Джеральд Даррелл. Мясной рулет
страница №3
...чем на двенадцать футов. Но иногда то одна,то другая пичужка подлетала поближе, внимательно рассматривала меня, склонив
головку набок, потом встряхивала крылышками, как будто пожимала плечами, и
возвращалась строить гнездо. Как я уже сказал, оно было достроено только до
половины и прочно закреплено на столбе изгороди, как на фундаменте; стены и
внутренняя стенка коридора уже были выведены на высоту в четыре-пять дюймов.
Оставалось только покрыть все строение куполообразной крышей.
Ближайшее место, где можно было набрать влажной глины, находилось
примерно в полумиле от гнезда, на берегу неглубокого залива. Птички прыгали
у самой воды, суетились, хотя не теряли чувства собственного достоинства, и
то и дело пробовали клювом глину. Глина требовалась строго определенной
консистенции. Отыскав подходящее местечко, птицы начинали весело прыгать
вокруг, собирая мелкие корешки и кусочки травы; казалось, что из битком
набитых клювиков вдруг выросли длинные моржовые усы. С грузом этой
растительной арматуры птички отправлялись на облюбованное местечко и
ухитрялись, не выпуская ее из клюва, с ловкостью цирковых жонглеров набрать
еще и порядочное количество глины. Забавными движениями клювов они
прессовали полученную массу, и их "моржовые усы" принимали чрезвычайно
неряшливый, запущенный вид. Тогда птички с приглушенным, но торжествующим
писком летели обратно к гнезду. Лепешку из глины помещали в намеченное место
на стенке и до тех пор утаптывали, укладывали и приколачивали ее клювом,
пока она не сливалась с готовой стенкой в одно целое. Затем птицы забирались
в гнездо и наводили лоск на новый участок, выглаживая его клювами, грудками
и даже наружной стороной крыльев, чтобы добиться требуемого зеркального
блеска.
Когда осталось доделать только самую верхушку крыши, я принес на берег
озера несколько ярко-алых шерстяных нитей и разбросал возле того места, где
печники добывали глину. Немного времени спустя я подошел к заливу и с
величайшей радостью увидел, что печники уже собрали мои нитки. Потрясающее
зрелище: маленькие буроватые птички с ярко-алыми усами! Они вмонтировали
шерсть в верхушку гнезда, и я уверен, такое гнездо, увенчанное чем-то вроде
приспущенного красного вымпела, было единственным во всей пампе.
Птицу-печника можно назвать мастером-строителем: ведь его гнездо можно
разбить только молотком, да еще не с одного удара. Некоторые голуби
бросаются в другую крайность: они не имеют ни малейшего понятия о том, что
такое приличное гнездо. Четыре-пять прутиков, как попало приткнутых на
ветке, кажутся среднему голубю сверхсложным архитектурным сооружением. На
эти ненадежные помостики и откладываются яйца - обычно не более двух. Стоит
ветру повеять в кроне, как дурацкое гнездышко начинает трястись и качаться -
того и гляди, яйца вывалятся на землю. Как голубиной паре удается вырастить
хотя бы одного птенчика, до сих пор не пойму.
Я прекрасно знал, что голуби - никудышные, бестолковые строители, но о
том, что их гнезда могут оказаться опасными для натуралиста, не догадывался.
В Аргентине мне пришлось это испытать на собственном опыте. Я набрел на
небольшой лесок на берегу реки в окрестностях Буэнос-Айреса. Все деревья,
высотой не больше тридцати футов, были так густо усеяны голубиными гнездами,
что образовалась настоящая колония. На каждом дереве было по тридцать, а то
и по сорок гнезд. Проходя под деревьями, я видел сквозь небрежно набросанные
ветки то толстое брюшко птенца, то поблескивающую скорлупу яиц. Гнезда
казались такими непрочными, что мне хотелось идти на цыпочках - как бы
ненароком не нарушить своими шагами и без того ненадежное равновесие.
В глубине леска я увидел дерево, отягощенное массой гнезд, но по
неизвестной причине покинутое голубями. На самой верхушке дерева заметил
кучу веток и листвы: бесспорно, это было чье-то гнездо, и явно не голубиное.
Я подумал - а не хозяин ли сего безобразного нагромождения ветвей распугал
голубей? Решил влезть на дерево и взглянуть, дома ли хозяин. К несчастью, я
осознал свою ошибку, когда взмостился уже достаточно высоко: за малым
исключением, во всех гнездах на дереве остались брошенные яйца, и каждое мое
движение обрушивало мне на голову целый водопад из голубиных яиц - они
разбивались, оставляя на куртке и брюках подтеки желтка и кусочки битой
скорлупы.
Я бы к этому в общем притерпелся, если бы не то, что яйца успели
основательно протухнуть, и когда я, обливаясь потом, добрался до верхушки,
то благоухал, как дубильная мастерская и сточная канава, вместе взятые. Мало
того - перенесенные страдания оказались напрасными: обитателя в гнезде не
было. Мое восхождение ничего мне не принесло, кроме обильного орошения
тухлыми яйцами, отчего я так благоухал, что мне мог позавидовать даже скунс.
Я проделал весь трудный путь в обратном направлении, мечтая добраться до
земли и закурить наконец сигарету: может быть, она заглушит несусветную
вонь. Земля под деревом оказалась густо усеянной битыми яйцами, между
которыми кое-где были с несомненным художественным вкусом разбросаны
полуразложившиеся трупики голубиных птенцов. Я выскочил на открытое место со
всей доступной мне резвостью; облегченно вздохнув, уселся поудобнее и полез
в карман за сигаретами. С раскисшей пачки капало содержимое яйца. Пока я
карабкался наверх, какое-то шальное яйцо неведомо как закатилось ко мне в
карман и разбилось. Пропали мои сигареты! Пришлось идти целых две мили без
единой сигареты, вдыхая густую вонь тухлых яиц, а выглядел я так, словно
принимал участие в конкурсе на приготовление омлетов и провалился. С тех
пор, признаться, я недолюбливаю голубей.
Млекопитающие в целом не могут сравниться с птицами по части
строительства, хотя и среди них встречаются истинные мастера.
К примеру, барсук строит очень сложное жилище, и порой его нору
достраивают следующие поколения. Со временем она становится похожа на
сложнейшую систему подземных галерей, переходов, тупичков, спален, детских и
столовых.
