Вадим Живов. Двойник
страница №6
... на переднее сиденье"мерседеса".
- Трудное было дело? - с сочувствием поинтересовался Николай Иванович,
взглянув на мрачное лицо шефа.
- Паскудное. Никогда не думал, что так мерзопакостно быть правым.
- Это верно. Неправым быть плохо, а правым, бывает, еще хуже. Я однажды
девчушку сбил. Давно, только начал шоферить после армии. Выскочила из-за
автобуса за мячом. Кругом был прав, а ждал в Склифе и думал: лучше бы
посадили, только бы выжила.
- Выжила?
Николай Иванович вывел "мерседес" на Крутицкую набережную и только
после этого ответил:
- Нет.
XII
В спокойные времена, когда дела не требовали оперативного
вмешательства, Герман прилетал в Москву примерно раз в месяц дней на
пять-шесть. И всякий раз, подъезжая к московскому офису "Терры", испытывал
смешанное чувство досады и удовлетворения. Досаду вызывал вид просторного
четырехэтажного особняка в Олсуфьевском переулке, возведенного компанией
"Терра" на месте развалюхи, в которой когда-то была контора кооператива
"Континент". Построенный по индивидуальному проекту, украшенный двумя
башенками по углам, искусно вписанный в этот район старой Москвы, особняк
казался не новоделом, а с любовью восстановленным и отреставрированным
памятником русской архитектуры. Предполагалось, что кабинет Германа будет на
втором этаже, под одной из башенок, а фирменный флаг компании, поднятый на
флагштоке, будет означать, что президент "Терры" в Москве и бдит. Если же
флаг спущен, значит его нет, можно расслабиться.
Но до разработки фирменного флага так и не дошло, да и свой новый
кабинет Герман даже не успел обжить. Грянул августовский дефолт 1998 года,
особняк пришлось продать. Его купило федеральное правительство, сейчас в нем
размещалось одно из контрольно-ревизионных управлений. Никакого флага на
башенке не было, что означало, что новые хозяева особняка либо никогда не
бдят, либо постоянно бдят втихомолку.
Чувство же удовлетворения проистекало от того, что он все-таки сумел
удержать компанию на плаву, выдержал финансовый шторм, в котором пошли ко
дну такие гиганты российского бизнеса, что не чета скромной "Терре".
В офисе московского представительства "Терры" , занимавшем целый этаж в
административно-производственном корпусе приборостроительного завода
неподалеку от особняка в Олсуфьевском, работало около ста штатных
сотрудников, а в целом в России и на Украине в филиалах компании, в
магазинах и на обувных фабриках трудились больше десяти тысяч человек. Если
считать с семьями, "Терра" давала средства для жизни тридцати или сорока
тысячам мужчин, женщин, стариков и детей - населению небольшого города.
Платили в компании хорошо, зарплата была привязана к курсу доллара и
индексировалась автоматически, люди держались за место. Одним из самых
тягостных для Германа воспоминаний о дефолте 1998 года было воспоминание о
массовых увольнениях, на которые пришлось пойти, чтобы избежать банкротства.
Сокращение штата на тридцать процентов - это только на бумаге выглядело
рациональным организационным мероприятием. За каждым увольнением стояли
люди, внезапно лишенные средств к существованию. Запах людской беды
неотступно преследовал Германа все полгода, которые он тогда провел в Москве
и в деловых разъездах по огромной бесхозной России с ее немереными верстами
между городами.
В ту тяжкую осень и зиму обувной бизнес, который всегда был для Германа
всего лишь делом, иногда рутинным, иногда захватывающе интересным из-за
проблем, которые требовали быстрого решения, обрел как бы некую духовную
составляющую. Кроме увольнений, пришлось пойти и на резкое, вдвое,
сокращение долларового эквивалента зарплаты. Герман был уверен, что многие
квалифицированные специалисты уйдут. Особенно сапожники-модельеры из
экспериментальной мастерской, где разрабатывали и вручную шили образцы обуви
новых коллекций. Их давно уже сманивали немцы из "Саламандера". Но не ушел
никто. Люди понимали: нелегкие времена, их нужно перемогать вместе. Герман
чувствовал: на него надеются, ему верят. Он выполнил обещание, которое дал
себе в ту трудную пору: при первой же возможности всех уволенных приняли на
работу, а со временем и зарплату подняли до прежнего уровня.
Герман никогда не задавался вопросом, любит ли он Россию. Новоявленные
патриоты, расплодившиеся, как вши на теле бездомного, вызывали у него такое
же раздражение, как и советские идеологи, основным занятием которых было
гордиться общественным строем. Ему всегда хотелось спросить: а что ты
делаешь для России, кроме того что ее любишь? Я кормлю целый город, а что
делаешь ты?
Сознание того, что он сумел с нуля создать полезный для десятков тысяч
людей бизнес и успешно провел его сквозь все шторма, всегда сообщало Герману
греющее душу и как бы приподнимающее его в собственных глазах чувство своей
включенности в жизнь России. Прилетая в Москву, он ощущал теплые волны
дружелюбия, исходящие от старых сотрудников, начинавших с ним дело,
уважительность менеджеров среднего звена и с усмешкой ловил любопытные
взгляды молодежи, для которой он был непонятным господином из Канады.
Но сегодня ни вид особняка в Олсуфьевском, ни приближение к офису
"Терры" не вызвали у Германа никаких эмоций. Разговор в кабинете Хвата
оставил тяжелое, гнетущее чувство. Что там ни говори, а Иван Кузнецов был не
просто недобросовестным партнером, с которым следовало поступить по жестким
законам бизнеса. Он был другом, с которым пережито много всего - и трудного,
и радостного. Да, он никогда своего не упускал, переоценивал себя, был не
лишен завистливости, был неспособен к методичной работе и в свои сорок лет
все еще не расстался с юношескими мечтаниями о быстрых шальных деньгах. Но
Герман всегда знал: случись что, Иван не раздумывая примчится на выручку.
