Джеральд Даррелл. Мясной рулет
страница №2
... неуловимому сигналу, обазверька становились на четвереньки и расходились в разные стороны. Мне
никогда не удавалось угадать ни причину таких боксерских спаррингов, ни
"победителя", несмотря на это, я получал громадное удовольствие и
покатывался со смеху.
На мои плодовые деревья приходили и другие очаровательные существа -
мирикины. Эти забавные маленькие обезьянки с длинными хвостами, стройными,
почти как у белочек, тельцами и громадными совиными глазищами - единственные
обезьяны, ведущие ночной образ жизни. Хотя мирикины приходили небольшими
группами по шесть - восемь особей и прыгали на деревья совершенно бесшумно,
их присутствие вскоре обнаруживалось - они вели между собой длинные,
разнообразные застольные беседы.
У мирикин был необычайно богатый запас звуков, какого я не встречал ни
у одного вида обезьян, да, собственно говоря, и ни у одного вида животных
сопоставимого с мирикинами размера. Во-первых, они издают громкое
мурлыкающее рявканье - далеко разносящийся вибрирующий клич, предупреждающий
об опасности; когда звучит этот горловой крик, глотки обезьянок раздуваются
до размеров небольшого яблока. Беседуя друг с другом, они пронзительно
вскрикивают, ворчат, мяукают почти по-кошачьи, издают длинные мелодичные
воркующие трели, не похожие ни на один звук, который мне приходилось
слышать. Иногда одна обезьянка в порыве нежности обвивает рукой плечи
приятельницы, тогда они обе сидят, обнявшись и прижавшись друг к другу, и
вовсю воркуют, неотрывно и серьезно глядя друг другу в глаза. Я не встречал
обезьян, которые, как мирикины, по малейшему поводу бросались бы целовать
друг друга прямо в губы, обнимаясь и переплетая хвосты.
Естественно, эти животные жаловали в гости довольно нерегулярно, однако
два существа постоянно обитали в моей затопленной половодьем долинке. Первый
- юный кайман, южноамериканский аллигатор длиной фут четыре. Это был
настоящий красавец - черная с белым шкура, покрытая буграми и извилинами,
прихотливыми, как на кожуре грецкого ореха, зубчатый драконий гребень на
хвосте и большие золотисто-зеленые глаза, испещренные янтарными точечками.
Кайман был единственным обитателем маленького водоема. Я так и не понял,
почему к нему не присоединились другие сородичи, ведь окружающие ручьи и
протоки, в каких-нибудь ста ярдах от озера, кишели кайманами. Так или иначе
маленький кайман жил в полном одиночестве в озере возле моей хижины и весь
день с видом собственника плавал дозором вокруг своих владений.
Кроме него я всегда видел в озере якану - быть может, одну из самых
диковинных птиц Южной Америки. По размерам и внешнему виду она напоминает
нашу английскую куропатку, только ее обтекаемой формы тельце как бы
возвышается на длинных тонких ногах, опирающихся на веер необычайно длинных
пальцев. С помощью этих пальцев, распределяющих вес на большую площадь,
якана может ходить по воде, пробираясь по листьям лилий и других водяных
растений. Поэтому ее называют еще "бегуньей по лилиям".
Якана опасалась каймана, а он, как видно, решил, что природа послала
якану на принадлежащее ему озеро специально для того, чтобы внести некоторое
разнообразие в его рацион. Но молодой кайман был слишком неопытен, и его
первые попытки подкрасться и сцапать якану были неловкими до смешного. Якана
жеманно выглядывала из зарослей, где проводила большую часть времени, и
начинала свое "шествие по водам", легко переступая с одного листа лилии на
другой, а они лишь слегка погружались в воду под тонкими, как паучьи лапки,
пальцами, принимавшими на себя вес птицы. Кайман, приметив ее, тут же
погружался в воду; только глаза виднелись на поверхности. Водная гладь была
спокойна, как зеркало, ни малейшей ряби, а голова каймана скользила все
ближе и ближе к якане. Птица принималась самозабвенно копаться клювом в
листве водяных растений, разыскивая червячков, улиток и мелкую рыбешку, и не
замечала подкрадывающегося каймана. И быть бы ей у него в зубах, если бы не
одно обстоятельство. Когда до жертвы оставалось каких-нибудь десять -
двенадцать футов, кайман, вместо того чтобы поднырнуть и схватить ничего не
подозревающую птицу снизу, в страшном возбуждении начинал бить хвостом по
воде и бросался вперед как глиссер, поднимая волну с таким шумом и плеском,
что ему не удалось бы застать врасплох даже самое безмозглое пернатое.
Якана, конечно, с паническим воплем срывалась и взлетала, хлопая желтыми,
как лютики, крыльями.
Я долго не догадывался, отчего птица проводит почти все время в
зарослях тростника на дальнем конце озера. Осмотрев отмель, я сразу нашел
причину - на топкой почве была устроена аккуратная мягкая подстилка из
водорослей, а на ней лежали четыре круглых кремовых яйца, покрытых
шоколадными и серебряными "веснушками". Должно быть, якана давно сидела на
яйцах - прошло несколько дней, и однажды я заметил, что гнездо опустело, а
часа через два увидел, как якана впервые выводит своих птенцов "в свет".
Она вышла из чащи тростника, пробежала немного по листьям лилий,
остановилась и оглянулась. Из тростника показались четыре малыша, похожих в
своем черном с золотом пуху на шмелей-переростков, и их тонкие ножки с
длиннопальчатыми лапками казались хрупкими, как паутинки. Они вышагивали в
затылок друг другу следом за матерью, строго соблюдая дистанцию на один лист
и терпеливо выжидая, пока мать обследует местность и снова двинется вперед.
Они были так малы, что умещались все вместе на одном большом листе, и так
легки, что лист под ними почти не погружался в воду. Кайман, заметив
прибавление семейства, стал охотиться с удвоенным азартом, но якана
оказалась весьма осмотрительной мамашей. Она прогуливала свой выводок
неподалеку от берега, и стоило кайману двинуться в их сторону, как малыши
мгновенно ныряли с листьев, скрывались под водой и мгновение спустя
непостижимым образом оказывались уже на берегу.
