали.
Отряд круглые сутки прочесывал подвалы, старинные галереи,
бомбоубежища, старые торговые склады, каких немало отыскалось в центре,
заброшенные горные выработки, оставшиеся от строительства метро. Почти все
подземелья были связаны воедино, образуя запутанную сеть, или, как
говорили специалисты - систему. Узкие лазы, подкопы и лестницы альбиносов
соединяли подземелья между собой, выходили в метро, в служебные бункеры
разных ведомств, в технические коллекторы и в секретные тоннели,
проложенные под городом и ведущие за его пределы.
Свои ходы альбиносы умело врезали в чужие сооружения, искусно
маскируя входные отверстия, так что обнаружить их можно было с трудом.
Постепенно круг поисков сужался. Двигаясь от окраины к центру, отряд
устраивал под землей засады, перехватывал альбиносов по одиночке и
группами, находил тайные ходы сообщений, однако их укрытия отыскать не
удавалось: те из альбиносов, кто не смог оторваться, отстреливались до
последнего и кончали с собой.
...весь день отряд рыскал под землей в том месте, где над Солянкой и
Яузой высилась гора. Старые осыпавшиеся ходы соединяли древние соляные
погреба, в которых теперь размещались подземные гаражи и склады, с
подвалами Ивановского монастыря. Отсюда ползком или согнувшись в три
погибели можно было пробраться в подвалы ночлежек на Хитровке, те, в свою
очередь, были связаны с идущими из Старых Серебреников ходами; там, на
задворках неказистых приземистых домов, можно было найти земляные норы,
подкопы и выложенные кирпичом галереи, ведущие вглубь горы. Выше по
склону, в парке стояли корпуса физико-химического института, подземные
лаборатории которого были упрятаны глубоко под землю и имели свою сеть
бетонированных ходов и коридоров.
На другом берегу, в Заяузье, у Котельников начинался раскидистый
Таганский холм. Обращенная к Яузе сторона именовалась Швивой горкой,
которую московское просторечие переиначило во Вшивую горку, склон круто
поднимался в Гончары, где на большой глубине располагались огромные тайные
бункеры, соединенные с метро и с поверхностью в ближних и дальних
окрестностях.
Уходя от преследования, альбиносы разбивались на мелкие группы или
рассыпались поодиночке в бесчисленных лазах и ходах; выйдя из боя, они
пробирались в места сбора, известные им одним; до сих пор непонятно было,
где находятся их базы.
Отряд прочесывал подземелья на берегах Яузы. Бирс и Ключников
работали в паре: обнаружив противника, они преследовали его, пока не
загоняли в тупик, откуда не было выхода. Но взять пленного не удалось пока
никому: в безвыходном положении альбиносы убивали себя. Першин приказал
сделать засаду.
Бирс и Ключников отыскали прокоп, соединяющий кирпичную галерею в
Старых Серебряниках с тоннелем метро, идущим под Яузой из Китай-города на
Таганку, и залегли у развилки, где ход раздваивался.
Это было мучительное задание. Погасив фонари, они лежали на сырой
земле - без движений, тая дыхание, и только фосфоресцирующие стрелки час
за часом отмеряли время в кромешной темноте. Да еще отдаленный гул и
тряска от проходящих вдали поездов докатывались глухо из нутра горы через
равные промежутки времени.
Они лежали, изнывая от скуки - ни поесть, ни зажечь фонарь или
спичку; даже перекинуться словом было нельзя: окажись поблизости альбинос,
их обнаружили бы в тот же миг.
И все же им повезло. Спустя несколько часов они услышали шорох -
где-то, неизвестно где, из тишины прорезался посторонний звук. Неуловимый
вначале, он стал яснеть и определился вскоре: то был звук шагов. Бирс и
Ключников напряглись, обратившись в слух. Неизвестный двигался от тоннеля
метро и был настороже: делал несколько шагов, замирал, выжидая, потом
снова шагал и останавливался.