Другой мастер строительного дела - бобр, возводящий свою хатку
наполовину в воде, наполовину под водой. Его толстостенное сооружение из
скрепленных глиной сучьев имеет "подземный" ход. Он может входить и выходить
из гнезда даже зимой, когда озеро покрыто льдом. Бобры умеют рыть каналы и
сплавляют по ним к озеру деревья, которые валят далеко от берега - для
пропитания или на починку плотин. Плотины - настоящие архитектурные шедевры.
Эти массивные сооружения из глины и скрепленных в сплошную массу древесных
стволов простираются порой на многие сотни метров. Малейшую пробоину в
плотине бобры поспешно заделывают, опасаясь, что вода уйдет, оставив
открытыми входы в их хатки, куда могут проникнуть хищники. Все эти хатки,
каналы, плотины заставляют думать, что бобры - необычайно смышленые и
рассудительные существа. Должен вас разочаровать: к сожалению, это вовсе не
так. Судя по всему, потребность строить у них настолько сильна, что ни один
уважающий себя бобр не может с ней бороться, даже когда в строительстве нет
никакой надобности: в вольере с большим бетонированным бассейном они
методично и старательно воздвигают плотину поперек "озера", чтобы удержать в
нем воду. Но самые непревзойденные строители, несомненно, насекомые;
достаточно взглянуть на соты обыкновенной пчелы с их изумительной красотой и
геометрической правильностью. Насекомые создают самые удивительные жилища из
великого множества строительных материалов - дерева, бумаги, воска, глины,
шелка, песка, богатство архитектурных стилей также поразительно.
В Греции, где прошло мое детство, я, бывало, часами бродил по берегу,
разыскивая гнезда пауков-немезий. Эти гнезда - наиболее поразительные и
прекрасные из всех шедевров архитектуры. Сам паук с расправленными лапками
уместится на двухшиллинговой монете, и кажется, что он покрыт блестящей
шоколадной глазурью. У него крепко сбитое тельце и сравнительно короткие
лапы; с первого взгляда вы ни за что не признаете в нем мастера тончайшей,
филигранной работы. Однако неуклюжие на вид пауки копают в прибрежной земле
норы глубиной около шести дюймов, диаметром с шиллинг. Норки тщательно
выстилаются паутиной и после окончательной отделки выглядят как туннели из
чистого шелка. Но самая главная достопримечательность всего сооружения -
шарнирная крышечка, "откидная дверца" норки. Она круглая, с аккуратно
скошенным краем и плотно прилегает к краю норки. "Дверца" держится на
шелковой "пружинке", а снаружи замаскирована кусочками мха или лишайника,
поэтому закрытая норка абсолютно незаметна на земле. Если хозяина нет дома,
и вы откинете крышечку, то увидите на ее шелковой обивке аккуратные черные
точечки. Это, так сказать, ручки, в которые паучиха запускает коготки, чтобы
накрепко запереть дверь от непрошеных гостей. Единственное существо, которое
не придет в восторг от красоты дворца немезии, - это самец-паук: когда он,
приподняв откидную дверцу, входит в шелковый туннель, для него этот дом
становится не только свадебным чертогом, но и гробницей. Проникнув в темную
глубину и совершив свою миссию, бедняга обречен на съедение.
Впервые я наблюдал за животными-строителями, когда мне было лет десять.
Я тогда страстно увлекался жизнью пресных вод и все свободное время бродил
по мелким прудам и ручейкам, вылавливая сачком массу всякой мелкой живности
и расселяя ее по банкам из-под варенья в своей комнате. В одной из банок у
меня жили многочисленные личинки ручейников. Эти занятные, похожие на
гусениц существа окутывают себя шелковистым чехлом вроде кокона, открытого с
одной стороны, а снаружи покрывают его разным подручным материалом, который,
как они полагают, наилучшим образом подходит для камуфляжа. Мои ручейники
выглядели скучными замарашками - я выловил их из довольно грязной лужи. Их
домики были облицованы снаружи убогими клочками мертвых водорослей.
Но меня уверяли, что, если я выгоню ручейников из их чехлов и посажу в
банку с чистой водой, они спрядут себе новые чехлики и украсят их любым
материалом, который им подложат. Я не очень-то этому верил, но решил
провести эксперимент. Взял четырех личинок ручейника и вытурил возмущенно
извивающихся хозяев из их домиков. Затем я поместил их в банку с чистой
водой и бросил на дно горсть крохотных выцветших морских ракушек. Я был
поражен и восхищен, когда личинки поступили точно так, как предсказывал мой
друг, и выстроили себе домики, похожие на филигранные игрушки из морских
ракушек.
Я пришел в неописуемый восторг и, признаюсь, заставил несчастных
личинок потрудиться. Я снова и снова вынуждал их строить домики,
облицованные все более и более невероятными материалами. Вершиной моих
достижений стало вот какое открытие: если личинок пересадить в новую банку с
другим дном, когда их кокон еще не закончен, можно заставить их строить
домик с полосатым покрытием! Я получил довольно странное сочетание. Одна
личинка, например, жила в домике, наполовину облицованном великолепными
морскими ракушками, а наполовину - кусочками угля. Но самых сногсшибательных
результатов я добился, заставив трех личинок украсить свои домики кусочками
голубого стекла, красного кирпича и белыми ракушками. Мало того, эти цвета
были расположены полосами - признаюсь, довольно неровными, - но как-никак
это были отчетливые полосы!
С тех пор прошло много лет, и у меня перебывало множество животных,
которыми я мог гордиться, но не припомню случая, когда бы я так раздувался
от гордости, как в то лето, показывая друзьям своих красно-бело-голубых
личинок ручейника. Пожалуй, бедные существа, вылупившись, с глубоким
облегчением вылетели из своих домиков, чтобы навсегда забыть о квартирных
мытарствах.
Войны у животных
Помню, в Греции я лежал на залитом солнцем, поросшем причудливыми
оливами и миртовым кустарником склоне холма, наблюдая за долгим и
кровопролитным сражением, разыгравшимся у самых моих ног. Собственно говоря,
мне сказочно повезло: я стал военным корреспондентом - свидетелем великой
битвы. Мне довелось наблюдать такую битву всего раз в жизни, и я ни за что
на свете не согласился бы ее пропустить.
