В.Г.Волович. На грани риска
страница №2
...ишки,содержание солей резко уменьшилось; значит, соли всасываются через стенку
кишечника значительно быстрее, чем вода, и, следовательно, этот путь
использования морской воды неприемлем.
И все же спор между сторонниками и противниками морской воды не
прекращался. Более того, после широкого опубликования в печати рекомендаций
Бомбара и данных экспериментов Ж. Ори среди моряков стало распространяться
убеждение, что, дескать, "черт не так страшен, как его малюют" и морская
вода не столь уж ядовита, как это утверждают ученые.
Это могло привести к серьезным последствиям. Тогда Комитет по
безопасности мореплавания в 1959 году обратился к Всемирной организации
здравоохранения с просьбой высказать свое авторитетное мнение.
В Женеву были приглашены крупнейшие специалисты по проблеме выживания в
океане, биологи и физиологи. Профессора Р. А. Маккенс и Ф. В. Баскервиль из
Англии, швейцарец доктор Ж. Фабр, французский профессор Ш. Лабори и
американец А. В. Вольф. Эксперты внимательно изучили материалы
многочисленных экспериментов на людях и лабораторных животных,
проанализировали случаи использования морской воды терпящими бедствие в
океане и пришли к единодушному мнению, что морская вода разрушительно
действует на организм человека. Она вызывает глубокие расстройства многих
органов и систем. Итак, на многолетнем споре была наконец поставлена точка.
В памятках и инструкциях для моряков и летчиков всех стран появилось грозное
предупреждение: "Питье морской воды категорически запрещается".
Но если воду морей и океанов нельзя пить такой, какая она есть,
следовательно, надо избавиться от того, что делает ее опасной, - от солей.
Надо любыми средствами удалить из нее все эти хлориды, сульфиты и фосфаты.
Можно соорудить, например, нечто вроде портативного перегонного куба и,
нагревая соленую воду солнечными лучами, превращать ее в дистиллированную.
Конструкторы взялись за дело, и вскоре в ряде стран были сконструированы
дистилляторы для получения пресной воды терпящими бедствие на море. Один из
таких дистилляторов, нашедших широкое применение в наши дни, представляет
собой прозрачный пластиковый шар, напоминающий в надутом виде большой
детский мяч. Внутри его находится второй "мяч", несколько меньших размеров,
сделанный из черного, поглощающего солнечные лучи материала. Дистиллятор
надо заполнить морской водой, надуть воздухом и, привязав к лодке, пустить
гулять по волнам. Солнце нагревает воду, пар проходит по системе трубок и,
оседая на стенках каплями пресной воды, сбегает в пластиковый резервуар.
Однако прибор этот страдал одним, но весьма существенным недостатком: в
пасмурный день и в ночное время он бездействовал.
Остроумный выход из этого положения нашли конструкторы английской фирмы
"Данлоп", специализирующейся на изготовлении спасательного снаряжения. Их
дистиллятор, выполненный в виде сферы из прозрачного материала, имел в
нижней части специальную чашу, обрамленную тепловым экраном из черной
пленки. Когда дистиллятор опускали за борт, между верхней его частью,
обдуваемой воздухом, и нижней, находящейся в воде, создавалась разность
температур. Вода в чаше начинала испаряться и, конденсируясь на внутренней
поверхности верхней полусферы, по гидрофобному водоотталкивающему пластику
стекала в водосборник, из которого ее можно было отсасывать через
специальную трубку. Новый дистиллятор действовал в любую погоду, днем и
ночью и мог давать до полутора литров воды в сутки.
Оригинальная конструкция опреснителя была предложена американскими
инженерами. Они вмонтировали в спасательный пробковый жилет рамки-окна, на
которые были последовательно натянуты черная пластмассовая фольга, толстая
гофрированная бумага, водонепроницаемый, но пропускающий пары воды материал,
алюминированная пленка и, наконец, слой ткани. Если этот своеобразный
конвертер периодически опускать в океан, а затем просушивать, за шестнадцать
часов в пространстве между алюминированной пленкой и паронепроницаемой
тканью накопится до полулитра пресной воды.
Химики тоже вложили свою лепту в проблему получения пресной воды из
морской, предложив осаждать соли, переводя их в нерастворимый осадок с
помощью цеолитов* и ионообменных смол. В аварийных укладках на шлюпке тоже
хранились такие опреснители. В случае необходимости брикет опреснителя надо
было поместить в специальный резиновый мешочек, хорошенько размельчить
пальцами и добавить до метки океанской воды. Подождав минут пятнадцать -
двадцать, через трубочку-сосок можно напиться, правда не очень вкусной и
прозрачной, но почти пресной, воды. И все же терпящим бедствие в океане
требуется такое устройство, которое бы не зависело ни от солнца, ни от
запаса брикетов и могло служить долго, эффективно и многократно. Может быть,
будущее принадлежит специальным мембранам, которые сумеют пропускать воду,
задерживая молекулы растворенных в ней солей. Вечерело. Солнце
ослепительным,. оплавленным по краям золотым диском опускалось в лепнину
туч, причудливо застывших на горизонте. И все вокруг - океан, облака,
синеватый край небес - окрасилось в золотисто-багряные тона. Казалось, будто
пламя пожарища освещает клубящийся над ним дым. Темное лезвие горизонта
разрезало солнечный диск наполовину, на две трети, и, едва алая долька
солнца окончательно растворилась в океане, все вокруг сразу померкло,
посерело. Небо на западе приобрело желтоватый, тусклый оттенок. Казалось,
ночь уже одержала победу над светом. Но нет, на восточном склоне небес одно
за другим, словно высвеченные цветным фонарем, стали возникать
сиренево-розовые облака. Нежные. Полупрозрачные. Но вот и они потемнели и
словно растворились во мраке, опустившемся на океан. Ракитин расправил
брезент и улегся на спину, попыхивая сигаретой. Теплый влажный воздух словно
обволакивал тело. Спать не хотелось. В эту теплую тропическую ночь среди
океана все вокруг казалось необыкновенным, романтичным и волнующим: и
сверкающие россыпи незнакомых созвездий, и тени облаков на черной как смола
воде с серебристыми дорожками отраженного звездного света, и неумолчное
перешептывание волн, и таинственные всполохи холодного огня, стоит лишь
пошевелить веслом в воде, и ласковое прикосновение ночного ветерка.
* Природные минеральные вещества, обладающие способностью связывать
катионы натрия, калия, кальция, магния.
Наверное, такой ночи посвятил свои строки Уитмен:
Ночь, у тебя южные ветры, ночь, у тебя
редкие крупные звезды!