Кайман пускался на все известные ему уловки; дрейфовал как можно
незаметнее и как можно ближе, маскировался, подныривая под островок водяной
растительности и выглядывая на поверхность из-под укрытия, весь облепленный
водорослями. Он часами лежал в полной неподвижности, терпеливо подстерегая
якан у самого берега. Целую неделю он применял поочередно все эти трюки, но
только раз ему почти повезло. В тот день он самое жаркое время, около
полудня, пролежал у всех на виду в центре озера, тихонько поворачиваясь, как
флюгер на оси, и осматривая таким образом весь берег. Ближе к вечеру он
подкрался к прибрежным водорослям и лилиям, изловчился и поймал лягушонка,
принимавшего солнечную ванну в чашечке лилии. Приободрившись, кайман подплыл
к плавучему островку из зеленых водяных растений, усеянному крохотными
цветами, и поднырнул под него. Я высматривал его битых полчаса по всему
озеру, пока не догадался, что он прячется под кучей растений. Даже наведя
бинокль на этот островок величиной не больше двери, я лишь через десять
минут смог разглядеть каймана. Он оказался почти в самой его середине.
Выныривая, кайман зацепился лбом за стебель водяного растения; зеленые
листья нависли на глаза, скрывшиеся под гирляндой розовых цветочков. Это
украшение придавало ему несколько легкомысленный вид, будто он в праздничной
шляпке с цветами, зато служило отличной маскировкой. Прошло еще полчаса, но
вот наконец появились на сцене яканы, и развернулись драматические события.
Мать, как обычно, выскользнула из тростников, с балетной легкостью
выбежала на листья лилий и позвала своих детей. Они зашлепали следом за ней,
словно набор диковинных заводных игрушек, и столпились на листе лилии,
терпеливо ожидая дальнейших приказаний. Мать неторопливо повела их по озеру,
подкармливая по дороге. Она останавливалась на одном листе, брала клювом
соседний, тянула его и дергала до тех пор, пока не переворачивала нижней
стороной вверх. Там обычно оказывалось целое сборище червячков и пиявок,
улиток и мельчайших рачков. Детвора налетала на лист, наперебой склевывала
всю эту мелочь, очищала лист и переходила к следующему.
Я почти с самого начала понял, что мамаша ведет свой выводок
прямехонько к тому месту, где затаился кайман, и с ужасом вспомнил, что это
было ее любимое кормовое угодье. Я видел, как она, стоя на листе лилии,
извлекала спутанные комки нежного папоротникообразного растеньица и
раскладывала их на подходящем цветке лилии, чтобы малышам было удобнее
выклевывать оттуда массу микроскопических съедобных существ. Я был уверен,
что якана, до сих пор успешно избегавшая каймана, и на этот раз заметит его
вовремя, но, хотя она все время останавливалась и осматривалась, вся семья
продолжала двигаться прямиком к каймановой засаде.
Честно признаться, я растерялся. У меня было твердое намерение помешать
кайману слопать мать или маленьких якан, но я не знал, что предпринять.
Взрослая птица привыкла к шуму, производимому людьми, и совершенно перестала
обращать на нас внимание, поэтому, например, хлопать в ладоши было
бесполезно. Добраться до нее не было никакой возможности - все происходило
на противоположной стороне озера, и пока я успел бы добежать туда по берегу,
все было бы кончено - птица оказалась бы уже в двадцати футах от
пресмыкающегося, не больше. Кричать бессмысленно, камнем не докинешь -
далеко, и мне оставалось только сидеть на месте, не отрывая бинокля от глаз,
и клясться страшными клятвами, что, если кайман тронет хоть перышко моих
драгоценных якан, я выслежу его и прикончу. Как вдруг я вспомнил про ружье.
Конечно, стрелять в каймана я не собирался: дробь долетит до него
слишком разбросанно, и в него угодит всего несколько дробинок на излете, а
вот якан, которых я так жаждал спасти, я мог запросто перебить. Однако,
насколько я знал, якана никогда не слышала выстрелов, так что, если я
выстрелю в воздух, она вернее всего испугается и уведет свой выводок в
укрытие. Я бросился в хижину, схватил ружье и потерял еще драгоценную минуту
или две, лихорадочно вспоминая, куда я сунул патроны. Наконец я зарядил
ружье и выскочил из хижины. Зажав под мышкой ружье с направленными в землю
стволами, я другой рукой поднес бинокль к глазам, чтобы посмотреть, не
опоздал ли я.
Якана уже стояла на краю зарослей лилий, совсем близко от кучи
водорослей. Малыши сгрудились на листе позади и немного в стороне от нее. Я
вижу, как она наклоняется, хватает длинную плеть водоросли, выволакивает ее
на листья лилии... и тут кайман, до которого оставалось всего четыре фута,
внезапно выныривает из-под своего зеленого укрытия и, как был, в дурацкой
нашлепке из цветов, бросается вперед. В ту же секунду я выпалил из обоих
стволов, и грохот раскатился по всему озеру.
Не знаю, что спасло якану - я или ее собственная молниеносная реакция,
но она свечой взмыла в воздух с листа в тот самый момент, когда зубы
каймана, сомкнувшись, разрезали лист почти надвое. Она пронеслась над
головой каймана, он, высунувшись из воды, попытался ее схватить (я слышал,
как щелкнули зубы) - и вот моя якана, совершенно невредимая, с громким
криком улетает прочь.
Кайман напал так внезапно, что птица не успела дать команду своим
птенцам, кучкой рассевшимся на листе лилии. Теперь, услышав ее отчаянный
крик, они ожили, как от удара тока, и попрыгали в воду, а кайман устремился
к ним. Пока он подоспел, они уже нырнули, и он тоже ушел под воду.
Постепенно волны разошлись, и водная гладь успокоилась. Я с тревогой следил
за матерью-яканой - она с громкими криками кружила, все кружила над озером.
Внезапно она скрылась в зарослях тростника, и больше в этот день я ее не
видел. Кстати, и кайман тоже не попадался мне на глаза. Меня преследовала
ужасная мысль - что он догнал и переловил все крохотные комочки пестрого
пуха там, в темной глубине, где они отчаянно удирали от него, - и весь вечер
я вынашивал планы мести. На следующее утро я пошел по берегу к тростниковой
заросли и - вот радость! - увидел якану с тремя довольно унылыми и
напуганными птенцами. Я стал высматривать четвертого, но его нигде не было -
и понял, что кайман хотя бы отчасти своего добился. Особенно меня огорчило
то, что якана, нисколько не устрашенная событиями вчерашнего дня, снова
повела свой выводок по листьям лилий, и я следил за ними весь день сам не
свой от страха. Кайман не подавал признаков жизни, и все же я так намучился
за несколько часов, что к вечеру решил - пора кончать! Больше не выдержу. Я
пошел в деревню и одолжил маленькую лодку - двое индейцев любезно перенесли
ее на мое озеро. Как только стемнело, я взял мощный фонарь, вооружился
длинным шестом со скользящей петлей на конце и отправился на поиски каймана.