В сражении принимали участие две армии - армии муравьев. Одна -
блестящие кроваво-красные муравьи - наступала, а другая - муравьи
угольно-черного цвета - оборонялась. Может быть, я так и не стал бы
свидетелем боевых действий, если бы в один прекрасный день не наткнулся на
муравейник, который показался мне чрезвычайно странным. В нем обитали два
вида муравьев - красные и черные, которые, судя по всему, прекрасно
уживались друг с другом. Раньше я таких муравейников не видывал и тут решил
побольше разузнать о муравьях. Оказалось, что красные - настоящие хозяева
муравейника - носят звучное имя "кровавые муравьи-рабовладельцы", а черные -
"рабы", которых первые захватили и поработили еще в виде "яичек", точнее,
куколок. Прочитав о привычках "рабовладельцев", я стал внимательно наблюдать
за гнездом в надежде увидеть, как они отправляются в грабительский набег за
"рабами". Прошло несколько месяцев, и я пришел к выводу, что в этом
муравейнике или слишком ленивые хозяева, или "рабов" более чем достаточно
для всеобщего благоденствия.
Замок "рабовладельцев" высился среди корней оливы, а футов на тридцать
ниже по склону холма было расположено жилище черных. Однажды утром, проходя
мимо муравейника черных, я заметил, что группы красных бродят всего в
тридцати сантиметрах от чужого дома, и остановился посмотреть. Красных
муравьев было десятка три-четыре, и они, рассыпавшись, ползали на большой
площади вокруг муравейника. Было сразу видно, что они не разыскивают пищу -
в их движениях не было обычной стремительности и деловитости.
Они бродили вокруг, иногда взбираясь на стебелек травы и застывая в
задумчивости - только усики шевелятся. То и дело двое сталкивались и
затевали, судя по всему, оживленную беседу, скрещивая усики-антенны. Мне
пришлось довольно долго наблюдать за ними, чтобы догадаться, что они тут
делают. Красные вовсе не слонялись без дела; как стая гончих, они тщательно
обследовали окружающую местность, изучая каждый клочок земли, по которому
предстояло пройти их армии. Черные муравьи явно были обеспокоены. Случалось,
что один из них подбегал к красному муравью, а затем удирал со всех ног и
присоединялся к одной из многочисленных групп своих сородичей - они
собрались кучками тут и там, по всей видимости, держали военный совет.
Красные муравьи производили глубокую разведку местности целых два дня, и я
уже было решил, что они сочли город черных муравьев слишком неприступным. Но
однажды утром я заметил, что военные действия уже начались.
Разведчики красных в сопровождении нескольких небольших отрядов
подступили под самые стены муравейника черных, и в двух-трех футах от него
уже завязывались небольшие потасовки. Черные муравьи бросались в бой, очертя
голову, а красные продвигались вперед медленно, но неуклонно, хватая каждого
подвернувшегося черного муравья и мгновенно прокусывая его голову или грудь
мощными смертоносными челюстями.
С холма спускалась целая армия "рабовладельцев" - ее главные силы были
уже на полдороге между муравейниками. Примерно через час они подошли на метр
к жилищу черных и разделились на три колонны с такой великолепной военной
точностью, что я был просто потрясен. Одна колонна продолжала маршировать
прямо, а две другие развернулись и обошли муравейник с флангов, захватывая
его в "клещи". Мне казалось, что я чудесным образом вознесся на громадную
высоту и наблюдаю оттуда за полем какой-то исторической битвы - битвы при
Ватерлоо, например. Я мог одним взглядом окинуть расположение армий -
агрессоров и защитников муравьиного города, видел, как резервные когорты
спешно подтягиваются, прячась в высокой траве; видел, как две штурмовые
колонны обходят муравейник с флангов, пока черные муравьи, ничего не
подозревая, бросили всю живую силу навстречу средней колонне. Было яснее
ясного, что, если черные муравьи в считанные минуты не обнаружат, что их
обходят и вот-вот возьмут в кольцо, для них все будет кончено. Мою душу
раздирали противоречивые чувства - конечно, хотелось прийти на помощь
черным, но куда сильнее было желание наблюдать за естественным ходом
событий, не вмешиваясь. Все же, пытаясь помочь, я взял одного черного
муравья и перенес поближе к одной из обтекавших муравейник колонн, но его
прикончили в мгновение ока, и меня охватило тягостное чувство вины.
Но черные наконец-то заметили, что их аккуратно берут в кольцо. Это
посеяло в их рядах страшную панику: они толпами метались в полной
растерянности, а некоторые даже бросались прямо навстречу врагам и тут же
погибали. Но другие, очевидно сохранявшие самообладание, пустились в недра
гнезда и принялись эвакуировать яйца, складывая их в тылу - за муравейником,
подальше, так сказать, от мародеров. К ним присоединялись все новые члены
муравьиной семьи, хватали яйца и пытались унести их в безопасное место. Но
было уже поздно.
Фланговые колонны "рабовладельцев", маршировавшие парадным строем,
внезапно хлынули во все стороны и затопили пространство вокруг муравейника
шуршащей, неудержимой красной волной. Повсюду образовались кучки дерущихся
муравьев. "Рабовладельцы" догоняли хозяев муравейника, окружали их и
заставляли выпустить куколки, зажатые в челюстях-жвалах. При малейшей
попытке сопротивления черных сразу же приканчивали; но более робкие спасали
свою жизнь, мгновенно бросая ношу при виде красного воина. Вся земля вокруг
муравейника была усеяна мертвыми и умирающими муравьями обоих видов, между
трупами бессмысленно метались черные муравьи, а "рабовладельцы", подобрав
все яйца, отправились восвояси - к цитадели, расположенной выше по склону.
Тут и мне настала пора покинуть поле боя - стало слишком темно, и я ничего
не мог разглядеть.
На следующий день я прибежал спозаранку, но битва уже завершилась.
Муравейник черных опустел, только бесчисленные мертвые тела устилали его
склоны. Нигде не было видно ни черных, ни красных войск. Я понесся к
муравейнику красных и успел еще увидеть последние ряды подтягивающегося
"обоза" - каждый муравей бережно нес в челюстях свой трофей - муравьиное
"яйцо". У входа в муравейник их восторженно приветствовали черные "рабы":
они касались "яиц" своими антеннами, суетились вокруг хозяев - короче
говоря, были вне себя от радости, приветствуя победителей собственных
родичей. Все это неприятно задело меня: уж очень они напоминали людей...