Тихая, дремотная ночь - бездушная, голая
летняя ночь.
Или нет. К сегодняшней ночи, пожалуй, подходят совсем другие его
строфы:
Ближе прижмись ко мне, гологрудая ночь.
Крепче прижмись ко мне, магнетическая
ночь,
Вскорми меня своими сосцами!
Ракитин улыбнулся возникшим в голове лирическим ассоциациям. А над
головой, медленно кружась, уходили за горизонт тропические звезды и грозно
чернели в бездонном пространстве "угольные мешки".
ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
Утро началось, как обычно. Поднялись чуть свет. Перегнувшись через
борт, рискуя свалиться в призывно слепящую гладь, совершили утреннее
омовение.
Володин спустил ноги с банки и вдруг удивленно воскликнул:
- Рыба!
- А вот еще одна летучка, - сказал Сашков, поднимая над головой
серебристую, похожую на селедку рыбку.
- Это подарок от Нептуна за хорошее поведение, - сказал Ракитин. - Вот
вам и подтверждение рассказов, что летучие рыбы, привлеченные светом фонаря
или белизной паруса, залетают прямо в лодку.
Впрочем, большинство из участников эксперимента слыхало об этом живом
даре природы страждущим в океане. Экипаж славного "Кон-Тики" регулярно
получал добавку к завтраку в виде нескольких летучек. "Обычно их бывало не
меньше дюжины, а однажды утром мы обнаружили на плоту двадцать жирных
летучих рыб", - вспоминал Тур Хейердал. И Бомбар писал: "Начиная с третьего
дня после отплытия и до самого конца плавания я каждое утро находил в лодке
до пятнадцати летучих рыб".
- А что, она, наверное, недурна на вкус, - вздохнул Лялин, рассматривая
летучку. - Жирненькая. Ее бы сейчас на сковородку, с лучком.
- Ну чего душу травишь? И так живот подвело, - буркнул Сашков, глотая
слюну.
- Впрочем, если посолить малость, она тоже отлично пойдет, - не
унимался Лялин. - Летучка малосольная. Да еще с пивом. Мечта поэта. - Он
сладко причмокнул губами.
- Ты что, нарочно на нервы действуешь? Ведь сказано, про еду
помалкивать! - вдруг вскипел обычно невозмутимый Демин.
- Кончай, ребята, - вмешался Ракитин. - Поговорили и хватит. Нашли
из-за чего шум поднимать.
- А чего он этот дурацкий разговор завел? - начал было Сашков, но
Ракитин прервал его:
- Хватит! Успокойтесь. Больше о еде ни слова. Договорились?
Ракитин по опыту многих экспедиций знал, как важно не дать разгореться
спору. Его надо погасить в самом зародыше, иначе неприятностей не оберешься.
Жара, недостаток воды, голод - все это давало себя знать, складывалось,
наслаивалось одно на другое, и нервы натягивались, словно струны на колки.
Еще вчера он почувствовал, как в нем без всякой причины поднимается
раздражение, и он едва не сделал резкого замечания Сашкову, начавшему, как
обычно, донимать Лапина ехидными вопросами. Но вовремя сдержался.
- Все. Кончай базарить, ребята. Пора делом заниматься. А то Вадим
Сергеевич совсем истомился, вас ожидаючи.
- Давай подходи, не задерживайся, - подхватил Савин, помогая Ракитину
сбить напряжение, - не то иглы заржавеют. Давай, Вася, - обратился он к
Сашкову, - тебя без очереди.
- Иголку ему потолще подбери, - крикнул Петров, - чтоб шум не поднимал!
- Ну ладно, ладно, - добродушно-ворчливо отозвался Сашков. - Чего
прицепились?
Пожар так же быстро утих, как и разгорелся. После завершения осмотра
все разбились на тройки и четверки в предвкушении законного завтрака. Если
бы кто-нибудь со стороны взглянул на эту картину, он был бы крайне удивлен,
с какой серьезностью четверо взрослых, вполне интеллигентных и нормальных
людей, рассевшись кружком, делят стограммовую баночку говяжьей тушенки. Ее
содержимое разрезали на четыре кучки, и Лебедев, повернувшись спиной, на
вопрос "Кому?" говорил: "Петрову, мне, Лапину, Демину".
- Да, не мешало бы поесть поплотнее, - вздохнул Демин, слизывая с
ладони галетные крошки. - Я бы даже от планктона не отказался.
- А ты его налови и пожуй, - сказал, подмигивая, Лапин. - Его Хейердал
знаешь как расхваливал. Наверное, отличное блюдо. Как, доктор, верно я
говорю?
- Может, Хейердал его и расхваливал, но я бы лично есть не стал. Уж
больно вид у него неаппетитный, - пожал плечами Володин, поглаживая
порыжевшую на солнце бородку.
- А мне он понравился, - сказал Ракитин. - Во время прошлой экспедиции
гидробиологи нам целую кружку планктона презентовали. Мы его посолили,
поперчили. На вкус он что-то вроде смеси морской травы с креветками.
- А здоровью он не вредит? - поинтересовался Лялин.
- Ты попробуй поешь. Вот мы и узнаем, - заметил Сашков.
- Чего ты зря людей пугаешь, - вмешался Лапин. - Вот болгарин Папазов
14 дней подряд питался одним планктоном, и ничего - остался здоровехоньким.
А через два года, когда женился, свою молодую супругу уговорил принять
участие в своем эксперименте в качестве испытателя. Видимо, им обоим так
понравился планктон, что они приобрели небольшую лодку и махнули на ней
через Атлантику. Плыли они почти два месяца и все это время использовали в
пищу планктон. Вот так-то!
- А Бомбар считал, что у него не было авитаминоза, потому что он
регулярно ел планктон, в котором много витамина "С", - вмешался Володин.
- Думаю, что тут Бомбар, видимо, ошибся, - заметил Ракитин. - Мы и в
Индийском и в Атлантическом делали анализы проб планктона, и оказалось, что
аскорбинки в нем - кот наплакал. Примерно миллиграммов десять - двенадцать в
ста граммах планктона. Сами понимаете, что, доведись нам обеспечиваться
витаминами за его счет, пришлось бы в день съедать не меньше полкило
планктона.
- Это не проблема, - воскликнул Лапин. - Если пожелаете, я вам хоть
килограмм наловлю.
- А ты налови, вместо того чтобы разглагольствовать, - предложил
Сашков.
- Вот и наловлю.
Игорь полез в ящик под банкой. Покопавшись, он достал кусок тоненькой
капроновой сетки. Приспособив к ней шнур, он пробрался на корму и,
перегнувшись через борт, погрузил сетку в воду. Минут через двадцать он
извлек сетку, в которой виднелась густая, зеленоватая, терпко пахнущая морем
масса.