Хотя озерцо было маленькое, обнаружить противника мне удалось только через
час - он лежал на виду, неподалеку от зарослей лилий. Когда луч фонаря
нашарил каймана, его большие глаза вспыхнули рубиновым светом. С неимоверной
осторожностью я подгонял лодку все ближе и ближе, пока не удалось незаметно
опустить петлю и понемногу завести ее на шею каймана; он лежал совершенно
неподвижно, то ли ослепленный, то ли завороженный ярким светом. Потом я
резким рывком затянул петлю и втащил бьющееся, извивающееся тело в лодку, не
обращая внимания на щелканье челюстей и яростные лающие звуки, вылетавшие из
раздутого горла каймана. Я упрятал его в мешок, а на следующий день завез на
пять миль в сторону по лабиринту проток и там выпустил. Он так и не нашел
дорогу обратно, и я, пока жил в маленькой хижине у затопленной долины, мог
сидеть и любоваться сколько душе угодно своим семейством "бегуний по
лилиям", весело сновавшим по озерцу в поисках пищи, и сердце у меня уже не
уходило в пятки, когда легкий ветерок, налетая, морщил рябью темную, как
агат, воду озера.
Глава 2
О животных вообще
Сколько помню, меня всегда увлекало поведение животных, удивительное
разнообразие их привычек и инстинктов. В этой части пойдет речь о
поразительных уловках, какими они привлекают себе пару, о диковинных методах
защиты и способах постройки гнезд.
Даже самое уродливое и страшное животное - как и уродливый, страшный
человек - не бывает совсем лишено каких-то пусть самых маленьких
привлекательных черт. Бывает, вас совершенно обезоруживает встреча с
абсолютно неинтересным или даже отталкивающим животным, и вдруг оно
завоевывает ваше сердце трогательным, милым поступком. Это может быть
уховертка, прикрывающая своим телом, как наседка, гнездо с яичками и
заботливо снова собирающая их в кучку, если у вас хватило жестокости
разорить гнездо; паук, который, играя на струне паутинки, заворожил свою
прекрасную даму, а потом спеленал ее шелковистой нитью, чтобы она,
опомнившись после спаривания, не слопала его; морская выдра, старательно
привязывающая себя к морским водорослям, чтобы спокойно спать "на якоре", не
опасаясь, что течение или отлив унесут ее далеко в море.
Помню, в Греции, еще совсем мальчишкой, я сидел на берегу маленького
сонного ручейка. Вдруг из воды вылезло создание, похожее на гостя из
космоса. Оно с трудом вползло на стебель тростника. У него были громадные
выпуклые глаза, бугристое тело, паучьи лапки, а на спинке горбом выпирало
какое-то странное, аккуратно свернутое приспособление, похожее на
марсианский акваланг. Насекомое деловито карабкалось все выше, а солнце
мало-помалу высушивало уродливое мокрое тельце. Затем страшилище замерло -
казалось, оно впало в транс. Я не мог отвести глаз от уродца - в то время
мой жадный, всепоглощающий интерес к природе можно было сравнить только с
моим невежеством, и я не понял, что это за тварь. Вдруг я увидел, что мой
уродец, подсохший на солнце и побуревший, как орех, лопнул, и мне
показалось, что через продольную трещину на спине пытается выбраться наружу
что-то живое. Минуты шли, трещина расширялась, поддаваясь усилиям живого
существа; внезапно оно сбросило уродливую оболочку и неуверенно выползло на
стебель тростника. Тут я сообразил, что это стрекоза. Еще влажные и
скомканные после столь странного рождения на свет крылья комочками липли к
мягкому телу, но прямо у меня на глазах под теплыми лучами солнца они
развернулись и отвердели, прозрачные, как снежинки, причудливые, как витражи
в окнах собора. Тело тоже стало крепким, окрасилось в ослепительный
небесно-голубой цвет. Стрекоза несколько раз затрепетала крыльями - они так
и вспыхнули на солнце, а потом снялась и полетела еще не совсем уверенно,
оставив позади уцепившуюся за стебель неприглядную оболочку, скрывавшую ее
волшебную красоту.
Впервые в жизни мне посчастливилось наблюдать это чудесное превращение,
и, все еще не сводя глаз с уродливой кожуры, под которой недавно таилось
прекрасное, сверкающее насекомое, я дал себе слово никогда не судить о живом
существе по его внешнему виду.
Брачные игры
Животные в большинстве своем относятся к ухаживанию весьма серьезно, и
у некоторых из них веками вырабатывались удивительные способы привлекать
свою избранницу. Каких только потрясающих украшений из перьев, рогов, шпор,
сережек, каких только красок, узоров, ароматов не найдешь у самцов - и все
это богатство служит одной-единственной цели: привлечь самку. Мало того,
некоторые птицы преподносят самочке подарки, устраивают для нее настоящую
выставку цветов, очаровывают ее акробатическими трюками, танцами, песней.
Когда животное добивается своей избранницы, оно не жалеет ни времени, ни
сил, а порой - даже самой жизни.
Конечно же среди животных самые несравненные щеголи "шекспировских
времен" - птицы, которые одеваются в роскошные наряды, танцуют и выступают,
словно придворные кавалеры, и в любую минуту готовы спеть серенаду или
сразиться насмерть.
Не знают себе равных райские птицы - и не только потому, что носят
самые блистательные брачные одежды, но и потому, что умеют их показать во
всей красе.
Вспомните, например, королевскую райскую птицу. Однажды мне по
счастливой случайности довелось своими глазами увидеть в бразильском
зоопарке брачный танец такой птицы. Три райские птицы - две самочки и самец
- жили в громадном вольере, густо заросшем тропической растительностью; там
были даже деревья. Самец, величиной с нашего дрозда, поражал контрастом
бархатисто-оранжевой головки с белоснежной грудкой и сверкающей алой
спинкой; перья у него переливались, будто отполированные. Клюв желтый, а
ноги словно окунули в великолепный синий кобальт. По бокам, как и положено в
брачный сезон, отросли длинные перья, а средняя пара рулевых перьев хвоста
вытянулась длинными тонкими стеблями, дюймов десять в длину. Перья были туго
свернуты наподобие часовой спирали, и тонкие, как проволока, стебельки
заканчивались парой сверкающих изумрудно-зеленых дисков.