Может быть, не совсем справедливо приписывать животным увлечение
войнами: они по большей части достаточно умны, чтобы не развязывать войну в
нашем, человеческом, смысле. Муравьи, конечно, исключение, особенно
"рабовладельцы". Но почти все остальные живые существа или защищаются от
врага, или нападают на добычу ради пропитания - вот и все их "войны".
Увидев своими глазами грабительский набег "рабовладельцев", я
восхищался их военной стратегией, но никакой симпатии к ним уже не
испытывал. Я даже обрадовался, когда узнал, что существует некое
"подпольное" движение, уничтожающее их. Это "муравьиные львы". Взрослое
насекомое похоже на стрекозу, оно хрупкое и совершенно безобидное. Но в
детстве, так сказать, это воздушное создание представляет собой прожорливое
чудовище и завлекает в свою хитрую ловушку многих насекомых, в подавляющем
большинстве - муравьев.
Личинка - толстое, почти круглое существо с большой головой,
вооруженной громадными, похожими на клещи челюстями. Она закапывается в
наиболее податливую песчаную почву, устраивая в ней круглую воронку, похожую
на кратер вулкана. На самом дне, затаившись в песке, личинка и поджидает
свою жертву. Долго ждать не приходится: какой-нибудь муравей, как всегда, со
свойственным муравьям занятым видом мчится куда-то и впопыхах валится в яму,
вырытую "муравьиным львом". Опомнившись, муравей пытается выкарабкаться, но
не тут-то было - сыпучий песок не выдерживает веса насекомого. Тщетно бьется
муравей у края кратера, а оползающие из-под его лапок песчинки скатываются
на дно и пробуждают коварного убийцу, притаившегося под землей. Пользуясь
широкой головой и челюстями, как ковшом экскаватора, он осыпает ураганным
огнем песка и гравия несчастного муравья, отчаянно старающегося выбраться на
край кратера. Земля так и струится у него из-под лапок, летящие снизу
песчинки, как кучный заряд дроби, сбивают с ног, муравей скатывается на дно,
где песок под ним раздвигается, как занавес, и он попадает прямо в нежные
объятия "муравьиного льва", точнее, в его страшные челюсти. Постепенно
бьющийся муравей, отчаянно отмахиваясь лапками, исчезает, будто засосанный
зыбучим песком, и через несколько секунд кратер совершенно пуст - мирная
картина! - но в его недрах "муравьиный лев" высасывает жизнь из своей
жертвы.
Другое существо пользуется своеобразной "стрельбой из пулемета", чтобы
сбить свою жертву. Это брызгун - довольно красивая рыбка, обитающая в реках
Азии. У брызгуна выработался хитроумный способ сбивать добычу - мух, разных
бабочек и прочих насекомых. Рыбка тихо плавает под водой у самой
поверхности, пока не заметит насекомое, опустившееся на лист или на низко
нависающий над водой стебель. Тут рыбка осторожно подкрадывается к жертве.
Подобравшись "на расстояние выстрела", она останавливается, прицеливается и
с пугающей неожиданностью выстреливает в добычу целый фонтанчик крохотных
брызг. Эта водяная дробь бьет поразительно метко: ошеломленное насекомое,
сбитое с листа, падает в воду, секунда - рыбка подплывает снизу, небольшой
водоворот, похожее на поцелуй чмоканье - и насекомое бесследно и
безвозвратно исчезает.
Когда-то я работал в зоомагазине в Лондоне, и однажды в числе прочей
живности мы получили брызгуна. Он пленил меня с первого взгляда, и я с
разрешения старшего продавца написал плакатик о его забавных привычках,
тщательно оформил аквариум, пустил туда рыбку и выставил в витрине на
всеобщее обозрение как главную приманку. Рыбка имела громадный успех, да
только вот все зрители непременно хотели видеть, как она охотится, а это
показать было не очень-то легко. Затем меня осенило. Через несколько домиков
от нас была рыбная лавка, и я решил, что можно без особого зазрения совести
позаимствовать у них некоторое количество жирных жужжащих мух. Я подвесил
над аквариумом брызгуна кусок изрядно протухшего мяса и оставил наружную
дверь магазина открытой. Продавцу я об этом не докладывал. Пусть, думаю,
будет для него сюрприз. Это был сюрприз, да еще какой!
Когда начальство явилось, в магазине толклись тысячи мух. Брызгун
блаженствовал, как никогда в жизни, и я смотрел на него изнутри, а человек
пятьдесят - шестьдесят - снаружи витрины. Продавец пришел одновременно с
полисменом. Тому было плевать на зоологию, а хотелось скорее узнать, с чего
это народ толпится на самом ходу на тротуаре. Я был крайне удивлен, когда
продавец (он же, кстати, и хозяин), нисколько не восхищенный моей
изобретательностью в оформлении витрины, переметнулся на сторону полиции. В
довершение всего хозяин, наклонившись над аквариумом, чтобы отцепить
подвешенный мною кусок мяса, получил полный заряд водяной дроби в лицо -
брызгун норовил сбить прямой наводкой особенно аппетитную муху. Мой хозяин
больше никогда не упоминал об этом случае, но с тех пор не разрешал мне
прикасаться к витрине, а брызгун в тот же день куда-то исчез.
Разумеется, один из самых распространенных трюков, к которому прибегает
безобидное животное, защищаясь от врага-хищника, состоит в том, чтобы
убедить его: перед ним ужасное, опасное чудовище, с которым лучше не
связываться! Забавный образчик такого поведения мне продемонстрировала выпь
- я тогда ловил животных в Британской Гвиане. Эту стройную величавую птицу с
длинным тонким клювом один индеец выкормил из рук, и она была совсем ручная.
Я разрешил ей бродить на свободе весь день и только на ночь запирал в
клетку. Выпь одета в прелестное оперение всех оттенков осеннего леса, и
когда она стоит неподвижно на фоне желтой листвы, то исчезает с глаз,
становится невидимой. Эта небольшая, нежного и хрупкого сложения птичка
казалась мне трогательно беззащитной. Однако я ошибался.