- Ну вот, угощайтесь, - сказал он, вываливая планктон на подставленную
тарелку. - Ночью, когда начнется вертикальная миграция рачков и прочей
мелюзги, я вам еще больше поймаю.
Однако желающих отведать это блюдо почему-то не нашлось.
- А ведь зоопланктон, насколько я знаю, не так уж безвреден для
организма человека, - сказал Володин. - Некоторые его представители, и
особенно микроскопические морские жгутиконосцы динофлагелляты, или
перидинеи, очень даже ядовиты.
Действительно, планктон может оказаться весьма опасным. Отравление
наступает минут через десять - пятнадцать после еды, сопровождаясь сильной
рвотой. Потом начинается понос, появляются сильная слабость, головокружение.
Немеют губы, язык, кончики пальцев, а нередко развивается паралич
конечностей.
Чтобы избежать неприятности, лучше поначалу съесть его буквально "на
кончике ножа". Если через пятнадцать - двадцать минут нет никаких симптомов
отравления, можно есть его без опасения.
Спор о пользе и вреде планктона мог продолжаться до бесконечности, если
бы его не прервал громкий возглас вахтенного:
- Эй, смотрите, корифены! Одна, две, три... Да их целая стая.
Это действительно были корифены. Их сплюснутые по бокам
голубовато-серые тела оканчивались острым ярко-желтым хвостом. Широкий
спинной плавник, похожий на раскрытый веер, отливал синевой. Чуть
подрагивали изящные, словно крылья бабочки, желто-зеленые боковые плавнички.
Краски были необыкновенно яркие, сочные, и корифены сверкали и переливались
в солнечных лучах, пронизавших воду. Голова с большим крутым лбом придавала
им сходство с бульдогом. Стая продефилировала мимо нас в четком строю,
сделала круг и вернулась снова. Только две рыбы отделились от компании,
помчались к поверхности, выскочили из воды и плюхнулись обратно, подняв
фонтаны брызг.
Все рыболовные снасти мигом были приведены в боевую готовность. Но
корифены не обращали внимания ни на кусочки галет, ни на тушенку, ни на
морские сухари. Пока мы раздумывали насчет приманки, Сергей Иванчиков сорвал
с плитки шоколада обертку, насадил на крючок и бросил за борт. И - о чудо! -
вся стая устремилась к посверкивавшей в воде пластинке станиоля. Одна из
корифен, оказавшаяся наиболее проворной, опередила остальных и, ухватив
приманку, метнулась в сторону. Но не тут-то было! Сергей ловко подсек ее и
под торжествующие крики втянул в лодку. Одну за другой выудили еще тройку
корифен. Они бились, подпрыгивали, забрызгивая брезент кровью. Наконец все
они утихли. Но буквально на глазах происходила метаморфоза. Яркие, сочные
синие и желтые краски стали меркнуть, тускнеть. И вскоре осталась лишь одна
- серебристо-серая - краска смерти.
В каждой из корифен было не меньше трех-четырех килограммов. Их
выпотрошили, густо посыпали солью, вставили в брюшко распорки и повесили
вялиться на солнце. Вкус мяса корифен был всем хорошо знаком. В дни удачных
уловов корабельные коки буквально закармливали экспедицию корифеной в разных
видах - жареном, вареном, в супе и в заливном. Корифен вялили, коптили, а
экспедиционные гурманы предлагали желающим отведать корифену по-таитянски -
сырые ломтики рыбы, вымоченные в лимонном соке.
Успешная рыбная ловля позволила лишний раз убедиться, что даже при
небольших навыках океан не даст помереть от голода, тем более что
большинство обитателей океана съедобно. Большинство. Но далеко не все.
Встречаются и такие, что, отведав их мяса, а тем паче икры, печени или
молок, рискуешь отправиться на тот свет. Впрочем, даже не будучи ихтиологом,
можно по некоторым признакам предположить, что пойманная рыба относится к
числу ядовитых. Многих из них чудесница природа окрасила в феерические яркие
тона. Некоторым, например скорпене, или камень-рыбе, придала
устрашающе-уродливый вид; других, как фугу, лишила рыбьей чешуи, но зато
наградила "клювом"; третьих украсила многочисленными колючками, на манер ежа
(диодон, или рыба-еж) , или покрыла тело твердыми пластинками (кузовок).
Ловца в тропических водах должны насторожить крохотные брюшные плавники или
полное их отсутствие.
Обитатели океана не обижали нас невниманием. С рассвета до заката
вокруг нас серебряными искрами взмывали в воздух бесчисленные "летучки". Они
проносились над волнами, словно крохотные сверкающие планеры, восхищая своим
долгим парящим полетом. Под кормой поселилась стайка причудливых
лупоглазеньких спинорогов, охотно поедавших крошки галет, которые мы уделяли
им со своего скудного стола.
Сегодня нас посетили корифены, а "дежурные" акулы, видимо
взбудораженные появлением корифен, вдруг поднялись к поверхности и стали
описывать вокруг шлюпки медленные круги. Их могучие, полные скрытой мощи
тела, плавно сужавшиеся к хвосту, восхищали совершенством формы.
Треугольные, отброшенные назад грудные плавники придавали им сходство с
какими-то сверхсовременными боевыми самолетами. Акулы плыли неторопливо,
чуть шевеля грозными хвостами. Лучи солнца, пронизав прозрачную линзу воды,
разбивались о коричневую акулью шкуру, по которой, образуя причудливое
кружево, извивались серебристые блики. Из-под воды, словно перископы
подводных лодок, выглядывали их треугольные, в белых пятнах спинные
плавники, прославленные писателями-маринистами.
Корифенья стая двигалась чуть в отдалении. Видимо, эти океанские
красавицы были вполне уверены в "быстроте ног" и нисколько не опасались
грозного противника. Впрочем, и акулы не делали никаких попыток к нападению.
Но этот негласный мирный договор мигом нарушался, когда корифена попадалась
к нам на крючок. Тут уж акулы не дремали. Куда девалась их постоянная
флегма. С необычайной ловкостью акула делала поворот и, словно живая
торпеда, устремлялась к бьющейся на крючке корифене. И как ни спешили мы,
подтаскивая рыбу к борту, акула всегда оказывалась проворнее. Могучим рывком
настигала она свою жертву и, ухватив своими страшными челюстями, неистово
трясла ее из стороны в сторону. Через несколько мгновений половина
здоровенной рыбины исчезала в акульей пасти. Невольно думалось: "Вот так
свались кто-нибудь за борт, его, наверное, постигла бы столь же печальная
участь..."