Птица искрилась и вспыхивала в лучах солнца при малейшем движении,
тоненькие перья в хвосте вздрагивали, изумрудные диски качались, отсвечивая
на солнце. Самец сидел на длинной голой ветке, а самочки смотрели на него,
притаившись под кустом неподалеку. Внезапно он приосанился и испустил
странный крик - нечто среднее между мяуканьем и тявканьем. С минуту он
молчал, как будто ожидая знаков одобрения от самок; но они сидели, как и
прежде, глядя на него равнодушными круглыми глазами. Он разок-другой
подпрыгнул на ветке, должно быть стараясь привлечь их внимание, потом
приподнял крылья и неистово замахал ими над спиной; казалось, он вот-вот
взовьется к небу в торжествующем полете. Широко распахнув крылья, он
наклонился вперед, так что каскад перьев скрыл его головку. Потом снова
поднял оба крыла, опять энергично захлопал ими и повернулся на ветке, чтобы
ослепить самочек белоснежным сверканием перьев на грудке. Испустил долгую
мелодичную трель, мгновенно встопорщил длинные, ниспадающие по бокам перья,
которые засверкали водопадом пепельно-серых, золотисто-желтых и
изумрудно-зеленых искр, трепеща и переливаясь в такт песне. Певец поднял
короткий хвостик и плотно прижал его к спине, так что длинные хвостовые
перья свесились вперед над его головой и по обе стороны желтого клюва
закачались изумрудные диски. Он принялся слегка раскачиваться из стороны в
сторону - диски тоже закачались, как маятники, и казалось, птица жонглирует
ими. Танцор кланялся, кивая головкой, самозабвенно заливался песней, а диски
мерно крутились. Самочки сидели как ни в чем не бывало. Они смотрели на него
с любопытством, но без интереса, напоминая парочку домохозяек, попавших в
роскошный салон мод: наряды, может, им и нравятся, но все равно ведь не по
карману. Самец, в последнем отчаянном усилии вызвать хотя бы тень одобрения
у зрительниц, вдруг повернулся на ветке, мелькнув великолепной алой спинкой,
потом присел и широко раскрыл клюв, показывая глотку яркого яблочно-зеленого
цвета, блестящую, как глазурованный фарфор. Так он и застыл, не переставая
петь, с раскрытым ртом, и мало-помалу, вместе с замирающей песней, его
оперенье складывалось, прилегая к телу и теряя свое трепетное мерцание. На
минуту он выпрямился во весь рост, глядя на самок. Они глазели на него с
видом зевак, которые только что видели трюки фокусника и ждут, не покажет ли
он что-нибудь новенькое. Самец несколько раз негромко защебетал, потом снова
залился песней, как вдруг свалился, словно подкошенный, и повис на ветке
вниз головой. Не прерывая песни, он распустил крылья и прошелся в одну,
потом в другую сторону - вниз головой! Это чудо акробатики, кажется,
наконец-то заинтересовало одну из самочек: она недоуменно склонила головку
набок. Хоть убейте, не понимаю, как эти самочки могли оставаться такими
бесчувственными: я был совершенно очарован песней и ослеплен красотой певца.
Походив вверх ногами минуту-другую, он сложил крылья и повис, слегка
раскачиваясь, но ни на миг не переставая с упоением распевать. Словно
диковинный алый плод, подвешенный на синих ножках-стебельках, он слегка
раскачивался на ветру.
Именно в этот момент одной из самок, как видно, наскучило
представление, и она улетела в другой конец вольера. Но вторая осталась и,
склонив головку набок, внимательно рассматривала самца. Резко взмахнув
крыльями, он снова уселся на ветке с несколько самодовольным видом - на что,
впрочем, имел полное право. Я с нетерпением ждал, что же будет дальше. Самец
застыл, вытянувшись в полной неподвижности, только оперение сверкало и
переливалось в лучах солнца. Самочка явно забеспокоилась. Я был уверен, что
это сказочное представление, внезапное и великолепное, как взрыв
фантастического фейерверка, наконец покорило ее сердце. Я уже было решил,
что она поблагодарит его за доставленное удовольствие и они начнут
жить-поживать как положено. Но к моему несказанному удивлению, она просто
взлетела на ветку, где сидел самец, склюнула мелкого жучка, слонявшегося по
коре невесть зачем, и, удовлетворенно кудахнув, улетела с добычей в дальний
конец вольера. Самец встряхнулся и принялся безмятежно приводить в порядок
свое оперение, смирившись с неудачей, а я решил, что эти самочки или
отличаются небывалым жестокосердием, или начисто лишены художественного
вкуса, иначе они нипочем не устояли бы перед таким зрелищем. Я горячо
сочувствовал самцу, который после столь великолепного концерта не заслужил
одобрения зрительниц. Но как оказалось, он не нуждался в сочувствии:
радостно вскрикнув, он схватил другого жука и принялся весело колотить его
об ветку. Несомненно, он вовсе не огорчился своим "провалом".
Далеко не все пернатые так замечательно танцуют, как райские птицы, или
могут похвастаться роскошными нарядами, зато они восполняют эти недостатки
очаровательно оригинальными способами привлечь свою подругу. Возьмите, к
примеру, шалашников. По-моему, в нашем мире не часто встретишь такую
неотразимую манеру ухаживать. Атласный шалашник - скромная на вид птичка,
размером с дрозда - одет в темно-синие перья, отливающие на свету
металлическим блеском. Положа руку на сердце, этот невзрачный кавалер,
словно донашивающий потертый до блеска шевиотовый костюмчик, кажется, ни за
что не сумеет заставить самочку позабыть про его убогое одеяние и отдать ему
сердце. Но он добивается своего удивительно хитрым способом - он строит
шалаш!
Еще раз мне посчастливилось увидеть в зоопарке, как атласный шалашник
строит свой храм любви. Он самым тщательным образом расчистил в центре
вольера пространство вокруг двух куртинок травы и провел между ними дорожку.
Затем он принялся таскать ветки, солому и куски веревок, переплетая их с
травой так, что получился туннель. Я обратил внимание на его работу, когда
он уже построил туннель и начал украшать свой домик. Сначала он притащил
пару пустых раковин, затем серебряную обертку от пачки сигарет, где-то
раздобытый клок шерсти, шесть разноцветных камешков и кусок бечевки с
остатками сургучной печати. Я решил, что ему пригодятся еще кое-какие
декоративные предметы, и принес несколько ниток цветной шерстяной пряжи,
парочку пестрых морских раковин и старые автобусные билеты.