Иногда он зажигал фонарь, чтобы осмотреться, дальний размытый свет
падал из-за поворота; каждый из разведчиков видел тогда, как блестят в
сумраке глаза напарника. Они не знали, что их ждет и не думали об этом:
все мысли были направлены на то, чтобы не прозевать момент.
Незнакомец крался так чутко и так осторожно, что четче и осторожней,
казалось, нельзя: шаг, еще шаг, еще один, остановка - полное беззвучие,
немота.
Он приближался. Они лежали, напрягая внимание, стараясь ничем не
выдать себя. Незнакомец не дошел до поворота несколько шагов и застыл,
прислушиваясь. Стоять в полный рост здесь не удавалось, надо было изрядно
пригнуться, и пока незнакомец выжидал, они слышали слабые, едва заметные
звуки; шорохи, шуршание одежды, дыхание выдавали в темноте чужое
присутствие.
Прежде чем повернуть, он посветил перед собой, но едва он завел
горящий фонарь за угол, Ключников стремительно метнулся вперед, в ноги,
подсек и опрокинул человека, вцепившись в него мертвой хваткой.
Свои действия разведчики подолгу отрабатывали в зале, даже строили из
матов норы и лазы, чтобы научиться действовать в тесноте: каждому
следовало точно знать свой маневр. И они тренировались до седьмого пота,
пока не научились все делать без ошибок.
Включив фонарь, Бирс стремительно преодолел живой завал из двух тел и
отрезал незнакомцу путь к отступлению. Антон захватил его руки, пытаясь
надеть наручники, но противник попался им очень сильный, скрутить его
стоило большого труда: уже в наручниках, он продолжал бороться и пытался
встать.
Они бросили его на спину и прижали, наведя в упор фонари. Незнакомец
слепо щурился на ярком свету. Бирс глянул и обомлел: на земле лежал
Хартман. И Ключников, приглядевшись, понял, что знает этого человека: то
был долговязый американец, с которым Аня строила баррикаду.
- Стэн?! - очумело воскликнул Бирс. - Вы с ума сошли! Как вы здесь
оказались?!
- Может, вы снимите с меня наручники? - хмуро предложил Хартман.
Ключников отомкнул замки, Хартман лежа на спине пальцами растирал
запястья.
- Мы вполне могли вас угробить, - с досадой признался Бирс.
- Это было бы большой ошибкой с вашей стороны, - Хартман тяжело
поднялся на ноги.
- Скажи, что ему повезло, - произнес Ключников, а Бирс перевел.
- Большое спасибо, господа, - сердечно поблагодарил их Хартман.
Он сделал как раз то, против чего его предостерегал Першин: пустился
на поиски в одиночку. Со слов Бирса он знал, где Джуди исчезла, на такси
подъехал к дому Бирса и спустился в подвал.
Перед этим ему пришлось затратить немало усилий, чтобы избавиться от
слежки. За ним присматривали, но в первые после путча дни, когда толпа
осадила штаб-квартиру госбезопасности на Лубянке, секретные службы
затаились и работали вяло; Хартману удалось уйти от наблюдения.
Спустившись в подвал, он стал пробираться в сторону центра. Из
подвала Хартман проник в тепловой коллектор под Большими Каменщиками,
потом используя вентиляционные колодцы и заброшенные тюремные галереи,
приблизился к Таганской площади. По пути ему попадались полуразрушенные
непонятные ходы, своды которых в любой момент могли обрушиться и
похоронить смельчака.
Посвечивая фонарем, Бирс следил за его рассказом по карте, делая
отметки карандашом.
Таганская площадь под землей напоминала слоеный пирог: помимо
станций, переходов и тоннелей метро под площадью и в ее окрестностях вниз,
горизонт за горизонтом, уходили бункеры связи и управления. Холмы удобны
для подземного строительства, по этой причине почти все московские холмы
широко использовались под тайные сооружения; Таганский холм не был
исключением.