Как-то вечером к нам в лагерь зашел охотник в сопровождении трех
громадных свирепых охотничьих псов. Один из них, конечно, тут же унюхал
выпь, неподвижно застывшую в трансе на опушке леса. Поставив торчком уши и
негромко рыча, пес пошел на нее. К нему тут же примкнули два других пса, и
вся тройка с наглым видом двинулась к птичке. Птица позволила им подойти
почти на метр и лишь тогда соблаговолила обратить на них внимание. Она
повернула голову, смерила собак уничтожающим взглядом и повернулась к ним
грудью. Псы остановились несколько обескураженные: что делать с птицей,
которая встречает вас лицом к лицу, вместо того чтобы удирать со всех ног,
истошно вопя? Они подступили ближе. Тут выпь резко нагнула голову,
распустила крылья - и перед псами возник веер из перьев. В центре каждого
крыла оказалось по красивому пятну (при сложенных крыльях их не было видно),
похожему на глазище колоссального филина, уставившегося на врага. Это
преображение стройной и непритязательной птички в нечто смахивающее на
рассвирепевшего хищного филина застигло собак врасплох. Они застыли как
врытые в землю, еще разок взглянули на колышущиеся крылья - да как припустят
со всех ног! Выпь встряхнулась, аккуратно сложила крылья, поправила
несколько сбившихся перышек на груди и снова впала в транс. Было очевидно,
что нападение собак ее нимало не встревожило.
Самые оригинальные способы защиты в мире животных "запатентованы"
насекомыми. Они непревзойденные мастера камуфляжа и притворства, строители
хитроумных ловушек, им известны сотни способов защиты и нападения.
Несомненно, одним из самых нестандартных способов защиты владеет
жук-чернотелка.
Некогда я был счастливым владельцем настоящей дикой черной крысы,
точнее, небольшого крысенка. Это был удивительно красивый зверек с черным
как смоль шелковистым мехом и блестящими черными глазками. Вся его жизнь
была посвящена двум занятиям, которым он уделял примерно равное время:
наводил лоск на шкурку или ел. Он обожал насекомых независимо от формы и
размеров: бабочек, богомолов, палочников, тараканов - всех их ожидала одна
участь, как только они попадали в клетку обжоры. Самый крупный богомол и тот
не мог от него отбиться, хотя и успевал иногда цапнуть врага за нос даже до
крови своей зазубренной лапой. Крысенок уплетал его с хрустом, и все тут. Но
однажды я нашел наконец насекомое, которое одержало верх над крысой. Это был
большой черно-бурый жук, задумчиво сидевший под камнем, который я перевернул
из любопытства. Решив, что это лакомый кусочек для крысы, я сунул жука в
спичечную коробку и спрятал в карман. Придя домой, я вытащил крысу из
гнездышка, где она спала, открыл спичечную коробку и вытряхнул толстого
аппетитного жука на пол клетки.
Надо сказать, что крыса расправлялась с насекомыми одним из двух
способов в зависимости от их вида. С проворными и воинственными насекомыми
вроде богомола она не мешкала: прыгала на него и как можно быстрее
приканчивала, одним укусом. Но беззащитного и неуклюжего жука она держала в
лапках и неторопливо смаковала, похрустывая, как сухариком.
Увидев, что большой жирный жук - редкое лакомство! - бродит прямо у
него под носом, крысенок подбежал, быстро схватил его розовыми лапками и
уселся на задние лапы с видом гурмана, собирающегося отведать первый в
сезоне трюфель. У него даже усики дрожали от нетерпения, когда он подносил
лакомство ко рту, но тут случилось нечто неожиданное. Крысенок оглушительно
чихнул, бросил жука и отскочил назад, будто его ужалили, потом уселся
столбиком и стал лихорадочно тереть лапками нос и мордочку. Я было подумал,
что на него просто напал насморк, и это помешало ему съесть добычу.
Умывшись, крысенок снова подошел к своей жертве, опасливо взял ее лапками и
поднес ко рту. На этот раз он сдавленно фыркнул, уронил насекомое, как
горячий уголек, и снова принялся обиженно умываться. Второй попытки
оказалось достаточно, чтобы он наотрез отказался подходить к жуку,
прямо-таки наводившему на него ужас. Когда жук вразвалочку приблизился к
забившемуся в угол хозяину клетки, тот в ужасе отпрянул. Я сунул жука
обратно в спичечную коробку и взял его с собой для определения. Тут уж я
узнал, что угостил моего злополучного крысенка чернотелкой-бомбардиром!
Оказалось, это жесткокрылое, защищаясь, выбрасывает из заднего конца тела
струю жидкости, которая в воздухе взрывается как маленькая бомба,
распространяя такой едкий и отталкивающий запах, что ни одно животное,
получив в нос такой зловонный заряд, ни за что больше не станет трогать
"бомбардира".
Мне было совестно перед черным крысенком.
Я представил себе, каково ему было: только взял в лапки аппетитный,
жирный кусочек, а он возьми да и взорвись под носом, как граната со
слезоточивым газом! Кстати, у бедняги с тех пор образовался, так сказать,
комплекс жукобоязни: еще долгое время спустя он со всех ног бросался в свое
гнездышко при виде любого жука, даже толстого безобидного навозника. С
другой стороны, он был еще молодым крысенком, и, по-моему, ему пришло самое
время понять, что в нашей жизни ни о ком нельзя судить по внешнему виду.
Животные-изобретатели
Как-то раз я возвращался из Африки на пароходе, капитан которого,
ирландец, животных не любил. Мне явно не повезло: ведь мой багаж в основном
состоял из двухсот с лишним набитых разной живностью клеток, расставленных
на носу, на колодезной палубе. Капитан - мне кажется, больше шутки ради, чем
со зла - то и дело старался меня втравить в спор, понося всех животных
вообще и моих в частности. Но я, к счастью, не поддавался на провокации.
Во-первых, капитану корабля вообще возражать не стоит, а если капитан еще и
ирландец, спорить с ним - значит попросту напрашиваться на неприятности. Тем
не менее наше путешествие подходило к концу, и я решил, что капитана следует
проучить и сделать это при первой возможности.
Однажды вечером на подходе к Ла-Маншу сильный ветер с дождем согнал нас
всех в кают-компанию, и мы слушали радио - рассказывали о радарах (тогда еще
это было в новинку и интересовало широкую публику). Глаза капитана лукаво
поблескивали, пока он слушал, а когда передача кончилась, обратился ко мне:
- Вот вы тут травили бог весть что про ваших животных. А такие штучки у
них есть? Нету! И нечего расписывать, будто они такие умники-разумники.
Сам того не ведая, капитан как нельзя лучше мне подыграл, и я решил
рассчитаться с ним сполна.