Пока, правда, выручать приходилось его. По бесшабашности своей натуры,
не знающей удержу, он вечно влипал в какие-то истории. То пускался в загул,
и Герману по просьбе очередной жены Ивана приходилось отыскивать его в
каких-то подвалах на задворках Киевского вокзала, где он по-черному пил
водку в компании бомжей. То устраивал дебош в ресторане и попадал в
ментовку. А несколько лет назад, когда Кузнецов гостил у Германа в Торонто,
дело едва не закончилось тюрьмой. К тому времени с выпивкой Иван завязал, но
пристрастился к кокаину. Под кайфом любил летать на Юпитер, при этом
почему-то обязательно голым и обязательно за рулем машины. Один раз это ему
сошло с рук. Принявшие его полицейские забрали у него кокс и тысячу
канадских долларов из пяти, что у него были с собой, и велели проваливать.
Кузнецов был в восторге: "Во где порядок! Наши бы все вымели!"
В другой раз полет на Юпитер кончился хуже. Иван гнал ночью по 407-му
хайвэю под двести на своей новенькой "бээмвухе", на приказ полицейского не
остановился, за ним устремились пять патрульных машин, подняли в воздух два
вертолета. Погоня закончилась тем, что Иван врезался в бетонный столб так,
что раскололся блок двигателя. Голого, но совершенно невредимого, его
извлекли из обломков, доставили в участок, где он с криком: "В Афгане мне
вас не дали добить!" избил шесть человек - дежурную смену 32-го дивизиона
Торонтской полиции. И хотя подоспевшие на помощь полицейские отмудохали его
так, что он на две недели попал в больницу, ему грозило лет пять тюрьмы.
Стараниями нанятого Германом адвоката, упиравшего на то, что его подзащитный
действовал в пределах необходимой обороны, Ивана выпустили до суда под залог
в сто тысяч долларов. Залог внес Герман. Он же договорился с капитаном
российского траулера, Кузнецова контрабандой вывезли из Канады. Залог
пропал. Иван клялся, что при первой же возможности отдаст, но возможности
все не появлялось.
Как это бывает с организованными, беспощадно требовательными к себе и к
другим людьми, в их окружении часто есть человек, которому прощается то, что
не прощается никому. Он служит как бы психологическим буфером, отдушиной, с
ним можно позволить себе расслабиться, быть непринципиальным. Таким
человеком был для Германа Иван Кузнецов. Задерживая выплату двух миллионов
долларов, Герман всего лишь хотел преподать ему урок: дружба дружбой, а
бизнес бизнесом. Если бы Иван пришел и покаялся, Герман обматерил бы его и
деньги отдал. Но он пошел к Хвату, прекрасно зная, кто такой Хват и какими
способами он выколачивает долги. Этого Герман простить не мог. И все-таки
скверно было на душе, тяжело, пакостно.
Из состояния угрюмой задумчивости Германа вывело деликатное
покашливание водителя. "Мерседес" стоял возле парадной двери офиса с
изящным, тонкой золотой вязи, логотипом компании "Тера".
- Приехали, Герман Ильич.
Герман вылез из машины и поднялся по лестнице на четвертый этаж,
здороваясь с попадавшимися ему навстречу сотрудниками. Он старался быть
приветливым, но получалось, видно, не очень, на него испуганно оглядывались
и старались быстрей прошмыгнуть мимо.
О дне приезда Германа в Москву в компании всегда знали заранее,
приводили в порядок дела, помня о нетерпимости шефа к любой расхлябанности,
готовили свои вопросы. Герман старался привозить новые идеи, подсказанные
изучением мировой конъюнктуры. Последним его нововведением была франчеза -
торговля не через свою сеть, которая уже стала слишком большой и
трудноуправляемой, а через специализированные магазины, принадлежащие
частным лицам. "Терра" давала им долгосрочные кредиты на покупку, аренду и
оборудование помещений, брала на себя обучение персонала, поставляла без
предоплаты обувь новых коллекций. Направление было очень перспективное,
основная трудность заключалась в том, чтобы не ошибиться в выборе партнера.
Приходилось докапываться до всей подноготной кандидата. Любит выпить - не
годится, часто меняет любовниц - не годится, сын наркоман - не годится.
Менеджеры по кадрам приходили в отчаяние от того, как мало в России людей,
способных управлять делом. Герман возражал: нужно удивляться тому, что они
есть, что такие люди еще сохранились после десятилетий, когда любая
инициатива пресекалась с помощью 153-й статьи УК РСФСР. Герман очень хорошо
ее помнил:
"Частнопредпринимательская деятельность с использованием
государственных, кооперативных или иных общественных форм - наказывается
лишением свободы на срок до пяти лет...
Коммерческое посредничество, осуществляемое частными лицами в виде
промысла или в целях обогащения, - наказывается лишением свободы на срок до
пяти лет...
Действия, предусмотренными частями первой и второй настоящей статьи,
повлекшие обогащение в особо крупных размерах, - наказываются лишением
свободы на срок до десяти лет с конфискацией имущества..."
До десяти лет. Как за убийство. И это не при царе Горохе было - вчера.
Как вспомнишь, так вздрогнешь.
Нынешний приезд Германа в Москву был никак не связан с делами компании,
поэтому он ощущал некоторую неловкость, даже неуместность своего появления в
офисе "Терры". Но и не заехать было нельзя. О его прилете знали, из
Мурманска он звонил в хозяйственное управление - распорядился прислать
машину в "Шереметьево-2". Не появиться значило дать повод для слухов. А
слухи в России никогда не бывают оптимистическими. И чем меньше фактов, тем
они тревожнее. Так и до паники недалеко.