Наконец Савину надоело это безостановочное зловещее кружение акул, и
он, насадив на крючок кусок корифеньего мяса, швырнул его за борт. Едва мясо
шлепнулось в воду, как ближайшая акула схватила приманку и забилась на
крючке. Акула попалась небольшая, метра полтора. Ее подтянули к борту,
набросили на хвост петлю и втянули в лодку. Держать ее пришлось крепко,
иначе бы она натворила безобразий. Хищницу ожидал бы бесславный конец, если
бы на ее боку не обнаружили прилипало - небольшую, сантиметров двадцати,
бурого цвета рыбешку. Прилипало мигом оценила обстановку и, "отклеившись" от
своего хозяина, плюхнулась на брезент. К акуле все тут же потеряли интерес.
Ее отправили обратно за борт и занялись прилипало. Там, где у нормальной
рыбы должен был находиться спинной плавник, виднелась овальная присоска,
похожая на рифленую подошву кед. Биологи рассчитали, что каждые ее 6,5
квадратных сантиметра обладают присасывающей силой около семи килограммов.
Если прилипало бросить неподалеку от крупной рыбы, черепахи или лодки,
она устремится вперед и намертво присосется к новому хозяину. Эта
особенность прилипало давно была замечена человеком, и он приспособил эту
рыбешку для ловли черепах. Впервые такую охоту описал в 1511 году Пьер
Мартир, спутник Христофора Колумба, посетивший в 1499 году вместе с ним
местечко Джарджинелла-де-ла-Рейн на острове Куба.
Ныне рыбаки Занзибара и Мадагаскара, Кубы, Перу и Австралии часто
пользуются помощью прилипало для поимки черепах. Одни привязывают длинный
шнур прямо к ее хвосту и, дождавшись, когда она намертво присосется к
добыче, тянут их обеих к лодке. Другие просовывают веревку через рот и
жабры.
Жители Коморских островов и Торресова пролива, считая все эти способы
ненадежными, так как тело рыбы покрыто толстым слоем слизи и веревка может
соскользнуть, протыкают черепаховой иглой отверстие у основания хвостового
плавника, затем вставляют деревянную палочку, а когда ранка затянется, к ней
крепят линь.
Спустилась ночь. Небо затянуло облаками, и сразу стало сумрачно и
тревожно. Ракитин приказал зажечь еще два фонаря - на носу и на корме. В их
неярких лучах в воде мелькали тени кальмаров, охотившихся за "летучками".
Лапину удалось поймать одного, закинув специальный крючок, похожий на
оранжевое веретено с двумя венчиками загнутых стальных игл. Кальмар
шлепнулся на дно лодки, выпустил струю чернильной жидкости и из
стеариново-белого превратился мигом в темно-красного.
- А ведь из него можно изготовить миллион блюд, - мечтательно сказал
Демин. - Меня на судне угощали таким жареным кальмаром с картошкой и луком -
пальчики оближешь.
- Еще бы. Он же по питательности превосходит говядину. В нем белка
почти двадцать процентов, - подтвердил всезнающий Лапин.
- Как бы вы сами на обед к кальмарам не попали, - пробурчал Сашков. -
Вот вылезет сейчас из темноты гигантский кальмар, и будет вам картошка с
луком.
- Ладно сказки рассказывать, - сказал Лебедев.
- Да какие тут сказки, - возразил Лапин. - Я читал, что встречаются
кальмары килограммов на триста и длиной метров двадцать. Вот вылезет такое
чудище - и не обрадуешься.
- Говорят, на теле кашалотов видели следы присосок гигантских
кальмаров, - осторожно вмешался Иванчиков, который обычно больше слушал
разговоры, чем принимал в них участие. - Вроде бы даже бывает, они
схватываются с кашалотами.
- Вот уж липа так липа, - засмеялся Лапин. - Да в кашалоте тонн сорок -
пятьдесят, а в кальмаре и трети тонны нет. Какая уж тут борьба. Просто
кашалот, наверное, пытался стряхнуть его, чтобы хорошенько закусить. Вот
почитай Несиса. Он большой дока по кальмарам.
Ракитин не принимал участия в споре. Он перегрелся на солнце. Голова
была тяжелой. Клонило ко сну.
Он было задремал, как вдруг странный металлический звук заставил его
вскочить на ноги. Все тоже проснулись, всматриваясь в темноту.
Но все было тихо, никаких признаков чего-нибудь постороннего. Может,
это металлические баки, вделанные по бортам шлюпки и нагретые дневным жаром,
издали этот подозрительный звук. Но еще долго никто не мог уснуть, и все
разговаривали вполголоса, высказывая предположения о происхождении этого
странного звука.
Как-то Ракитин прочел повесть "Пилар". "На море, окутанном ночным
мраком, все случается внезапно, - писал Ю. Папоров, - все способно вызвать
тревогу - и неожиданно хлопнувшая снасть, и резкий крен судна. Особенно
тревожно ночью в тропических водах, где хищники дерзки и прожорливы".
Сейчас он не мог не согласиться с автором. Тем более он понимал, что
сказывается психическая нагрузка и никто не остался к ней безразличным.
Недаром, просматривая дневники, он поразился записи, сделанной Сашковым:
"Ночью просыпался несколько раз: черная птица кружит над шлюпкой в темноте,
машет крыльями и этим вызывает неприятное чувство, которое скорее похоже на
страх. Было бы ружье - застрелил".
Ракитин вспомнил, что прошлой ночью действительно над шлюпкой пролетела
какая-то птица, но не придал этому значения. Однако, как оказалось, не все
отнеслись к этому безучастно.
ДЕНЬ ПЯТЫЙ
К полудню ветер стих. Океан застыл в полной неподвижности. Это жаркое
безмолвие не нарушалось ни плеском воды, ни привычным скрипом мачты, ни
короткими хлопками флага. Даже летающие рыбы, развлекавшие разомлевший на
дневной жаре экипаж "Дельфина", исчезли. Корифены тоже пропали. Штиль. Мозг
охвачен оцепенением, каким-то пугающим безразличием ко всему окружающему. Не
хочется ни двигаться, ни говорить, ни читать.
- Искупаться бы, - мечтательно протянул Сашков. Но его идея не нашла
поддержку: акулы продолжали свое бессменное дежурство неподалеку от лодки и
их расплывчатые очертания темнели в глубине под нами.
- Пожалуй, приму-ка я душ. Может, полегчает, - сказал Лебедев и,
перегнувшись через борт, зачерпнул полные пригоршни воды. - О черт!!! Он
отдернул руки и откинулся на банку. На его правом предплечье расплывалось
багровое пятно.