- А вы побьетесь об заклад, - спросил я, - что я не смогу рассказать
вам по меньшей мере о двух великих научных изобретениях, которыми животные
пользовались задолго до того, как человек вообще обратил на них внимание?
- Гоните четыре изобретения, и я ставлю против вас бутылку виски, -
заявил мой противник, предвкушая победу.
Я согласился.
- По рукам, - сказал капитан с самодовольной улыбочкой. - Валяйте,
полный вперед!!
- Надо бы минутку подумать, - попросил я.
- Ага, - торжествующе пропел капитан, - уже просите пардону!
- Не в том дело, - возразил я, - просто примеров великое множество,
надо сообразить, какой лучше.
Капитан смерил меня уничтожающим взглядом.
- А почему бы не начать прямо с радара, а? - издевательски спросил он.
- Ну что ж, можно и с радара, - сказал я. - Мне-то казалось, что это
слишком уж примитивно. Но раз вы сами выбрали, пожалуй, начну с радара.
На мое счастье, капитан был весьма далек от биологии, иначе он вряд ли
выбрал бы радар. Для меня это был сущий клад: я рассказал о скромной,
незаметной летучей мышке.
Многим из нас случалось увидеть у себя в гостиной или в спальне
незваного ночного гостя - летучую мышь, и, если человек не перепугается до
полусмерти, его непременно приведут в восхищение стремительный, уверенный
полет зверька, мгновенные перемены направления и повороты, умение обходить
любое препятствие и уворачиваться от запущенных хозяином дома тапочек или
полотенец. Кстати, вопреки старинной пословице летучая мышь вовсе не слепа.
Зрение у летучих мышей отличное, только глаза так малы, что их мудрено
разглядеть в густой шерстке. И все же у них не настолько острое зрение,
чтобы с его помощью можно было выделывать такие головокружительные фигуры
высшего пилотажа. Итальянский ученый по имени Спалланцани еще в XVIII веке
начал изучать полет летучих мышей. Он пользовался непростительно жестокой
методикой, но ослепленные им летучие мыши продолжали летать по-прежнему,
избегая любых препятствий.
Тайна полета летучих мышей была разгадана, по крайней мере отчасти,
совсем недавно. Когда изобрели радар - прибор, посылающий звуковые волны и
обнаруживающий препятствия по отраженному от них эху, - ученые задумались: а
не пользуются ли тем же методом летучие мыши? Последовала серия
экспериментов, которые принесли поразительные открытия. Для начала
нескольких летучих мышей лишили возможности пользоваться зрением, залепив им
глаза воском, и они, как всегда, летали совершенно свободно, ни на что не
натыкаясь. Затем выяснилось, что, если залепить им не только глаза, но и
уши, они начинают задевать предметы и вообще не отваживаются летать. Когда
было залеплено только одно ухо, они еще кое-как летали, но то и дело на
что-нибудь натыкались. Это доказывало, что летучие мыши получали информацию
о препятствиях, воспринимая отраженные от них звуковые волны. Тогда ученые
заклеили рты и носы летучих мышей, а уши оставили открытыми. Зверьки опять
натыкались на препятствия. Значит, рот, нос и уши - все это части единой
системы - радара летучей мыши.
Пользуясь чрезвычайно чувствительной аппаратурой, ученые выяснили
некоторые факты. На лету летучая мышь испускает непрерывные ультразвуковые
сигналы - сверхтонкий писк, не воспринимаемый человеческим ухом. Как
выяснилось, частота этих сигналов - около тридцати "писков" в секунду. Эхо,
то есть отраженный от препятствий сигнал, воспринимается ушами зверька, а в
некоторых случаях - причудливыми носовыми выростами, благодаря чему летучая
мышь узнает о наличии препятствия и определяет расстояние до него.
Собственно говоря, это принцип действия радара в чистом виде. Но вот что
заставило ученых задуматься: посылая звуковой сигнал от радара, необходимо
отключить приемное устройство в момент, когда посылается сигнал, чтобы
принимать только эхо. Иначе будет зафиксирован и сам звук, и его отражение,
то есть сигналы смешаются и все смажется. Электрическое устройство
обеспечивает такое разделение, но как летучие мыши выходят из положения -
вот вопрос. В конце концов обнаружили почти незаметную мышцу в ухе зверька -
она-то и помогает справиться с задачей. В тот самый момент, когда зверек
издает писк, мышца сокращается, и ухо перестает слышать, после чего мышца
вновь расслабляется, и ухо готово принимать отраженный сигнал.
Но самое поразительное во всем этом не то, что каждая летучая мышь
имеет свой личный радар (со временем перестаешь поражаться чудесам природы),
а то, что зверьки настолько опередили человека. В отложениях раннего эоцена
найдены ископаемые летучие мыши, почти ничем не отличающиеся от современных.
Выходит, летучие мыши пользуются радаром на протяжении почти пятидесяти
миллионов лет. Человек же овладел этой тайной всего несколько десятков лет
назад.
Я сразу заметил, что мой первый пример слегка сбил спесь с капитана.
Кажется, он был уже не так уверен в себе и боялся проиграть пари. Услышав,
что следующий пример будет связан с электричеством, капитан немного
приободрился. Он даже расхохотался и заявил, что нипочем не поверит, чтобы у
животных были электрические лампочки. Я возразил: я говорю не о лампочках, а
об электричестве и могу назвать нескольких животных, которые им пользуются.
Вот, например, электрический скат, или "торпедо", - странное существо,
похожее на сковородку, расплющенную паровым катком. Скаты исключительно
хорошо маскируются; мало того, что их окраска в точности подходит к цвету
песчаного дна, у них есть еще и неприятная привычка закапываться в песок,
делаясь практически невидимыми. Помню, как-то раз мне пришлось видеть
собственными глазами действие электрических органов ската - они занимают
довольно большую площадь на его спине. Это было в Греции - я сидел и
смотрел, как местный мальчишка ловит рыбу в мелком заливе с песчаным дном.