Кабинет Германа располагался в дальнем углу обширного, в триста
квадратных метров, зала. Раньше здесь был сборочный цех завода. Когда
"Терра" взяла этаж в аренду, станки убрали, застелили пол серым ковролином,
а зал разделили невысокими, в три четверти человеческого роста, перегородкам
на некое подобие персональных кабинетиков. Это была западная система
организации офисов: каждый как бы на виду и одновременно сам по себе. Здесь
же были просторные выгородки для демонстрационных залов, где оптовики
знакомились с новыми моделями обуви.
Зал заканчивался коридором, по сторонам которого располагались кабинеты
руководителей и приемная, в которой властвовала Марина, бывшая секретарша
Тольца в кооперативе "Балчуг". За прошедшие годы из топ-модели она
превратилась в гранд-даму, успела побывать замужем за каким-то дипломатом, в
браке с которым родила двух девочек-близнецов, воспитывала их одна, очень
дорожила своей работой в "Терре" и была страстной патриоткой компании. Катя
дико к ней ревновала и не без оснований. Марина нравилась Герману, в ней
появилась женственность, какой не было в молодости, но их отношения не
выходили за границы взаимной симпатии. Служебные романы никогда ни к чему
хорошему не приводят - на этом Герман стоял твердо.
Еще издали он заметил, что одна из дверей открыта. Это был кабинет
исполнительного директора Шурика Борщевского. Он всегда сидел с раскрытой
дверью - смотрел, кто проходит по начальственному коридору. Лишь когда ему
нужно было сделать важный звонок, дверь закрывалась.
При виде Германа Борщевский поспешно и словно бы суетливо поднялся
из-за стола, потом сел, снова встал. На его холеном высокомерном лице
отразились растерянность и будто бы даже испуг.
- Что с тобой? - удивился Герман.
- Со мной? Нет, ничего. Что-то случилось? Ты в Москве. Не
предупредил...
- Есть проблемы?
- Нет, никаких. Впрочем...
Герман нахмурился. Он уже знал, что сейчас услышит какую-нибудь
пакость.
- Ну? Что?
- Наша фура из Словакии попала в аварию. Под Смоленском. Столкнулась с
панелевозом. Водитель погиб. Обуви было на двести тысяч баксов. Часть
растащили - местные и менты.
- Страховка?
- Оформили. Были проблемы: наш водитель оказался поддатый. Удалось
замять.
- Почему он оказался поддатый?
- А я-то при чем?
- В приказ: директора транспортного управления лишить премии по итогам
года, - распорядился Герман. - Еще раз выпустит на линию поддатого - будет
уволен.
- Не круто? - усомнился Борщевский. - Не может же он каждого водилу
обнюхивать. Да они и не пьют. Засадят через клизму сто пятьдесят - полный
кайф и запаха никакого.
- А кому за этим следить - мне? Пусть жопы обнюхивает! Все?
- Звонили из Минобороны, из Управления тылом. Полковник Семенчук.
- Чего ему?
- Удивлен, что ты не реагируешь на его предложение возобновить
переговоры о контракте на обувь для армии. Намекнул, что будет вынужден
искать другую фирму.
- Пусть ищет, - бросил Герман, выбирая из связки на брелоке ключ от
своего кабинета.
- Ты уверен, что это правильное решение?
- Я поручал тебе этим заниматься?
- Нет, но...
- Ну так и занимайся своими делами!
- Как скажешь. Хозяин - барин.
Борщевский безразлично, но одновременно словно бы с облегчением пожал
плечами, вернулся в кабинет и плотно прикрыл дверь. Герман с недоумением
посмотрел ему вслед. Последнее время Шурик держался с ним вызывающе
независимо, даже с некоторой пренебрежительностью, как если бы работа в
"Терре" утратила для него ценность и он лишь ждет повода, чтобы швырнуть
заявление об уходе, так как ему осточертело прогибаться за те жалкие гроши,
которые Герман ему платит. Зарплата Шурика составляла восемь тысяч долларов
в месяц. Таких денег ему не могли дать нигде. Предположение, что он решил
стать рантье, тоже отпадало. Борщевский содержал две семьи, дорогих
любовниц, любил хорошие рестораны, не чурался и казино, где мог оставить за
вечер тысячу долларов.
Человек с таким образом жизни плохо подходит для роли второго лица в
крупной компании. Давно нужно было с ним распрощаться, но Герман медлил.
Промедление было вызвано не только тем, что специалиста такой квалификации,
как Борщевский, найти было непросто. Постоянная готовность Шурика при
малейшем промахе шефа подставить его по полной программе заставляла Германа
не расслабляться, быть постоянно настороже. Борщевский никогда не переступал
опасную черту. Ощутив, что недовольство Германа вот-вот достигнет
критической точки, он генерировал интересные идеи, которые шли на пользу
делу.
Была и еще одна причина, в которой Герман вполне отдавал себе отчет,
хоть и не без некоторого смущения и снисходительной насмешки над собственной
слабостью: скрытая за лицемерным сочувствием зависть Шурика к его успехам в
бизнесе сладостно и одновременно противно, как расчесывание лишая, тешила
самолюбие Германа.
Нынешняя реакция Борщевского на появление Германа в офисе "Терры" была
очень странной. Суетливость, испуг, потом явное облегчение.
Чего-то ждал? Чего?
Чего-то боялся? Чего?
Герман включил компьютер и вызвал на монитор данные о ходе внедрения
франчезы. Но уже через минуту понял, что не может заставить себя вникнуть в
существо дела. Цифры не оживали, графики оставались нагромождением мертвых
ломаных линий. Что-то было не так. Не в делах - в нем самом.
Что? Почему не оставляет его ощущение какой-то глубинной
неправильности, надтреснутости жизни?
Из приемной заглянула Марина, приветливо улыбнулась:
- С приездом, Герман. Как долетел?
- Нормально.
- Звонит полковник Семенчук из Минобороны. Что сказать?
- Меня нет.
- Когда будешь?
- Для него никогда.
- Он знает, что ты в Москве, - предупредила Марина.
- Уже не в Москве, - буркнул Герман. - Уже лечу над Атлантикой.
Забронируй билет до Монреаля. На ближайший рейс.