- Кажется, меня какая-то гадость укусила, - пробормотал он, испуганно
потирая руку.
Мы кинулись к борту. На голубой поверхности воды плавали десятки
небольших, переливавшихся красками шариков. Словно кто-то играючи выдул
мыльные пузыри.
- Так это же физалия, - сказал Лапин, пытаясь сачком выудить из воды
пузырек побольше.
- Точно, физалии, - подтвердил Ракитин. - Откуда их столько принесло?
Быстренько давайте медицинскую сумку.
Пока доставали медикаменты, спирт, открывали патрон со шприцем, Герману
стало совсем худо. Его знобило. Ярко-красная опухоль поползла вверх,
захватывая предплечье и плечо.
- Дышать нечем, - простонал Герман. - Выдыхать трудно. И грудь болит,
спасу нет.
Он побледнел, на лбу выступил холодный пот, и он судорожно глотал
воздух.
"Быстро, быстро кофеин с кордиамином". Ракитин набрал полный шприц и
ввел препараты под кожу. Германа уложили на одеяло, дали таблетки димедрола,
а чтобы предупредить болевой шок, сделали укол пантопона. Руку обильно, не
жалея пресной воды, обмыли и тщательно протерли спиртом. А Савин, разведя
нашатырный спирт, дал Лебедеву выпить стопку, как рекомендуют в таких
случаях специалисты. Лицо Германа порозовело. Стало легче дышать. Боль
немного поутихла, а часа через полтора и совсем исчезла. Только красное
пятно на предплечье еще напоминало о пережитом приключении.
Физалия, доставившая Герману такие страдания, - это медуза-сифонофора,
удивительное создание, получившее название свое по имени доктора Мари
Физаликс, которая открыла ее и описала. Это целая колония полипов, каждый из
которых имеет свои "обязанности". На плаву физалию поддерживает овальный
плавательный пузырь пневматофор, заполненный газовой смесью из кислорода,
аргона и азота.
Пузырь - сложный гидростатический аппарат, изменяющий в зависимости от
условий свой удельный вес. Едва усиливается волнение, как стенки-гребни
немедленно сокращаются, выдавливая излишек газа, и физалия, словно подводная
лодка, идет на погружение. Как только наступает затишье, особые железистые
клетки заполняют опустевшие емкости газом, и сифонофора вновь всплывает,
сверкая на солнце голубыми, фиолетовыми и пурпурными красками. За эту яркую
расцветку ее и назвали "португальским линейным кораблем" ("португальский
кораблик"), поскольку португальские моряки, как правило, ярко раскрашивали
свои каравеллы.
Яд физалий напоминает по своему нервно-паралитическому действию яд
кобры. Если морской свинке или собаке ввести под кожу даже небольшую дозу
яда, они погибают. Яд этот необычайно стоек к высушиванию и замораживанию, и
щупальца сифонофоры, пролежавшие в течение шести лет в холодильнике,
прекрасно сохраняли свои токсические свойства.
Но для человека яд сифонофоры крайне опасен. Известно немало случаев
гибели людей после обширных ожогов, нанесенных ее стрекательным аппаратом.
В прибрежных водах Филиппин и Британской Колумбии, у берегов Японии и
Сахалина среди густых прибрежных зарослей морской травы зостеры встречается
другая ядовитая гидроидная медуза - гонионема. Сквозь прозрачную ткань ее
маленького, всего 17-40 миллиметров в поперечнике, колокола, по краям
которого свешивается 6080 щупалец, видны четыре коричнево-красных радиальных
канала, образующих крест. За этот своеобразный рисунок ее назвали
"крестовичком".
Врачам Приморья и Сахалина не раз приходилось оказывать помощь людям,
пострадавшим от встречи с гонионемой. Впервые полную картину отравления
подробно описал в 20-х годах владивостокский врач А. Барри. Обычно люди,
купавшиеся неподалеку от берега, вдруг вскрикивали от боли и, выскочив из
воды, обнаруживали на теле красноватое пятно с мелкими белыми пузырьками.
Иногда сразу, а чаще минут через пятнадцать - двадцать появлялось
мучительное чувство удушья. Особенно трудно было сделать выдох. В груди
теснило. Сердце билось с перебоями. Немели кончики пальцев, а в пояснице и
суставах нарастала тупая боль. Все эти явления продолжаются четыре-пять
суток и затем постепенно стихают и исчезают, не оставляя последствий.
Но особенно опасна для человека совершенно прозрачная, а потому
незаметная в воде небольшая медуза морская оса. Яд ее настолько токсичен,
что, ослабленный в 10 000 раз, убивает морскую свинку через несколько секунд
после инъекции. Человек, "ужаленный" морской осой, если не подоспела помощь,
нередко погибает от паралича дыхания.
В конце 60-х годов австралийский ученый Р. Джордж, изучавший ядовитых
морских животных тропических морей, опубликовал любопытные данные о гибели
людей в австралийских водах по разным причинам. Оказалось, что морская оса
имеет на своем счету гораздо больше жертв, чем самая хищная из акул.
Не менее токсичен яд кубомедузы хиропсалмус, встречающейся в водах
южных морей.
Сколько известных и еще неизвестных опасностей подстерегает странника в
океане! Они скрываются в нежных икринках и сочном мясе рыб, вызывающих
тяжелые отравления; они заключены в ядовитых лучах плавников уродливой
каменной рыбы и в розовом оперении изящных крылаток, в зазубренных шипах
скатов, в колючках круглого, как футбольный мяч, диодона и неприметного
дракончика, в хрупких иглах морских ежей и отравленном жале моллюсков конид.
А смертоносные укусы морских змей, бесшумно скользящих среди океанских волн!
Осторожность, осторожность и еще раз осторожность!
К вечеру невдалеке пролетела стайка птиц. В них сразу признали фаэтонов
- по их нарядному бело-розовому оперению, исчерченному черными полукруглыми
полосками, по длинным хвостовым перьям и, главное, по характерной,
отличающей их от других морских тропических птиц "голубиной" манере полета с
частым взмахиванием крыльев. Судя по птичьим стаям, где-то неподалеку от нас
должна была находиться земля. Во всяком случае, так утверждают инструкции и
справочники для терпящих бедствие в океане.
Но "все врут календари". До ближайшей суши было по меньшей мере тысячи
полторы миль. Нас эти ошибки не очень расстраивали, но если поставить себя
на место тех несчастных, которым эти признаки земли вселяли напрасную
надежду?