Он брел по колено в прозрачной воде, держа наизготовку трезубец, который
рыбаки применяют при ночной ловле. Мальчишка двигался вдоль берега, охота
шла как нельзя лучше - он уже наколол на трезубец несколько крупных рыб и
небольшого осьминога, прятавшегося в кучке камней. Когда он подошел к тому
месту, где я сидел, с ним стало твориться что-то до такой степени странное,
что я даже испугался. Он медленно шел вперед, пристально вглядываясь в воду
и держа трезубец наготове, но вдруг рывком выпрямился, как по команде
"смирно!", и ракетой вылетел из воды вертикально вверх с воплем, слышным на
полмили. Мальчишка плюхнулся обратно в воду, поднял фонтан брызг и тут же,
издав еще более душераздирающий вопль, взвился вверх. На этот раз он, упав в
воду, уже не смог подняться на ноги и выбрался на берег ползком,
подтягиваясь на руках. Когда я подбежал, он лежал навзничь, бледный и
дрожащий, и задыхался, будто пробежал с полмили. Я не понял, то ли это
шоковое состояние, то ли прямое действие электричества, но, как бы то ни
было, больше я в этом заливе не купался.
Самое знаменитое из всех электрических животных - электрический угорь.
Но как ни странно, эта рыба вовсе не угорь, она только похожа на него формой
тела. Такие длинные черные рыбины живут в ручьях и реках Южной Америки и
достигают порой восьмифутовой длины, а толщиной бывают с бедро взрослого
мужчины. Несомненно, сведения о них сильно преувеличены, но крупный
экземпляр может, пожалуй, своим "зарядом" сбить с ног переходящую через реку
лошадь.
Когда я ловил животных в Британской Гвиане, мне очень хотелось добыть и
привезти в Англию нескольких электрических угрей. В том месте, где мы
разбили лагерь, их было множество, но они прятались в глубоких пещерах,
образованных в каменистых берегах реки. Почти все пещеры имели выход наружу
в виде круглых углублений, промытых паводками, и в каждом углублении обитал
электрический угорь. Стоило подойти к его убежищу и затопать посильнее, как
угорь откликался странным мурлыкающим хрюканьем - казалось, глубоко под
землей сидит крупная свинья.
Как я ни пытался поймать хотя бы одного угря, мне это не удавалось.
Однажды мы с товарищем в сопровождении двух индейцев отправились на лодке за
несколько миль в деревню, обитатели которой слыли великими рыболовами. Там
мы купили несколько животных, в том числе древесного дикобраза. И тут, к
моей несказанной радости, явился еще один индеец и принес в довольно хлипкой
корзинке электрического угря. Поторговавшись и заплатив за всю живность,
включая электрического угря, мы навалили добычу в лодку и тронулись в
обратный путь. Дикобраз восседал на носу, с интересом разглядывая берега, а
перед ним лежал в своей корзинке угорь. На полпути к дому электрический
угорь выбрался из корзинки. Обнаружил побег дикобраз. Насколько я понимаю,
он принял угря за змею, поэтому стремглав бросился с носа на корму и
попытался забраться ко мне на голову. Отбиваясь от колючих объятий
дикобраза, я вдруг заметил, что угорь резво скользит прямо мне под ноги, и
тут я проделал невероятный трюк. В жизни не подозревал, что способен на
такое: я подскочил в воздух сразу из сидячего положения, прижимая к груди
дикобраза, и снова приземлился, пропустив угря и не перевернув утлую
лодчонку! У меня были еще свежи воспоминания о мальчишке, наступившем на
электрического ската, и я не собирался разыгрывать ту же сцену с
электрическим угрем, совершенно неподходящим партнером. К счастью, угорь
никого из нас не ударил током; пока мы пытались разными жонглерскими
приемами загнать его в корзинку, он скользнул через борт и нырнул в реку.
Признаюсь, никто о нем не пожалел.
Мне пришлось как-то раз кормить электрического угря, который жил в
большом аквариуме в зоопарке, и я не отрываясь смотрел, как он расправляется
с добычей. Длиной футов в пять, угорь мог справиться с рыбой пяти или десяти
дюймов. Рыбу ему давали живую, но смерть ее была мгновенной, и я не
испытывал угрызений совести. Угорь, как видно, знал обычное время кормежки и
плавал по своему аквариуму взад-вперед с монотонной размеренностью часового
у ворот Букингемского дворца. Когда в аквариум бросали рыбу, он застывал на
месте, очевидно выжидая, пока она подплывет поближе. Как только она
оказывалась в зоне поражения - примерно в одном футе от него, угорь начинал
мелко вибрировать всем телом, будто в этом длинном черном шланге вдруг
заработала динамо-машина. Рыба застывала в полной неподвижности: смерть
настигала ее раньше, чем я замечал, что происходит; рыба медленно
переворачивалась вверх брюшком, повисая в воде. Угорь подплывал чуть ближе,
открывал пасть и всасывал добычу, как длинная "кишка" пылесоса. Только ее и
видели!
Победоносно, как мне показалось, завершив рассказ об электричестве, я
перешел к новой теме - к медицине. Я объявил, что рассказ пойдет об
анестезирующих веществах. Капитан напустил на себя еще более скептический
вид.
Самые высококвалифицированные хирурги в мире насекомых - одиночные осы:
они проделывают операцию, которая вызвала бы восхищение любого знаменитого
хирурга. Есть много видов дорожных и роющих ос, но привычки у всех примерно
одинаковые. Самка строит для своего потомства гнездо из глины. Внутри гнездо
аккуратно разделено на трубчатые камеры диаметром с сигарету и длиной с
полсигареты. В эти трубочки самка откладывает яйца. Но прежде чем запечатать
ячейки, ей приходится заниматься еще одним делом: ведь из яиц вылупятся
личинки, а личинкам надо что-то есть, прежде чем они превратятся в настоящих
ос. Оса могла бы наполнить камеру убитой добычей, но к тому времени, как
вылупится личинка, добыча протухнет, так что осам пришлось выработать другой
способ.
Главная добыча осы-пелопея - пауки. Налетая на жертву, словно хищный
ястреб, оса наносит ему глубокий и точный удар жалом. Укол производит
поразительное действие - полностью парализует паука. Оса подхватывает его и
относит в гнездо, где запихивает в ячейку, а сверху откладывает яйцо. Если
пауки попадаются мелкие, их может быть по семь-восемь на одну ячейку.
Удостоверившись, что ее будущим потомкам хватит пищи, оса запечатывает
ячейку и улетает. Так и лежат пауки рядком в этой жуткой родильной камере -
порой до семи недель. Пауки кажутся совершенно мертвыми - можете брать их в
руки, рассматривать в лупу - ни малейшего признака жизни. Так они и
хранятся, будто в холодильнике, пока крохотные личинки осы не вылупятся и не
начнут поедать "консервы" из парализованных пауков.