- До Монреаля? Или до Торонто?
- До Монреаля. Тачку оставил в аэропорту. Ехать потом за ней - день
терять.
- Понято. Звонил Иван Кузнецов, просил соединить, когда ты появишься.
Будешь говорить?
- Нет.
- Ты не будешь говорить с Иваном? - удивилась Марина.
- Мне не о чем с ним говорить.
- Что происходит, Герман? Ты на себя не похож.
- Не знаю. Вроде бы ничего... Нет, не знаю.
И он действительно не знал. Знал только одно: не хочет он больше
оставаться в Москве. Ни на час. Не совпал он в этот приезд с Москвой.
До ближайшего самолета в Монреаль оставалось полдня, их нужно было
чем-то заполнить. Герман позвонил Демину. Дежурный ответил, что его нет и
сегодня не будет. Автоответчик матери сообщил, что она вернется в Москву в
первых числах сентября. Каждую весну мать уезжала в деревню под Псковом.
Герман купил ей там дом, все лето она увлеченно возилась на огороде,
заготавливая несметное количество соленых огурцов и варенья, которые потом
не знала куда девать. Возвращаясь в Москву, превращалась из крестьянки в
светскую даму, регулярно объезжала магазины "Терры" и по электронной почте
сообщала Герману обо всех замеченных недостатках. А зимними вечерами
разбирала семейный архив с целью издать мемуары мужа, детство которого
пришлось на годы гражданской войны на Украине. При встречах мать с гордостью
показывала Герману найденные листки с воспоминаниями, которые отец иногда
принимался писать, но никогда не заканчивал: "На чистокровном ахалтекинце,
подаренном коннозаводчиком Шнеерзоном, сердечно благодарным большевикам за
освобождение от гнета царизма, в Жмеринку въехал Клим Ворошилов со своей
свитой. У всех были красные лица. Они еле держались в седлах. Наверное, от
усталости".
В записной книжке Германа было несколько телефонов старых друзей не
друзей, но хороших товарищей, с которыми он сохранил отношения и встречался,
когда приезжал в Москву. Все они были не из мира бизнеса, в разговорах с
ними Герман забывал о делах и временами ловил себя на мысли, что они живут
той жизнью, какой жил бы и он, не сложись обстоятельства так, как они
сложились. Иногда он сочувствовал им. Они так и остались в своих московских
кухнях. Иногда завидовал, как цирковой гонщик на мотоцикле по вертикальной
стене завидует зрителям.
Но сегодня никому из них звонить не хотелось. И Герман вдруг понял, что
есть только один человек, которого он хотел бы увидеть - самый никчемный из
всех людей, какие ему встречались, патологический бездельник, пьяница и
чревоугодник, бабник, болтун, поэт, автор множества стихов, из которых
Герман помнил только одно:
Говорила клизма клизме:
Не ханжа я вовсе, но
Кроме жопы в организме
Я не вижу ничего.
Звали его Эдуард Маркиш.
XIII
"Эдуард Маркиш.
Найти..."
Герман познакомился с ним в самом начале своей семейной жизни, когда
ему с Катей пришлось срочно искать жилье. У Маркиша была комната в старом
доме на Неглинке. Дом поставили на капитальный ремонт, почти всех жильцов
уже переселили, в семикомнатной коммунальной квартире остался только Маркиш
с маленькой некрасивой женой Рахилью и трехлетней дочерью. Остальные комнаты
он сдавал, резонно рассудив, что нечего им пустовать, когда столько людей в
Москве мыкаются без жилья. Постояльцами его были студенты, курсанты военных
училищ, снабженцы из провинции, мелкие спекулянты из Грузии, сбежавшие от
мужей жены, выгнанные женами мужья и вообще все, кому нужно было на время
перекантоваться. Плату Маркиш брал вперед, забывал, у кого и когда брал.
Этим пользовались и расплачивались по большей частью портвейном "Агдам" и
красным болгарским сухим вином "Гымза". В этой квартире и поселилась молодая
семья Ермаковых.
Герман прожил на Неглинке три месяца, и все время у него было ощущение,
что он на птичьем базаре. Он угорел от мелькания людей, от непрекращающихся
телефонных звонков, от бесконечных, на всю ночь, яростных споров о политике,
литературе, философии и религии. Тема религии особенно занимала Маркиша.
Какое-то время назад он крестился в православной церкви, но был словно не
очень уверен в правильности выбора и пристрастно обсуждал преимущества и
недостатки иудаизма, католичества и православия, как покупатель, уже
оплативший покупку, пытается убедить себя, что сделал все правильно. Молодые
поэты, закатывая глаза, заунывными голосами читали стихи. Молодые художники
притаскивали картины и злобно доказывали право на свое виденье мира. Молодые
барды хрипели под Высоцкого. А в центре всего этого гама возлежал на
продавленной тахте в гостиной Эдуард Маркиш в зеленом стеганом халате до пят
- короткий, поперек себя шире, пузатый, кривоногий, с толстым носом,
заросший до глаз черной бородищей такой густоты, что перед тем как закурить
вонючую "Приму" или опрокинуть стопарь, ему приходилось рукой отыскивать и
освобождать рот.
Рано утром, когда Герман с Катей наспех завтракали перед лекциями, он
появлялся на кухне, с интересом рассматривал себя в зеркало и произносил:
- От длительного употребления алкоголя в лице появляется нечто лисье.
И тут же набрасывался на жену, если та еще не ушла:
- Ты почему дома? Быстро на работу! Денежку зарабатывай! Уволят - кто
меня будет кормить?
И что Германа всегда поражало, так это то, что Рахиль не огрызалась, а
напротив - словно бы расцветала, чмокала мужа в торчащий из бороды нос,
подхватывала дочь и убегала по бесконечному коридору. Услышав, что хлопнула
входная дверь, Эдуард назидательно говорил:
- Вот так! Пойти, что ли, вздремнуть?