Шалашник пришел в восторг; он подбежал к решетке, аккуратно взял
приношения у меня из рук и вприпрыжку поскакал к своему шалашу -
пристраивать их на место. Примерно с минуту он стоял, созерцая каждое
украшение, потом подскакивал и передвигал автобусный билет или нитку шерсти
так, чтобы добиться лучшего художественного эффекта. Законченный шалаш и
вправду получился хоть куда, и строитель, стоя у входа, прихорашивался,
время от времени вытягивая одно крыло, словно с гордостью предлагал
полюбоваться своим шедевром. Потом он несколько раз пробежал по туннелю
взад-вперед, переставил раковины получше и снова гордо встал в позу, вытянув
одно крыло. Он и вправду трудился над шалашом, не покладая клюва, и я
почувствовал острую жалость: ведь весь его труд пропадет даром, потому что
его самочка недавно погибла, и в вольере с ним не было никого, кроме
горсточки крикливых обыкновенных вьюрков, не проявлявших ни малейшего
интереса к его таланту архитектора и декоратора.
На воле атласный шалашник - одна из немногих птиц, использующих орудия;
иногда он раскрашивает плетеные стенки своего шалаша соком ярких ягод или
влажным углем, пользуясь пучком каких-нибудь волокон. К сожалению, я
вспомнил об этом слишком поздно, и, когда я наконец принес ему горшочек с
голубой краской и растрепанный обрезок веревки - шалашники неравнодушны
именно к голубому цвету, - он больше не занимался своим шалашом и совершенно
равнодушно отнесся к набору открыток из сигаретных пачек, где были
изображены военные мундиры всех времен.
Шалашник другого вида возводит еще более монументальное строение - от
четырех до шести футов высотой, оплетая ветками стволы двух соседних
деревьев и покрывая шалаш сверху лианами. Внутри помещение тщательно
выложено мхом, а снаружи этот шалашник - видимо, светская птица с изысканным
вкусом - украшает особняк орхидеями. Перед входом в дом он сооружает
небольшую клумбу из свежего зеленого мха и выкладывает на ней все яркие
ягоды и цветы, какие удается отыскать, причем этот аккуратист меняет
экспозицию ежедневно, складывая потерявшие вид украшения позади домика.
У млекопитающих, конечно, нет такого разнообразия в манерах и
ухищрениях, как у птиц. Они в общем-то подходят к своим любовным делам куда
более прозаически, под стать современной молодежи.
Когда я работал в Уипснейдском зоопарке, мне пришлось наблюдать за
любовными играми тигров. Тигрица до поры до времени была запуганным, робким
существом. Стоило ее "повелителю" рыкнуть, как она вся сжималась от страха.
Но когда она пришла в охоту, она в одночасье превратилась в коварного,
опасного зверя, причем прекрасно сознавала свою власть и пользовалась ею
вовсю. К полудню тигр уже ходил за нею как тень, униженный, на полусогнутых
лапах, а на носу у него красовалось несколько глубоких кровоточащих царапин
- так его "приласкала" подруга. Стоило ему, забывшись, сунуться чуть
поближе, как он получал очередную оплеуху когтистой лапой. Если же он
обижался, уходил и укладывался под кустом, самочка с громким мурлыканьем
подкрадывалась к нему и терлась об него боком до тех пор, пока он снова не
поднимался и не принимался бродить за нею, как приклеенный, не получая за
свои мучения ничего, кроме новых оплеух.
Понемногу тигрица выманила супруга к небольшой ложбинке с длинной
травой, улеглась там и замурлыкала себе под нос, прижмурив глаза. Кончик ее
хвоста, похожий на громадного мохнатого шмеля, дергался в траве туда-сюда, и
бедняга-тигр, совершенно потерявший голову, гонялся за ним, как котенок,
пытаясь прихлопнуть его как можно нежнее громадными мощными лапами. Наконец
тигрице наскучило его мучить; припав к траве, она издала странный
мурлыкающий зов. Самец, утробно рыча, двинулся к ней. Подняв голову, она
снова позвала, и самец стал слегка, едва касаясь, покусывать ее выгнутую шею
и загривок. Тигрица еще раз удовлетворенно мурлыкнула, и два золотистых
громадных тела словно слились в одно на шелковистой траве.
Далеко не все млекопитающие так великолепно раскрашены и красивы, как
тигры, но они возмещают этот недостаток грубой физической силой. Им
приходится добывать самку с бою, как некогда пещерному человеку. Вот,
например, гиппопотамы. Когда смотришь на этого необъятного толстяка,
день-деньской полеживающего в воде, то кажется, что он только и способен,
что созерцать вас выпученными глазами с видом безобидного добряка и время от
времени испускать самодовольные сонные вздохи. Трудно вообразить, что в
брачный сезон на него нападают приступы неистовой, устрашающей ярости. Если
вам случалось видеть, как гиппо зевает, открывая пасть с четырьмя
изогнутыми, торчащими в стороны клыками и еще парой острых, как рогатины,
клыков между ними, то поймете, какие ужасные раны они могут наносить.
Во время экспедиции за животными в Западную Африку мы как-то раз
устроили лагерь на берегу реки, где обитало небольшое стадо гиппопотамов.
Они казались мирной и жизнерадостной семейкой. Когда мы проплывали мимо них
на лодках вверх или вниз по течению, они неназойливо сопровождали нас,
подплывая каждый раз все ближе, и, шевеля ушами, с нескрываемым интересом
рассматривали нас. Иногда они громко фыркали, поднимая тучи брызг. Насколько
я успел заметить, стадо состояло из четырех самок, громадного старого самца
и молодого, поменьше. У одной из самок был уже подросший детеныш, и этот
толстенный великанский младенец все еще время от времени восседал у нее на
спине. Как я уже говорил, они казались вполне счастливым семейством. Но
как-то вечером, в густых сумерках, наша семейка вдруг разразилась истошными
воплями и ревом - ни дать ни взять хор взбесившихся обезьян. Взрывы шума
чередовались с минутами затишья, когда до нас доносились только фырканье и
всплески, но с наступлением темноты шум нарастал.