В роли такого обманутого оказался Бомбар. Однажды он увидел трех
фрегатов - могучих птиц с тяжелым крючкообразным клювом и длинным
вилообразным хвостом. Они появились над "Еретиком" и, распустив свои
двухметровые черные, заостренные к концам крылья, величаво парили, опираясь
на воздушные струи. По утверждению "знатока", автора американской брошюры
для терпящих бедствие, "три птицы вместе - до берега 60-80 миль".
"Значительное число птиц-фрегатов свидетельствует о том, что земля
находится примерно в ста милях. Еще с неделю назад я их видел немало и с тех
пор прошел миль триста", - писал А. Бомбар. Действительно, он увидел их 6
декабря, но прошло еще томительных семнадцать суток, прежде чем вспышки
света маяка известили о том, что долгожданный Барбадос уже близок.
Ровно в семнадцать часов Демин вышел на связь с судном. После обычного
обмена любезностями радист передал микрофон капитану.
- Здравствуйте, Виктор Петрович. Как дела, как себя чувствуют ваши
подопечные?
- Спасибо. Все в порядке, - доложил Ракитин.
- Просьба к вам от лица руководства экспедиции. У нас буи сорвало с
якорей, и они пошли гулять. Поэтому очень нужна ваша помощь. Не могли бы вы
подрейфовать еще денек, чтобы облегчить их пеленгацию?
Рация работала отлично, и каждое слово капитана звучало громко и
отчетливо.
- Они что там, ошалели?! - воскликнул Сашков.
- Пускай сами дрейфуют, - крикнул с кормы Савин.
- Кончать надо это дело. Сказано, пять суток - так пять суток. Я больше
не согласен, - негодующе сказал Демин.
- Какая чушь! - громко возмутился Ракитин. - Они что, с луны свалились,
не понимают, что эксперимент рассчитан ровно на пять суток и ни на один час
больше? Что за легкомыслие? Что за... - Он неожиданно замолк и схватился за
голову. - Идиот! - воскликнул он. - Ведь я же об этом просил, сам заранее
договорился с капитаном и сам попался. Это же просто психологический
эксперимент, и никто дрейф продлевать не собирается.
Все уставились недоумевая на Ракитина. И вдруг до всех дошел смысл
того, что он говорил. Раздался смешок, другой.
- Вот это хохма, - смущенно сказал Лялин.
- Да, клюнули мы. Как дети, - отозвался Радин. - Ну и дела.
Последняя ночь тянулась ужасно медленно. То один, то другой
присаживались на банки и, закурив, молча следили, как ветерок уносит в
темноту алые искорки.
С рассветом все засуетились, стали укладывать в мешки книги, тетради,
словно пассажиры перед приходом поезда к месту назначения.
Демин уже связался по радио с судном, и вся честная компания замолчала,
радостно прислушиваясь к голосу судовой рации: ""Дельфин-два",
"Дельфин-два". Я "Дельфин". Идем к вам. Поздравляем с успешным окончанием
работы".
Судно, ослепительно белое, появилось в утренних лучах солнца. В честь
участников эксперимента капитан приказал спустить парадный трап, и они,
обросшие, исхудавшие, с трудом сдерживая радостные улыбки, поднялись на
палубу, которая странно раскачивалась под ногами. Вся экспедиция собралась
на кормовой палубе, и каждый хотел лично пожать руку "акванавтам". Под
торжественные звуки марша капитан повесил на грудь каждому огромную железную
медаль с надписью "Победителю океанских стихий".
И казалось странным, что все осталось позади - жажда, голод, иссушающий
зной, непрерывная качка и тайная тревога. Что можно, наконец, напиться до
отвала, отведать вкусного флотского борща и вытянуться на чистых, прохладных
простынях.
Но где-то в глубине души уже просыпалось сожаление, что все позади. Да,
наверное, все-таки прав был Джозеф Конрад: "У того, кто изведал горечь
океана, навсегда останется во рту его привкус".
ГЛОТОК ВОДЫ
Вода, у тебя нет ни вкуса, ни цвета, ни запаха, тебя невозможно
описать, тобой наслаждаются, не ведая, что ты такое! Нельзя сказать, что ты
необходима для жизни: ты - сама жизнь. Ты наполняешь нас радостью, которую
не объяснить нашими чувствами. С тобою возвращаются к нам силы, с которыми
мы уже простились. По твоей милости в нас вновь начинают бурлить высохшие
родники нашего сердца.
А. Сент-Экзюпери. Земля людей
Вертолет шел над пустыней. Справа от него, то взбираясь на барханы, то
соскальзывая в межбарханные лощины, мчалась его тень. В пилотской кабине
было жарко и душно, хотя оба вентилятора жужжали, что было сил. Ракитин,
устроившись на откидном сиденье между пилотами, всматривался в желтые волны
песчаного моря, тянувшиеся до самого горизонта.
Время от времени на золотистом холсте пустыни возникало темное
шевелящееся пятно - неторопливо бредущие отары. Иногда, вспыхивая солнечными
бликами, появлялась зеркальная, идеально гладкая поверхность солончака.
- Ну и жарища сегодня, - сказал пилот, - спасу нет. Хорошо, что лететь
осталось недолго. Вон лагерь нефтяников, а от него до оазиса уже рукой
подать.
Действительно, внизу показалась ажурная башня буровой с разбросанными
вокруг кубиками домиков и рядком автоцистерн. Миновав высокий бархан,
который под своими песками хранил тайну древнего поселения, командир
отвернул машину вправо, туда, где, словно войско, готовое к наступлению,
выстроились стройными рядами бесчисленные барханы, похожие на серп молодого
месяца. Между ними темнели, будто отполированные, участки такыра*.
Всякий раз, когда Ракитину приходилось летать над пустыней, он
испытывал смешанное чувство подавленности и восхищения ее суровым величием.
Пустыни - лишенные влаги, опаленные солнцем. Они отняли у земной суши пятую
ее часть. Пустыни - это зыбучие эрги** великой Сахары с их решетчатыми
дюнами, наводящими ужас на путешественников, и каменистые, пышущие жаром
хамады***, усыпанные обломками скал; бескрайние диски сериров****, словно
кем-то тщательно выметенных и замощенных галькой, где человек теряет
представление о времени и пространстве, и причудливые ландшафты горных плато
Тассилин-Аджера в Сахаре; это раскаленный каменный ад аравийских пустынь
Харра и Нефуд и непроходимые пески Дехна; мрачные, лишенные жизни равнины
кевиров***** Ирана и похожие на лезвие ятагана кочующие барханы Каракумов и
Кызылкума. Это отполированные ветрами глинистые такыры, растрескавшиеся на
бесчисленное множество многоугольников, гладкие, словно каток, твердые, как
бетон. Это гигантские песчаные пирамиды Такла-Макан и бескрайние просторы
горной Гоби.