Герман ожидал, что Катя потребует немедленно увезти ее из этого
бедлама, но ей неожиданно понравилось. Появляясь в гостиной, она сразу
оказывалась в центре внимания, поэты посвящали ей стихи, художники рисовали
ее портреты, а гости с Кавказа провозглашали в ее честь цветистые тосты.
Позже она всегда интересовалась, как дела у Эдика. А когда того все-таки
выперли с Неглинки в двухкомнатную квартиру в Гольянове, уговорила Германа
поехать к нему на новоселье.
Маркиш был лет на десять старше Германа. Курс или два проучился в
Институте культуры, бросил, загремел в армию. Потом завербовался в Воркуту,
чтобы заработать на кооператив, несколько лет проработал проходчиком на
шахте. Денег не заработал, потому что копить не умел и не любил, но приобрел
стойкое отвращение к физическому труду и к работе вообще. Числился
методистом в заводском Доме культуры, раз в месяц приезжал расписаться в
ведомости. Зарплату тут же отдавал директору, а на жизнь зарабатывал тем,
что писал сценарии для команд КВН, которые в советские времена были на
каждом уважающем себя предприятии. Если команда выигрывала, ему, кроме
гонорара, платили премии из богатых профсоюзных касс. А поскольку сценарии
он писал для обеих соревнующихся команд, одна из них непременно выигрывала,
так что свою премию он получал всегда. Но денег все равно не хватало, он у
всех занимал и никогда вовремя не отдавал. Но долги помнил. И когда вдруг
отдавал, это воспринималось как поступок благородного человека, почти как
подвиг.
Позже, в постсоветские времена, когда интерес к КВН угас, а профсоюзные
кассы исчезли вместе с профсоюзами, зарабатывал на выборах в одномандатных
округах. При этом по старой привычке консультировал предвыборные штабы двух
кандидатов, имевших наибольшие шансы. Один из них всегда побеждал, что
создало Маркишу репутацию умелого и удачливого политтехнолога и позволяло
запрашивать высокие гонорары. Герман очень скептически относился к его
способностям, но однажды убедился, что был не вполне прав. Эдуард заехал к
нему одолжить немного денежек в самый разгар дефолта, когда все склады
"Терр" были забиты импортной обувью. Рубль обесценивался на глазах,
продавщицы не успевали менять ценники. Маркиш предложил повесить в витринах
магазинов плакаты: "Завтра будет дороже!" Торговля заметно оживилась.
Герман давно уже никому не пытался давать советов, зная, что они
бесполезны и никаких добрых чувств у собеседника не вызывают. Но Эдуарду
однажды сказал:
- Слушай, ты какой-то неправильный еврей. Оглянись: все что-то делают,
приватизируют, а ты лежишь на диване, бока пролеживаешь. Это скорее
по-русски, чем по-еврейски.
- Наоборот, я самый правильный еврей, - возразил Маркиш. - Мы две
тысячи лет крутимся. И что? Стали мы счастливее? Стали нас больше любить? В
конце концов должен же найтись еврей, который скажет: а таки зачем нам все
эти хлопоты? Вот я и есть тот еврей.
- Если бы все были такие, как ты, жизнь превратилась бы в болото, -
заметил Герман, сдерживая раздражение, какое всегда испытывал при виде
российского разгильдяйства в любых его проявлениях.
- А если бы все были такие, как ты? - добродушно парировал Маркиш. - Во
что бы она превратилась? В Куликовскую битву. Мы с тобой в некотором роде
двойники. Я твое зеркальное отражение, только с другим знаком. В жизни все
уравновешено, на каждый плюс есть свой минус. В этом и заключается высшая
мудрость божья.
За двадцать лет, минувших со времен Неглинки, Маркиш сменил нескольких
жен. Все они были намного моложе его, все как одна некрасивые, с нескладными
судьбами, зажатые и словно бы испуганные и жизнью вообще, и появлением в их
жизни этого коротенького пузатого бородача, величественного, как турецкий
султан. Насчет женщин у него была своя теория.
- Некрасивых женщин нет вообще, - втолковывал он своим молодым
слушателям. - А для поэта тем более. Женщины - это цветы жизни. А если кто
считает, что роза красивее незабудки, то он просто мудак, слепец и
богохульник. И не поэт, а говно. Ибо слепец тот, кто не видит красоту
божьего мира, мудак тот, кто ее не ценит, и богохульствует тот, кто не умеет
ей радоваться.
Промаявшись с Эдуардом года по три-четыре, жены от него уходили, но это
были уже другие женщины - самостоятельные, уверенные в себе. Они даже
становились красивыми, как незабудки, осознавшие свою неповторимость, удачно
выходили замуж, делали карьеры. Первая его жена, Рахиль, защитила докторскую
диссертацию и заведовала кафедрой славистики в Иерусалимском университете,
другая стала модным дизайнером, еще одна занялась коммерцией и владела
несколькими дорогими табачными магазинами.
Последняя жена Маркиша, четвертая или пятая, миловидная татарочка
Дания, окончила вечернее отделение экономического факультета Тимирязевской
академии, работала в московском представительстве "Терр". Герман взял ее по
просьбе Эдуарда, ни на что особенно не рассчитывая, но она быстро вошла в
курс всех дел и через некоторое время стала старшим специалистом в
контрольном управлении. Она первой обратила внимание на появление в торговле
неучтенной партии фирменной обуви "Терры", подняла документы и выяснила, что
это та самая обувь, которую закупил у китайского поставщика Германа Иван
Кузнецов.
Со всеми бывшими женами, их мужьями и детьми, своими и не своими,
Маркиш сохранял прекрасные отношения, ему всегда были рады, потому что он
вносил в их жизнь оптимизм жизнелюбивого фавна. Этой краски, жеребячьего
оптимизма, и не хватало сейчас Герману с его непонятно почему сумрачным
восприятием мира.