Поняв, что заснуть не удастся, я решил спуститься к реке и посмотреть,
что же там творится. Столкнув в воду лодчонку, я спустился вниз по течению к
повороту, где река врезалась в берег, образуя широкую заводь с пляжем в
форме полумесяца, покрытым белым блестящим песком. Я знал, что там
гиппопотамы любят проводить целые дни, да и шум доносился именно оттуда. Да,
там явно не все в порядке: обычно в этот час гиппопотамы уже вылезали из
воды и продвигались, как танки, вдоль берега, где опустошали плантацию
какого-нибудь невезучего жителя, а сейчас они все еще торчали в воде, хотя
время ночной кормежки уже давно наступило. Я причалил к песчаному берегу и,
пройдя немного дальше, нашел место, откуда все было видно как на ладони.
Опасаться, что меня услышат, не приходилось: жуткое рыканье, рев и плеск,
доносившиеся из заводи, совершенно заглушали шорох моих шагов.
Поначалу я ничего не мог разглядеть, кроме вспышек белой пены, когда
гиппопотамы, плюхаясь всей тяжестью в воду, поднимали фонтаны брызг, но
вскоре выглянула луна, и при ее свете я разглядел самок, стоявших вместе с
детенышем. Они сбились в кучу на дальнем краю заводи, и над поверхностью
воды блестели только их мокрые головы с прядающими ушами. Время от времени
звери открывали пасти и гулко ревели, напоминая своеобразный хор в греческой
трагедии.
Самки с интересом наблюдали за двумя самцами - старым и молодым,
которые стояли поближе ко мне, на отмели в центре заводи. Вода едва
доставала до толстых животов, и громадные бочкообразные тела и двойные
подбородки самцов лоснились, будто смазанные маслом. Они стояли друг против
друга, наклонив головы и пыхтя, как паровозы. Вдруг молодой самец поднял
голову, разинул громадную пасть, сверкнув клыками, и заревел - от его
протяжного рева кровь стыла в жилах, но не успел он умолкнуть, как старый
самец с разверстой пастью кинулся на него, обнаружив непостижимую для такого
увальня резвость. Молодой самец ловко вильнул в сторону. Старик несся в
пенных бурунах, как заблудившийся линкор, да так быстро, что затормозить уже
не мог. Когда он пробегал мимо молодого, тот нанес ему сногсшибательный удар
сбоку своей тяжелой мордой. Старик повернулся и снова бросился в атаку, но,
когда противники сблизились, на луну наползло облако. А когда луна снова
выглянула, бойцы стояли друг против друга, как и прежде, опустив головы и
громко всхрапывая.
Два часа я просидел на берегу, глядя на бой гигантов в неверном свете
луны, в хаосе взбаламученной воды и песка. Насколько я мог судить, старому
самцу приходилось плохо, и мне было очень его жаль. Он напомнил мне некогда
прославленного боксера, который, потеряв гибкость и заплыв жиром, вышел на
ринг, заранее зная, что проиграет бой. Молодой соперник, более легкий и
ловкий, без труда уворачивался от него, каждый раз оставляя отметины зубов
на плече или загривке старика. На заднем плане самки следили за схваткой,
перекладывая уши, как семафоры, и по временам разражались громким похоронным
хором: то ли сочувствовали старику, то ли поощряли его удачливого соперника,
то ли просто восхищались зрелищем. Наконец, прикинув, что сражение продлится
еще не один час, я поплыл обратно в деревню и лег спать.
Проснулся я, когда рассвет едва забрезжил над горизонтом; гиппопотамов
уже не было слышно. Должно быть, бой закончился. Мне очень хотелось, чтобы
победил старый самец, да только не очень-то в это верилось, по правде
говоря. В то же утро об исходе сражения доложил один из моих охотников:
оказалось, что тушу старого самца прибило к берегу реки мили на две ниже по
течению, в развилке песчаной отмели. Я отправился поглядеть и пришел в ужас
- так немилосердно было исполосовано его массивное тело клыками молодого
самца. Плечи, шея, тяжелый подвес, болтавшийся под нижней челюстью, бока,
брюхо - все тело было покрыто зияющими рваными ранами, и мелкая вода возле
туши все еще краснела от крови.
Вместе со мной пришла и вся наша деревня в полном составе: для них это
был настоящий праздник - еще бы, гора мяса словно с неба упала. Они стояли
вокруг молча, с любопытством глазея, пока я осматривал труп старого самца,
но стоило мне кончить осмотр и отойти, как они налетели на него, словно
муравьи, вопя и толкаясь, размахивая ножами и мачете. Глядя, как громадную
тушу гиппопотама разносят на мелкие кусочки изголодавшиеся люди, я подумал,
не слишком ли дорогой ценой приходится животным платить за продление своего
рода.
Про человека, чересчур романтически настроенного, говорят, что у него
"горячая кровь"; а вот в мире животных самые поразительные "любовные"
подвиги совершают как раз холоднокровные существа. При виде обычного
крокодила, бревном лежащего на бережку и с застывшей сардонической улыбкой
немигающим взором созерцающего текущую мимо речную жизнь, можно подумать,
что из него получится довольно-таки холодный любовник. Однако в подходящее
время, в подходящем месте и в присутствии подходящей дамы он бросается в
битву за ее "руку"; два самца, щелкая зубами и взбивая воду хлещущими
хвостами, клубятся в схватке. Под конец победитель, воодушевленный победой,
начинает кружиться в диковинном танце на поверхности реки, задрав нос и
хвост, прерывисто взревывая, как сирена маяка в тумане; должно быть, таков
крокодилий вариант старинного вальса.
А вот террапины, или водяные черепахи, придерживаются, как видно,
мнения, что, "чем больше женщину мы лупим, тем больше нравимся мы ей". У
одного из видов этих маленьких рептилий когти на передних ластах сильно
удлинены. Когда плавающий самец заметит подходящую самочку, он оттесняет ее
от других и в сторонке принимается колотить ее по голове своими длиннющими
когтями, да так быстро, что они сливаются, мелькая, как спицы в колесе.
Самочка, судя по всему, нисколько не обижается; может быть, ей даже приятно.
Но как бы то ни было, самочка, даже если она черепаха, не может сразу
уступить первым знакам внимания со стороны самца. Она должна хотя бы
ненадолго напустить на себя вид неприступной добродетели, поэтому вырывается
из его объятий и уплывает. Самец, распаленный до неистовства, бросается со
всех ласт вдогонку, опять оттесняет ее в сторонку и снова задает ей взбучку.