* Такыры (тюрк.) - характерные для пустынь Средней Азии гладкие
глинистые участки с очень твердой, местами растрескавшейся от высыхания
поверхностью.
** Эрг (араб.) - массив дюн.
*** Хамада (араб.) - выровненное пространство в пустыне, образованное
выходами плотных пород, часто покрытое известковыми или гипсовыми корами.
**** Серир (араб.) - равнинные пространства в пустыне, покрытые щебнем.
* Кевир (иран.) - солончаково-глинистая равнина, соляная пустыня в
Иране.
Багровый солнечный шар, чуть подернутый кисеей пыли, повис над
раскаленными пространствами. Здесь царствует ветер, который, как гласит
арабская пословица, "встает и ложится вместе с солнцем". У ветра пустыни
много имен. В Северной Сахаре он зовется "ифири" или "шехели", в Восточной -
"хамсином", в Нубийской Сахаре - "харифом", в Азии - "афганцем", а в Ливии -
"гебли". Но как бы ни называли его, он всегда могуч, жарок и безжалостен ко
всему живому. Он поднимает в воздух мириады песчинок - за одни сутки почти
миллион тонн, - переходя нередко в песчаную бурю. И все же ни солнце, ни
ветер так не страшны человеку, как отсутствие воды.
Это ей слагают гимны, ей поклоняются жители пустынь. Дожди здесь -
благодеяние. Но как редки и кратковременны они! А водоисточники? Можно
проехать сотни и сотни километров и не встретить ни ручейка, ни колодца, ни
озерка, ни родника.
И горе человеку, оказавшемуся волей случая один на один с пустыней. Как
же поступить ему? Остаться на месте, ожидая помощи, или идти ей навстречу?
Экономить скудный запас воды, укрывшись в тени тента, или отправиться на
поиски воды? Сбросить одежду или остаться в ней, превозмогая жар и духоту?
Ответы на эти многочисленные вопросы нельзя получить ни за письменным
столом, ни в лаборатории - можно только в эксперименте с испытателями,
поставленном в условиях, близких к реальным. Понять муки жажды и голода
можно, лишь испытав их.
Разморенный жарой, убаюканный монотонным гулом двигателя, Ракитин
погрузился в дремоту. Из этого состояния его вывел громкий голос второго
пилота.
- Подлетаем, - сказал он. - Вон там, где дым по курсу виден.
Через десяток секунд Ракитин тоже увидел тоненькую струйку дыма.
Сверкнуло бликами крохотное озерцо с серебряной змейкой ручья, исчезнувшего
за поросшим травой барханчиком. Вертолет сделал круг, завис над коричневым
пятном такыра, пошел вниз и, коснувшись земли, мягко присел на
амортизаторах. Защелкали тумблеры. Замолк двигатель, и только с тихим
шелестом еще продолжали кружиться длинные лопасти винта, рисуя в воздухе
желтое кольцо.
Ракитин спустился в грузовую кабину. Механик открыл дверцу. Пахнуло
жарким воздухом Кызылкума.
Место, выбранное для работы, и впрямь подходило по всем статьям. Из
широкой трубы, торчавшей из песка, с бульканьем выплескивалась толстая струя
воды. Вода оказалась теплой и слегка попахивала сероводородом. Недалеко от
скважины шелестело кроной невысокое раскидистое деревцо. Ракитин сразу
признал в нем тополь разнолистный - туранги. Это водолюбивое растение служит
в пустыне живым указателем близости грунтовых вод. Верхние листочки на
ветках были вполне тополиные - округлые, сердечком. Но зато нижние - узкие,
длинные - можно было принять за ивовые. "Тополиные" листы были мясистыми и
прохладными на ощупь. Пески вокруг поросли ярко-зелеными снопиками селина с
белыми султанами. Всюду виднелись островки терпко пахнущей мяты,
бледно-зеленые кустики верблюжьей колючки - янтака. Кое-где торчали высокие
стебли катрана с белыми метелочками мелких цветов и широкими, похожими на
капустные листьями. Несколько раскидистых кустов лоха, который узбеки
называют джидхой, сверкали серебром своих изящных узких листочков. Они
напомнили Ракитину детство. Он не раз лакомился сладковатыми мясистыми
плодами, похожими формой на миниатюрную маслину. Лох так и называют на
Кавказе - дикой маслиной. Там и сям возвышались молодые стволики белого
саксаула, казавшиеся прозрачными на голубом фоне неба.
Поразило Ракитина, что поросшие травой и кустарником грядовые пески как
бы обрывались у невидимой границы. Дальше начинался голый волнистый песок -
ни единой веточки, ни побега, - переходивший в ряды серповидных барханов.
Два пастуха, дочерна загоревшие, в пестрых ватных халатах,
приветствовали Ракитина узбекским "салам". Около дымившегося костра лениво
пережевывали колючку несколько верблюдов с презрительными мордами. Понурив
голову, стоял маленький белый ослик с рогатым деревянным седлом. Судя по
всему, жители близлежащего кишлака нередко навещали этот маленький оазис. Об
этом свидетельствовали многочисленные отпечатки овечьих копыт, щедро
разбросанные всюду черные шарики помета, две глубокие автомобильные колеи и
огромная скирда верблюжьей колючки. Неподалеку возвышался деревянный остов
большого сарая. Этот оазис был словно специально создан для экспериментов по
выживанию человека в пустыне. Весьма довольный всем увиденным, Ракитин
вернулся к вертолету. На следующее утро, едва забрезжил рассвет, вся бригада
уже была на аэродроме. На этот раз командир взял курс напрямик, и через
полчаса полета машина приземлилась в оазисе. Быстро разгрузившись, вертолет
завис над такыром, развернулся и, задрав длинный конусообразный хвост со
сверкающей мельницей пропеллера, устремился прочь.
Едва осела пыль, поднятая вертолетом, испытатели, врачи-исследователи,
лаборанты - все расселись кружком на песке, ожидая дальнейших указаний.
- Ну что ж, с прибытием, - весело сказал Ракитин. - Как местечко,
нравится?
- Как в арабской сказке. Ждем гурий и джиннов, - в тон ему ответил Алик
Меликьян.