Домашний телефон Маркиша не отвечал. Номер был старый, Эдуарда Герман
не видел года два, тот вполне мог переехать. Герман позвонил в контрольное
управление и попросил Данию зайти. Через минуту она вошла в кабинет - в
элегантном светлом костюмчике, тоненькая, с мальчишеской стрижкой, с чуть
раскосыми карими глазами на смуглом юном лице. Остановилась у порога,
прижимая к груди папку с бумагами:
- Вы не сказали, по какому вопросу...
- Ни по какому. Чего ты испугалась?
- Все испугались. Объявляется шеф. Лик его ужасен. Он весь, как божия
гроза. Почему вы смеетесь?
- Проходи, садись, - гостеприимно предложил Герман. - Я не смеюсь. Я
улыбаюсь. Все пытаюсь понять, как это Эдуард сумел увидеть такую красавицу в
чумичке, какой ты была еще три года назад.
- Четыре, - поправила Дания.
- Значит, четыре.
- Это мне говорите вы? Герман Ильич, побойтесь бога. Рядом с
Екатериной Евгеньевной я и есть чумичка.
- Нет, Дания. Ты прелестна. И если бы не Эдик, вряд ли бы такой стала.
Какой же секрет он знает?
- Да какой там секрет! - с досадой отмахнулась Дания. - Его знают все
птицеводы. Это я вам говорю как выпускница "тимирязевки". Если старую курицу
не кормить три недели, она начинает нестись, как бешеная. И молодые перья из
нее лезут. Вот и весь секрет!
- Вы поссорились?
- Нет, я от него ушла. Развожусь. Только не спрашивайте почему!
Если человек год - год! - не может прибить крючок, о чем я его каждый
день прошу, - это муж? Если он елку выносит к первому мая, да и то со
скандалом, это муж? Если он умеет только болтать, болтать и болтать? Я
устала, Герман Ильич. Можете меня осуждать, но я больше не могу!
- Кто я такой, чтобы тебя осуждать? Не можешь - значит, не можешь.
Плакать-то зачем?
- Извините. Жалко его, старого дурака.
- Где он сейчас живет?
- В Ключах. Это деревня возле Калязина. У него там развалюха - дача
родительская.
- Что он там делает?
- Да что он может делать? Лежит и чешет пузо.
- А на что живет?
- Церковь сторожит по ночам. Представляете, какой из него сторож? Я вам
скажу, почему эту церковь до сих пор не обокрали. Потому что в ней нечего
красть!
- Адрес знаешь?
- Вы хотите к нему поехать? Зачем?! - изумилась Дания.
- Не знаю. Так, поболтать. Ни о чем.
- В точку, Герман Ильич. Если вам хочется поболтать ни о чем, никого
лучше вы не найдете! - Она написала адрес и нарисовала схему, как проехать в
деревню. Не очень уверенно проговорила: - Передайте ему...
- Что тебе его жалко?
- Нет! Что он козел!
Пока "мерседес" летел по Ярославскому шоссе, Герман хмурился, злился на
себя за нелепую затею тащиться за полтораста километров непонятно зачем.
Потом проплыли на холмах слева золотые купола лавры Сергиева Посада, дорога
стала уже, извилистее. Она то ныряла в темные сосновые боры и березовые
перелески, как бы сообщившие свой свет куполам лавры, то вырывалась в
бескрайние поля с желтым жнивьем. По высокому пустому небу бродили тучи,
полосами проходили дожди. Мелькали деревни, несуетные стада в лугах, речушка
с названием, от которого пахнуло чем-то старинным, покойным - Нерль. Герман
ощутил, как отпускает его нервное напряжение, в котором он находился в этот
приезд в Москву.
За железнодорожным переездом с возвышающимися за ним грязными башнями
элеватора и заводскими пригородами Калязина Николай Иванович свернул
направо, сверяясь со схемой, нарисованной Данией. Блеснула полоска воды,
скрытая железными гаражами и промбазами, дорога пошла вверх, к мосту, воды
становилось все больше, и вот уже осталась только вода, от леса до леса,
неохватный простор Рыбинского водохранилища. Белый теплоход огибал широким
кругом высокую, одиноко торчавшую из хмурой воды, белую каменную колокольню.
- Остановите, - попросил Герман, вышел из машины и долго стоял на
мосту, глядя на колокольню - единственное, что осталось на поверхности после
того, как в сороковых годах были построены плотины Рыбинского гидроузла и
под воду ушла вся земля в междуречье Волги и Шексны. Снимки Калязинской
колокольни иногда печатали в журналах, в сознании Германа она существовала
как некий символ серединной России, сирой русской земли. И теперь,
неожиданно увидев ее, он испытал волнение и тихую радость узнавания того,
что всегда знал, но увидел только сейчас: эти далекие леса, эти хмурые воды
и эта одинокая белая колокольня.
Перст Божий.
XIV
К деревне Ключи, расположившейся на высоком песчаном берегу, вел
разбитый тракторами проселок. Избы были старые, с вросшими в землю срубами.
К церквушке, тоже старой, бревенчатой, примыкало кладбище с высокими,
однобокими с северной наветренной стороны соснами. Деревня словно вымерла,
лишь кое-где на огородах копали картошку. Изба-пятистенка Маркиша ничем не
выделялась из таких же изб в порядке, только огород непроходимо зарос
матерой, в человеческий рост крапивой. Калитка болталась на одной петле, на
двери висел незапертый амбарный замок.
- Вы, небось, к Эдуарду Марковичу? - спросила соседка, высокая
костлявая старуха в ватнике, выглянувшая на шум машины. - Дак он там, на
бережку, рыбалит. Как сойдете, так от мостков налево. А вы кто будете -
поэт?
- Разве я похож на поэта? - удивился Герман.
- Одежей не похожи. И они на машинах не приезжают, все пешим ходом. И с
бутылками в сидорах. А потом стучат средь ночи: баба Клава, бутылец,
маленько не хватило. Мне разве жалко? Только потом до света ворочаюсь. Вы
намекните ему: пусть сразу берет сколь надо.