И ему приходится повторять это несколько раз, пока самочка не согласится
жить с ним, так сказать, одним домом. Что ни говори, а террапин - честное
пресмыкающееся: он нелицемерно дает понять с самого начала, каков у него
норов. Самое интересное, что самочку нисколько не тревожат эти несколько
порывистые манеры. Они ей кажутся даже приятными и не лишенными
оригинальности. Но ведь на вкус и цвет товарищей нет, даже среди людей.
Но высшую ступеньку на пьедестале почета я бы присудил насекомым -
настолько разнообразны и поразительно нестандартны их любовные ухищрения.
Вот, например, богомол - вы только взгляните на выражение его "лица", и вас
уже не удивят никакие странности частной жизни этих существ. Маленькая
головка с громадными выпуклыми глазами над заостренным носиком, на котором
вибрируют короткие усики; а глаза-то, глаза: водянистого, бледно-соломенного
цвета, с черными щелочками кошачьих зрачков, придающих им исступленное и
безумное выражение. Пара сильных, украшенных страшными шипами передних ног
согнута под грудью в ханжеском смирении, словно в молитве, готовая в любой
момент, выбросившись вперед, сжать жертву в объятиях, дробя ее, как
зазубренные ножницы.
У богомолов есть еще одна отталкивающая привычка - присматриваться,
потому что они могут поворачивать голову совсем по-человечески; словно в
недоумении, они склоняют свою заостренную головку без подбородка набок,
глазея на вас дико выпученными глазами. А если вы подкрались сзади, богомол
оглядывается на вас через плечо с чрезвычайно неприятным выжидающим видом.
Только богомол-самец, думается мне, может найти что-то хоть чуточку
привлекательное в самке, и можно, казалось бы, надеяться, что у него хватит
ума не доверять невесте с таким "личиком". Увы, ничего подобного - я видел,
как один из них, сгорая от любви, сжимал самку в объятиях, и в тот самый
момент, когда они осуществляли свой брачный союз, супруга с нежным
изяществом обернулась через плечо и принялась буквально есть поедом своего
благоверного, с видом гурмана смакуя каждый кусочек, откушенный от его тела,
все еще приникшего к ее спинке, причем усики у нее дрожали и трепетали,
когда она проглатывала очередной нежный, свеженький комочек.
Паучихи, разумеется, тоже славятся этой неприятной и антиобщественной
привычкой пожирать своих мужей, поэтому и для паука ухаживание сопряжено с
опасностью для жизни. Если дама проголодалась, то, не успев сделать
предложение, жених окажется спеленутым в аккуратный сверточек, и его
прекрасная дама высосет из него все соки. У одного вида пауков самцы
выработали специальный ритуал, который позволяет им подобраться достаточно
близко к самке, чтобы, поглаживая и щекоча, привести ее в благодушное
настроение и при этом не попасть ей на закуску. Самец является с небольшим
подарком - мухой, например, - тщательно упакованным в шелковистый кокон.
Пока самка возится с угощением, он подбирается сзади и поглаживает ее,
доводя до легкого транса. Случается, что ему удается удрать после свадьбы,
но по большей части в конце медового месяца его постигает иная судьба -
воистину, путь к сердцу паучихи лежит через ее желудок...
Самец другого вида пауков выработал еще более хитроумный способ
обуздания своей кровожадной супруги. Подкравшись к ней, он тихонько
поглаживает ее лапками, пока она, как это свойственно паучихам, не впадает в
своеобразное гипнотическое состояние. Тогда самец, не теряя ни секунды,
ловко прикрепляет ее к земле прочной паутинкой, так что, опомнившись от
транса на этом брачном ложе, она не может слопать своего мужа, как завтрак в
постели, пока не выпутается из тенет. Обычно он успевает удрать.
Если хотите быть свидетелем действительно экзотического романа, совсем
не обязательно пускаться в путешествие по тропическим джунглям - достаточно
выйти на собственный задний дворик и осторожно подкрасться к самой
обыкновенной улитке. Семейный уклад здесь так же замысловат, как сюжет
современных романов, а все потому, что улитка - существо гермафродитное, то
есть двуполое: она играет, так сказать, двойную роль в брачных церемониях и
при спаривании. Но мало того - улитка обладает еще одной, более
замечательной особенностью. У нее на теле есть небольшая, похожая на мешочек
полость, в которой из углекислого кальция формируется крохотная
листообразная пластинка - ее называют в народе "стрела любви". Когда одна
улитка - напомню, сочетающая мужской и женский пол - встречается с другой,
тоже обоеполой, они приветствуют друг друга самым диковинным образом. Они
колют друг друга "стрелами любви", которые входят глубоко в плоть и очень
быстро рассасываются. Очевидно, эта забавная дуэль не так уж неприятна, как
может показаться; "стрела", втыкаясь в бок улитки, явно доставляет ей
удовольствие - может быть, изысканное щекочущее ощущение. Но как бы там ни
было, эта предварительная игра создает у улиток подходящее настроение для
серьезного дела - продолжения рода. Сам-то я не занимаюсь садоводством, но,
будь я огородником, у меня не хватило бы духу уничтожать улиток, даже если
бы они ели мои овощи. По-моему, существо, которое не нуждается в Купидоне, а
носит с собой собственный колчан с любовными стрелами, стоит целой грядки
скучной, бесстрастной капусты. И угощать такого гостя в своем огороде -
большая честь.
Животные-архитекторы
Как-то раз я получил посылочку от приятеля из Индии. В коробке лежала
записка: "Держу пари - ты не знаешь, что это такое". Я нетерпеливо, сгорая
от любопытства, отогнул верхний слой обертки и увидел нечто сильно
напоминающее два листа, неумело сметанные на живую нитку.
Свое пари мой друг проиграл. Стоило мне взглянуть на крупные, неровные
стежки "через край", как я понял: это гнездо птицы-портного, которое я
давным-давно жаждал увидеть. Листья дюймов шести в длину, по форме похожие
на лавровые. Сшитые по краям, они напоминали сумочку с прорехой на дне.
Внутри сумочки было устроено уютное гнездышко из сена и мха, а в нем лежали
два маленьких яичка. Птица-портной - из мелких пернатых, размером она с
синичку, но клюв у нее длинный. Это и есть ее "швейная игла". Облюбовав пару
подходящих листьев, висящих рядом, портной сшивает их настоящей хлопковой
нитью. Самое любопытное даже не то, что птица ухитряется сшить листья, а то,
где она берет хлопок, чтобы ссучить нитку? Некоторые знатоки уверяют, что
птица и прядет сама, другие считают, что готовый материал добывается где-то
"на стороне", а вот где именно - никто не знает. Как я уже говорил, стежки
получаются довольно крупными и не очень-то красивыми, но признайтесь, много
ли вы встречали людей, которые сумели бы сшить пару листьев, пользуясь
вместо иголки клювом?