Как мне показалось, даже капитана передернуло при мысли, что можно
лежать в полном параличе, пока кто-то спокойно отъедает от тебя по кусочку,
и я решил поскорее перейти к более приятной теме. Я выбрал самое милое,
забавное и изобретательное маленькое создание - водяного паука. Человек
совсем недавно получил возможность находиться под водой более или менее
долгое время, изобретя для начала воздушный колокол. А водяной паук уже
многие тысячи лет назад завоевал новый подводный мир - у него есть свой
оригинальный способ. Во-первых, он плавает под водой свободно и беззаботно:
у него есть собственный акваланг - пузырек воздуха, удерживаемый
несмачивающимися волосками на брюшке и позволяющий прекрасно дышать под
водой. Редкостное приспособление, но этого мало: паук строит под водой домик
в виде перевернутого колокола из паутины и накрепко привязывает его к
подводным растениям. Затем он поднимается несколько раз на поверхность,
принося на себе пузырьки воздуха и наполняя ими паутиновый "колокол". В
домике, полном воздуха, он живет так же удобно, как и на суше. В период
размножения паук присматривает домик подходящей самки и строит рядом свой
флигелек, а затем - очевидно, из склонности к романтике - прокладывает
подводный ход к замку своей прекрасной дамы. Наконец он пробивает стену ее
дома, и воздух в двух домах смешивается. Здесь, в этом волшебном подводном
жилище, паук добивается благосклонности самки, спаривается с ней и живет
рядом, пока она не отложит яйца и из них не вылупятся паучата. Он дожидается
той минуты, когда потомки отправятся в большой мир, унося с собой из
родительского дома по крохотному воздушному пузырьку на дорогу.
Мой рассказ про водяного паука позабавил всю аудиторию, даже самого
капитана, и он признал, хотя с большой неохотой, что пари я выиграл.
Спустя год, не меньше, я повстречал одну даму, которая только что
проделала рейс на том же пароходе с тем же самым капитаном.
- Очаровательный человек, не правда ли? - спросила она. Я вежливо
согласился.
- Представляю себе, он был бы на седьмом небе от счастья, узнав, что вы
плывете на его пароходе, - продолжала она. - Он же просто помешан на
животных! Как-то вечером мы слушали его, затаив дыхание, подумайте, целый
час! Он рассказывал о разных научных открытиях - вы, наверно, слышали про
радар и все такое, - и оказалось, что животные буквально за сотни лет до
человека уже ими пользовались! Просто уму непостижимо! Я его уговаривала
непременно записать этот рассказ и выступить по Би-би-си!
Исчезающие животные
Недавно в Англии я видел, должно быть, самую странную группу беженцев.
Я говорю "странную", потому что они оказались у нас вовсе не из-за
религиозных или политических преследований на своей родине. Они попали сюда
совершенно случайно, зато были спасены от полного истребления. Это последние
оставшиеся в живых представители погибшего рода; в той стране, где они жили
раньше, все их родичи до одного были загнаны, убиты и съедены. Я говорю об
оленях Давида.
Первым об их существовании узнал французский миссионер, некий отец
Давид, подвизавшийся в Китае в начале XIX века. Китай в те времена, с точки
зрения зоолога, был исследован не больше, чем африканские джунгли, поэтому
отец Давид, страстный натуралист, собирал в свободное время коллекции
растений и животных и отсылал в парижский музей. В 1865 году, приехав по
делам в Пекин, он услышал, что в Императорском охотничьем парке, к югу от
Пекина, содержится стадо каких-то необыкновенных оленей. Парк испокон веков
служил для охоты и увеселений императорской семьи и представлял собой
обширное пространство, огороженное глухой стеной сорок пять миль длиной. Ее
охраняли бдительные монгольские воины, и никто не смел входить в парк или
даже приближаться к нему. Французский миссионер, крайне заинтригованный
услышанными рассказами, твердо решил, не обращая внимания на стражу,
заглянуть за таинственную стену и посмотреть своими глазами на диковинных
оленей. Однажды ему это удалось, и вот он лежит наверху стены, глядя на
заповедный парк и наблюдая, как пасутся между деревьями разнообразные
копытные - дичь для царской охоты. Заметив с высоты большое стадо оленей,
отец Давид убедился, что никогда не видел подобных животных, и вполне
возможно, что это неизвестный науке вид.
Олени, как вскоре узнал отец Давид, находятся под строжайшей охраной, и
всякого, кто попытался бы ранить или убить редкостное животное, ждет смерть.
Миссионер прекрасно понимал, что в ответ на любую официальную просьбу он
получит вместо оленя вежливый отказ, поэтому ему пришлось искать иные, так
сказать неофициальные, пути. Он проведал, что монгольские стражи время от
времени добавляют к своему скудному пайку немного оленины, хотя знали: если
попадутся на браконьерстве, им несдобровать. Как только ни улещивал их
служитель божий, они наотрез отказывались продать ему шкуры или рога убитых
оленей (еще бы, ведь это вещественное доказательство преступления). Но отец
Давид не сдавался и в конце концов спустя долгое время добился своего. Он
отыскал нескольких воинов, то ли самых смелых, то ли самых нищих, и они
достали ему две шкуры, которые он тут же, возликовав, отправил морем в
Париж. Его ожидания оправдались: это оказался олень совершенно нового вида,
и его назвали в честь первооткрывателя оленем отца Давида или просто оленем
Давида.
Само собой, каждый зоопарк в Европе, услышав о новом виде оленя,
захотел заполучить его для экспозиции, и в результате длинных переговоров
китайские власти очень неохотно разрешили вывоз на континент нескольких
животных; и хотя в те времена такой метод спасения животных от уничтожения
никому не приходил в голову, именно вывоз в другие страны спас оленей.
В 1895 году, тридцать лет спустя после открытия оленя Давида, возле
Пекина произошло грандиозное наводнение: река Хуанхэ вышла из берегов,
затопила все вокруг, погубила посевы. Людям грозила голодная смерть. Волны
подмыли и незыблемую стену, окружавшую Императорский охотничий парк. Кое-где
стена завалилась, и олени Давида убежали на свободу; их тут же перебили и
съели изголодавшиеся крестьяне. В стране не осталось ни одного оленя, в то
время как в разных зоопарках Европы сохранилась горсточка животных.
Незадолго до катастрофы небольшое стадо оленей было отправлено из Китая в
Европу. Тогдашний герцог Бедфордский держал в свое...