- Сами и скажите, - посоветовал Герман.
- Не, сама не скажу. Робею.
Захватив из багажника пакет с бутылью виски "Джонни Уокер" и закусью,
купленными в "Седьмом континенте", Герман спустился по косогору и еще издали
увидел Маркиша, сидевшего на берегу над воткнутыми в песок удочками. Он был
в резиновых сапогах, в телогрейке, в натянутой до ушей черной вязаной шапке,
которая словно бы перерастала в бороду. Рядом дымил костерчик, над огнем
висел закопченный чайник. Поглядывая на поплавки, Маркиш чистил картошку,
кромсал ее и бросал в котелок.
- Какие люди! - заорал он, оглянувшись на хруст песка, и тут же
прервался: - Секундочку!
Подхватив удилище, ловко подсек, снял с крючка окунька, бросил его в
ведро. Потом насадил червяка, старательно поплевал на крючок, забросил
удочку и только после этого обнял Германа локтями, чтобы не испачкать его
плащ руками в рыбьей чешуе.
- Вот уж кого не ожидал увидеть! Что случилось?
- Почему-то все при виде меня спрашивают, что случилось. Да ничего не
случилось, - ответил Герман. - Заехал проведать тебя - чего тут такого?
Странно другое. Предвыборная кампания вовсю, политтехнологи бабки гребут
лопатой, а ты рыбку ловишь. Помнишь, что сказано в Писании? Время не рыбу, а
души человеческие улавливать.
- Да ну их всех в задницу. Видеть не могу эти тухлые рожи...
Секундочку!
Еще один окунек булькнул в ведро.
- Бабки нужны зачем? - продолжал Маркиш. - Чтобы быть свободным.
Правильно? А для этого не нужно много бабок. Вот ты - у тебя много бабок. А
кто из нас свободней? Больше тебе скажу. Кто из нас богаче? Вот послушай...
Слышишь?
Герман прислушался. Сквозь ровный шум сосен и хлюпанье о камни мелких
волн откуда-то сверху неслись странные звуки.
- Это гуси начали перелеты, - объяснил Маркиш. - Ты часто слышишь, как
гуси кричат на перелетах?
- Никогда не слышал.
- Потому что тебе голову некогда поднять. А я каждый день слышу.
Пока все суетились, дела делали, я приватизировал самое дорогое, это
вот - все. Осень, весну, лето... Секунду!.. И этого вот подлещика, - добавил
Эдуард, снимая с крючка рыбешку. - И вот представь, что придет время
умирать. Что ты вспомнишь? Как делал дела? Нет, Герман. Ты вспомнишь, как
сидел на бревнышке на берегу Рыбинского моря и слушал крик перелетных гусей.
Он ловко выпотрошил и почистил улов, загрузил в котелок, туда же ссыпал
картошку, бросил три листика лаврушки и пристроил котелок над огнем. С
удовлетворением сообщил:
- Будет уха. Ты давно ел уху? Не в ресторане, а такую, с костра?
- Вообще не ел.
- Я одарю тебя своим богатством, - высокопарно пообещал
Маркиш и развел руками, как бы предлагая во владения Герману низкое
небо, хмурую воду и далекий лес на горизонте. - Так и быть, пользуйся. У
меня его много, на всех хватит. У тебя не хватит, а у меня хватит. Так кто
же из нас богаче? Ну вот, теперь можно и покурить.
- И выпить, - добавил Герман, извлекая из пакета бутылку виски.
- Ух ты, "блек лейбл"! - восхитился Эдуард. - Но, знаешь, нет. Нет,
Герман. Этим ты будешь меня поить в Москве. А здесь вискарь неуместен.
- А что уместно?
- Сейчас покажу.
Он скрылся в кустах, через минуту вернулся с бутылкой из-под
шампанского. Объяснил, наливая в эмалированные кружки мутноватую жидкость:
- Там у нас родничок. Охлаждает до плюс восемь. Ни больше, ни меньше.
Это фирменный самогон бабы Клавы. Чистейший продукт на травках. Да ты не
кривись, сначала попробуй! - посоветовал он, разгребая бороду, чтобы
освободить для выпивки рот. - Будем здоровчики!
Самогон оказался крепчайшим, с послевкусием смородинного листа.
- Ну как? - ревниво спросил Маркиш.
- Неплохо. Давно не пил с таким удовольствием.
- А почему? Потому что выпивка гармонична с обстановкой. Все должно
быть гармонично. В этом и состоит искусство жизни. Послушай, а как ты меня
нашел? - полюбопытствовал Эдуард, прикуривая от головешки "Приму".
- Дания подсказала.
- А-а!.. Как она?
- Что ты хочешь спросить?
- Ну, вообще. Замуж не вышла?
- Не удивлюсь, если выйдет. Расстроилась, когда я спросил про тебя.
- Да? Черт. Плохо.
- Но потом просила передать, что ты козел.
- А вот это хорошо! - обрадовался Маркиш.
- Чего же тут хорошего?
- Значит, отсохло. Значит, проживет без меня. А я могу умирать
спокойно. Все нормально, Герман. Все так, как и должно быть. Вот послушай, -
предложил он и продекламировал заунывным голосом:
Уходит женщина. Ни злоба,
Ни просьбы непонятны ей.
И задержать ее не пробуй,
Остановить ее не смей.
Молить напрасно, звать напрасно,
Бежать за ней напрасный труд.
Уходит, и ее, как праздник,
Уже, наверно, где-то ждут.
Как сказано, а?
- Интересно, - не очень уверенно согласился Герман. - Это твои стихи?
- Мои. Не я их написал, но они мои. Поэзия принадлежит всем. Всем, кто
способен ее услышать. Как музыка. Как природа.
- Никогда не понимал стихов, - признался Герман. - Не доходят они до
меня.