В мире животных строительное мастерство исключительно разнообразно.
Разумеется, одни животные понятия не имеют о том, что такое приличный дом,
зато другие строят комфортабельные жилища сложнейшей конструкции.
Удивительно, что у самых близких родственников можно наблюдать неисчерпаемое
разнообразие вкусов во всем, что касается архитектурного стиля, расположения
и размеров гнезда, а также выбора строительных материалов.
Само собой, у птиц можно найти гнезда любых форм и размеров. Они
варьируют от лиственной колыбельки птицы-портного до полного отсутствия
гнезда, как у императорского пингвина: ведь вокруг ничего нет, кроме снега.
Пингвины просто носят яйцо на тыльной стороне широкой плоской лапы,
прикрывая его складкой кожи на брюшке. А стрижи саланганы лепят свое хрупкое
чашевидное гнездышко из собственной слюны, иногда с примесью веток или
лишайников, прилепляя его к стене пещеры. Разнообразие гнезд у африканских
ткачей совершенно поразительно. Один из видов обитает в колониальных
гнездовьях: размером с хорошую копну сена, они смахивают на многоэтажные
дома, где каждая семья имеет собственную квартирку. В колоссальных
гнездовьях порой кроме законных хозяев обитает превеликое множество разных
квартирантов. Там любят селиться змеи, лемуры и белки. Если такое
коммунальное гнездо разорить, можно найти богатейшую коллекцию живых
существ. Стоит ли удивляться, что порой деревья подламываются под тяжестью
грандиозных сооружений. Обыкновенные общественные ткачи, обитающие в
Западной Африке, плетут круглое, аккуратное гнездышко, похожее на корзиночку
из пальмовых волокон. Селятся они тоже колониями и подвешивают свои гнезда к
каждому мало-мальски подходящему сучку на одном дереве, и подчас кажется,
будто оно принесло невиданный урожай каких-то диковинных плодов. Пестрые
крикливые обитатели этих коммунальных квартир совсем как люди занимаются
ухаживанием, высиживают яйца, вскармливают потомство и переругиваются с
соседями, словно в густонаселенном муниципальном доме.
Строя гнезда, ткачи не только превзошли других птиц в мастерстве
плетения - они научились даже узлы завязывать! Их гнезда накрепко привязаны
к веткам, и оторвать их удается не сразу. Однажды я наблюдал за ткачиком,
закладывавшим, так сказать, фундамент своего гнезда, - это было нечто
поразительное. Он решил подвесить гнездо на кончике тонкой веточки в
середине кроны и подлетел к ветке с длинным пальмовым волокном в клюве.
Когда он опустился на ветку, она заходила под ним ходуном - он едва
удерживался, хлопая крыльями. Наконец, кое-как уравновесившись, он принялся
вертеть в клюве пальмовое волокно, пока не перехватил его точно посередине.
Затем попытался обернуть волокно вокруг ветки, чтобы оба конца свисали с
одной стороны, а петля - с другой. Ветка качалась, и ткачик два раза ронял
волокно - приходилось лететь вниз, подбирать, но все же он ухитрился
перекинуть волокно через ветку, как ему хотелось. Тогда он прижал волокно
лапкой, чтобы не сползало, а сам нагнулся вниз головой, рискуя свалиться, и,
пропустив свободные концы волокна в петлю, туго затянул их клювом. Затем он
еще несколько раз слетал за новыми волокнами и повязал их на ветку. Целый
день он сновал туда-сюда, пока на ветке не оказалось двадцать или тридцать
крепко привязанных волокон, свисавших вниз странной бородой.
К сожалению, дальнейшие стадии постройки гнезда я пропустил и увидел
его уже пустым - должно быть, самка вывела птенцов и улетела. Гнездо
напоминало бутылку с узким круглым входным отверстием, прикрытым навесиком,
сплетенным из пальмовых волокон. Я попробовал было оторвать гнездо от ветки,
но не тут-то было - пришлось ломать всю ветку. Потом я попробовал "взломать"
гнездо и заглянуть внутрь. Но пальмовые волокна были так крепко переплетены
и запутаны, что понадобилась уйма времени и сил, чтобы их разорвать.
Подумать только: птица соорудила эту потрясающую конструкцию без всяких
инструментов, при помощи клюва и пары лапок!
Четыре года назад, приехав в Аргентину, я заметил, что в пампе почти
все пни или столбы заборов были увенчаны диковинными глинобитными
сооружениями, по размерам и форме напоминающими футбольный мяч. Поначалу я
принял их за гнезда термитов: очень уж они напоминали подобные сооружения,
встречающиеся повсюду в Западной Африке. Но только когда я увидел
восседающую на верхушке одного гнезда маленькую осанистую птичку размером с
нашу малиновку, с буровато-коричневой спинкой и серой манишкой, я понял, что
это - гнезда печников.
Как только мне попалось брошенное гнездо, я осторожно разрезал его
пополам и рассмотрел, поражаясь искусству строителя. Мокрая глина была
замешена вместе со стебельками сена, корешками и шерстинками, что придавало
конструкции дополнительную прочность. Стенки гнезда были примерно в полтора
дюйма толщиной. Снаружи оно не отделано - не оштукатурено, так сказать, - но
изнутри выглажено и отполировано до зеркального блеска. Входом в гнездо
служило небольшое отверстие в виде арки, напоминающей церковные врата, а
вело оно в узкий коридор, огибавший наружный край гнезда и кончавшийся
круглой гнездовой камерой, выстланной мягкими корешками и пухом. Все вместе
сильно смахивало на спиральную раковину.
Как я ни старался найти хоть одно гнездо в процессе стройки, обследуя
громадные пространства, мне не везло - у всех птиц уже вывелись птенцы. Но
все же одно незаконченное гнездо я отыскал. В Аргентине печники встречаются
повсеместно и очень напоминают нашу английскую малиновку - так же склоняют
набок головку, разглядывая вас блестящими темными глазками. Пара птичек,
занятая постройкой гнезда, не обращала на меня ни малейшего внимания при
условии, что я не подходил ближе ...