- Вот и прекрасно. Работать будем у подножия тех барханов. - Ракитин
показал на гряду невысоких, похожих на серпы песчаных холмов метрах в
двухстах от посадочной площадки. - Видите, там их пять штук, по одному на
каждую пару испытателей. А дежурную палатку, Александр Николаевич, - он
повернулся к своему помощнику, доктору Володину, - установим у крайнего
бархана справа. Туда надо будет перенести имущество для медосмотра, литров
пятьдесят воды, весы, сумку с медикаментами. В общем, займитесь этим делом
прямо сейчас.
Работа закипела. Грузы быстро разобрали, и испытатели, взвалив на плечи
сумки с аварийным запасом, свертки парашютных куполов, растянувшись
цепочкой, двинулись к барханам, золотившимся в первых лучах восходящего
солнца. А бригада тем временем занялась благоустройством лагеря. Огромное
полотнище грузового парашюта натянули на каркас сарая, и он превратился в
просторную, светлую лабораторию, которую быстро заполнили всевозможные
медицинские приборы для обследования сердечно-сосудистой системы, дыхания,
проведения анализов крови и мочи. А еще через час на севере послышалось
густое урчание двигателя, и из-за высокого холма выкатился могучий МАЗ,
доверху груженный лагерным имуществом. И главное, на прицепе он притащил
вместительную цистерну с пресной водой, которую, чтобы она медленнее
нагревалась, закутали одеялами, обильно смоченными водой из скважины.
Испытатели уже добрались до места, и видно было, как они возятся,
разворачивая ярко-оранжевые полотнища.
Солнце поднялось над горами, и столбик ртути на термометре торопливо
пополз кверху.
Построить укрытие, имея при себе парашют, аварийную укладку и немного
смекалки, было делом несложным. На песке расстилался парашютный купол, а
затем складывался в два слоя, чтобы тент лучше защищал от солнца. Растяжками
служили стропы. Свободные их концы накрепко привязывались к стволикам
верблюжьей колючки и кустикам растений, надежно заменявшим колышки. Если
растений поблизости не было, парашютную ткань нарезали на квадраты размером
полметра на полметра, из них изготовляли мешочки, заполняли их песком, а
затем, привязав к стропам, закапывали в грунт на глубину 40-60 сантиметров.
Шести - восьми таких "песчаных якорей" было достаточно, чтобы удержать тент
даже при сильном ветре. После этого надували резиновую спасательную лодку и,
подведя под центр полотнища, ставили ее на бок или на корму, в зависимости
от вкуса строителей. Чтобы тонкую ткань лодки случайно не прорвали колючка
или сучок, площадку под навесом сначала тщательно очищали от "опасных"
предметов.
Вскоре все пять тентов были готовы, расцветив подножие бархана
ярко-оранжевыми пятнами. Испытатели забрались в тень, упрятали фляги с водой
в ямки, вырытые в песке, надели комбинезоны и приготовились "выживать" трое
суток, борясь с жарой, жаждой и голодом.
Прозвучала звонкая трель свистка - сигнала отсчета времени, и
эксперимент начался. Первый день прошел спокойно, но уже к полудню второго
дня зной и жажда взяли свое. Скупо отмеренные запасы воды катастрофически
таяли. А организм настойчиво требовал влаги, много влаги. Неслышным шагом
подкрадывалась дегидратация - обезвоживание. К вечеру один испытатель стал
не в меру раздражительным, другой - вялым и апатичным, третий жаловался на
головную боль, но все - на жажду, томительную, непрекращающуюся жажду,
подавлявшую мысли и желания.
Наступил третий день эксперимента. Солнце, как обычно, в шесть часов
выползло из-за гор и стало карабкаться на небосвод, заливая пустыню слепящим
блеском. С каждой минутой становилось все жарче. Мир был объят тишиной. В
вышине растерянно брело затерявшееся в блеклой, выжженной синеве жаркого
неба одинокое облачко. Горизонт постепенно заволакивало колыхавшимся,
терявшим свою прозрачность воздухом, и казалось, что далекие, словно
вырезанные из синего картона, горы на горизонте зашевелились в этом
струящемся мареве.
Алик Меликьян лежал на спине, закинув руки за голову, всем телом ощущая
теплоту песка. Он долго втискивался в это жесткое песчаное ложе, пока оно не
приняло форму его лопаток, ягодиц, икр, пяток.
Его напарник вышел из эксперимента еще накануне вечером. Стало
невмоготу. Поднялась температура до тридцати девяти. Появилась слабость.
Закружилась голова. Алик провел ночь в одиночестве, то и дело просыпаясь от
ощущений какой-то внутренней тревоги. Правда, с наступлением рассвета они
стихли, но на смену им пришли нестихающая жажда и душный жар дневной
пустыни.
Он чувствовал, как нагревается воздух, и каждый вздох ветра,
прилетавшего из-за барханов, обжигал лицо. Полотнище тента то и дело
вздувалось горбом и бессильно опадало. Лучи могучего солнца пробивали даже
два слоя тонкого цветного капрона, и пятно тени под ним было зыбким,
ненадежным. И все же это была тень, хотя термометр, висевший под тентом,
показывал сорок восемь градусов. Но там, где она кончалась, жарко, как печь,
пылал раскаленный песок. Дежурный врач, что приходил недавно на очередной
контрольный осмотр, взглянув на термометр в зачерненной медной колбе,
стоявшей на солнцепеке, присвистнул. Столбик ртути поднялся до цифры
"семьдесят". Как медленно тянется время. Алик поднес руку к лицу и взглянул
на часы. "Десять часов по московскому времени", - сказал он вслух и
вздрогнул, не узнав своего голоса. Голос стал хриплым, совсем незнакомым.
"Осиплость голоса - признак дегидратации шесть - восемь процентов" - эта
мысль возникла непроизвольно, и он невольно улыбнулся этой способности мозга
мыслить автоматически-профессионально.
Обезвоживание организма всегда сопровождается нарушениями
физиологических функций. При водопотерях 4-6% от массы тела ощущается
сильная жажда, какой-то дискомфорт в организме, пульс становится чаще,
появляется вялость, сонливость. При дегидратации 6-8% появляется головная
боль. Кружится голова, подташнивает. Голос становится сиплым. Трудно
выговаривать слова. Распухший язык словно прилипает к небу. Становится
шаткой походка. Если водопотери продолжают нарастать, все явления быстро
прогрессируют. К ним присоединяются нарушение глотания, галлюцинации, шум в
ушах. Человек впадает в бессознательное состояние и наконец гибнет от
глубоких, необратимых расстройств центральной нервной системы и
кровообращения.
Ученые считают, что при температуре воздуха свыше тридцати градусов
смертельной может оказаться дегидратация 15% от первоначальной массы тела.
Если воздух прохладен, то смертельными считаются потери воды свыше 25%.
- Десять часов по московскому ...