Не выходя на поверхность, Хартман обогнул бункер глубокого заложения
в Гончарах и оказался в Котельниках. Швивая гора позади небоскреба тоже
изрядно была застроена изнутри, Хартман нашел выход в тоннель метро,
прошел под Яузой и свернул в сторону Старых Серебряников, где углубился в
лабиринт лазов и ходов. Так он попал в Подкопаево, где еще в древности
люди брали в карьере глину, и здесь Хартман нарвался на засаду.
В это поистине нельзя было поверить. Бирс долго не мог отделаться от
ощущения странной игры, в которую он ненароком угодил. В то, что
произошло, верилось с трудом. И как причудлива судьба, если сводит тебя с
человеком, которого ты встречал когда-то - далеко и давно, в прошлой
жизни, на другом конце земли. И не просто сводит, но - где?!
"Спятить можно!" - подумал Бирс, оглушенный несуразностью
происходящего.
Разумеется, Хартман поступил безрассудно. Бирс и Ключников обсудили
события и решили, что это настоящее безрассудство. И все же они отдали ему
должное: решиться на такое мог только очень смелый человек.
Спускаться сюда, в преисподнюю - в чужой стране, без оружия, без
специального снаряжения, даже без бронежилета, зная наверняка - случись
что, никто не поможет, для этого и впрямь следовало быть отчаянным
храбрецом, но и сумасшедшим вполне. Бирс не удержался и сказал американцу,
что они с напарником думают по этому поводу.
- У меня не было другого выхода. Я обещал родителям Джуди сделать
все, что смогу, - объяснил Хартман, а Бирсу его слова показались обидными.
- Мы делаем все, что можем, - вернул он подачу Хартману.
Понятно было, что Хартман - один из тех богатых американцев, которые
мотаются по всему свету в поисках острых ощущений и готовы платить большие
деньги, чтобы подвергаться опасности и переживать риск; именно этого не
хватало им для полноты существования, все прочее они имели. Вероятно, по
этой причине Хартман сделался глубоководным ныряльщиком и устраивал себе
сафари в Африке.
И все же его затея выглядела чистым безумием.
- Он, видно, не понимает, чем это грозит, - предположил Ключников.
- Все он понимает, - возразил Бирс, немало удивив напарника.
Антон знал, что для Хартмана существует кое-что поважнее
благоразумия: тщеславие! Оно жгло его и не давало покоя. Неукротимое
честолюбие гнало этих людей вперед в поисках удачи. Хартман мог быть
только победителем, ему всегда надо было стать первым, добиться своего,
доказать, опередить других и утвердиться. И тут уж ничего нельзя было
поделать, ничего не имело значения: ни смертельный риск, никакая цена и
плата. Это была та сила, которая спокон веку вела этих людей в дальние
края, создала их страну и сделала ее великой.
Взяв Хартмана, Бирс и Ключников не знали, как быть. Он был обузой -
безоружный, не знающий маневра человек, которого на каждом шагу надо было
опекать, да еще к тому же все объяснять по-английски.
- Ну и подарок! - сокрушался Ключников, представив отчетливо, что их
ждет.
Вероятно, понимал это и сам Хартман, потому что держался на редкость
смиренно и кротко.
Для разведки это была обуза - обуза, обуза! - камень на шею, тяжкие
вериги, но выхода они не видели: отпустить его, значило обречь на верную
гибель. Для них и так оставалось загадкой, как он уцелел до сих пор.
Разведчикам, однако, не пришлось долго ломать голову: они услышали
отдаленные выстрелы, погасили фонари и залегли.
- Вы должны лежать, вести себя тихо и держаться меня, - шепотом
приказал Бирс в темноте.
- Есть, сэр! - ответил Хартман, как настоящий солдат.
Бой катился стороной и дробился на части в п...