- Дойдут, - уверенно пообещал Маркиш. - Когда перестанешь понимать, кто
ты. Поэзия - единственное зеркало, в котором человек может увидеть себя. А
вот еще, - оживленно продолжал он. - В тему:
Когда уходит женщина, скажи:
"Не уходи!" — и задержать попробуй.
На плечи смело руки положи.
Она их сбросит тотчас же со злобой.
Когда уходит женщина: "Молю,
Куда? — скажи. — Куда ты?" Нет ответа.
Посмотрит лишь, сквозь зубы: "Не люблю!" --
Произнесет. Что возразишь на это?
Когда уходит женщина, вперед
Зайди - она и не поднимет взгляда...
Когда ушла, то, свесившись в пролет,
Кричать: "Молю, вернись!" - уже не надо.
Маркиш плеснул в кружки самогонки.
- Давай за Данию. Она хорошая девочка. Пусть ей повезет!
- Что-то я не очень тебя понимаю, - проговорил Герман, с удовольствием
выпив и закурив "Мальборо". - Зачем женился, если знал, что разведешься?
- А это не мне было нужно - ей. Чтобы отогреться, поверить в себя.
Женщине нужно совсем немного - всего лишь знать, что ее любят. Тогда она
расцветает. У меня было много жен. И я всех их любил. Пока им это было
нужно. Ну какой из поэта муж? Представь, что Петрарка женился на Лауре.
Знали бы мы его сонеты? Или Пигмалион. Ты можешь представить себе
Пигмалиона, который женился на Галатее, ходит на службу, мусорное ведро
выносит?
- Как-то странно ты понимаешь любовь, - заметил Герман. - Как будто это
что-то такое, что можно сдать напрокат.
- А что такое любовь? - вопросил Маркиш. - Ты знаешь?
- Мне кажется, да, - подумав, кивнул Герман. - Я это понял, когда Катя
рожала Леньку. Я принимал у нее роды.
- Ты принимал роды? - поразился Маркиш. - Сам? Почему? Не успели
довезти до больницы?
- Нет, в больнице. С врачами и акушеркой. В Канаде так делают. Сначала
учат, потом... Конечно, если сам муж хочет.
- Господи Боже! Представляю. Нет, не представляю. Но вроде бы понимаю.
Но это еще не все, Герман. Нет, не все. Что такое любовь, по-настоящему
понимаешь не тогда, когда принимаешь роды у любимой жены.
- Когда?
- Когда ее хоронишь. И остаешься один.
Он надолго умолк, потом повторил:
- Остаешься один. Ждать своего часа. Когда ваши души соединятся там, в
имениях Божьих.
- Но... Разве Рахиль...Ты о ней? - спросил Герман.
- Нет. Рахиль была потом. Первая моя жена была другая. На севере, в
Воркуте.
- И она?..
- Да. Она умерла. Ладно, хватит о грустном. Давай похлебаем ушицы,
попьем чайку и будем считать, что ты получил от моих щедрот всего по полной
программе.
Была удивительно вкусной уха, был удивительно вкусным пахнущий дымком
чай. Шумели сосны, плескалась вода, протарахтела моторка, оставляя за собой
сизый след.
- Ну так что у тебя за проблемы? - спросил Маркиш. - Плохо дома?
- С чего ты взял? - удивился Герман.
- Когда ко мне приезжают ребята со стихами, я знаю, зачем они
приезжают. Чтобы я послушал и сказал: ты гениальный поэт, но стихи говно.
Про гениальный поэт они слышат, а про говно нет. Когда приезжает такой
человек, как ты... Если не хочешь, не говори.
- Да нечего мне сказать. Все нормально. Но какое-то чувство... Нет, не
знаю. Будто что-то не так. Что? Понятия не имею.
- Вы, деловые люди, очень незащищенный народ. Я не про бизнес. Тут у
вас броня крепка и танки ваши быстры. Иглы во все стороны, как у ежа. А вот
брюшко мягкое. Оттуда вас и достают, изнутри. - Эдуард разлил по кружкам
остатки самогонки. - Давай за то, чтобы хорошие предчувствия сбывались
всегда, а плохие не всегда.
- Давай.
- Послушай, а как ты будешь здесь жить зимой? - поинтересовался Герман.
- Нужно же колоть дрова, топить печку.
Маркиш пожал плечами, невесело усмехнулся в бороду и произнес так,
будто читал стихи:
- Мне - не дожить - до зимы.
- А дальше? - спросил Герман.
- Что?
- Это же стихи?
- Стихи? Может быть. Если сбудется. Стихи - это то, что всегда
сбывается. А все остальное - так, словесная шелуха.
- А знаешь, у меня есть для тебя работа, - неожиданно для себя
предложил Герман.
- Да ладно тебе! - засмеялся Эдуард. - А то не знаешь, какой из меня
работник.
- Ну почему? Здесь ты сторожишь по ночам церковь. Будешь сторожить мою
дачу.
- Где?
- В Канаде. Дача на озере. В ста километрах от Торонто. И печку топить
не надо.
- Ты это серьезно?
- Вполне.
- Да туда же один билет стоит столько, что я за всю жизнь не заработаю!
- Дело не в деньгах, - возразил Герман. - Ты напишешь там какую-нибудь
поэму. И посвятишь мне. Так я войду в историю русской литературы.
- Спасибо на добром слове, но не войдешь. Потому что я не войду.
Никакой я, Герман, не поэт. Так, стихоплет. Потому что ничего нового сказать
не могу. Все уже сказано, до меня. Вот, сказано: "Осенняя пора, очей
очарованье". Что к этому прибавить? Кто сможет, тот поэт. А я не могу.
С косогора спустился водитель Германа, подошел к костру:
- Извините, Герман Ильич. Если вы хотите успеть на свой рейс, пора
ехать. Не ближний свет. И на дорогах пробки - вечерний пик.
- Иду.
Герман поднялся.
- Спасибо, Эдик, за щедрость. Хороший был день. Такое чувство, что я в
самом деле стал богаче. А мое приглашение остается в силе. Надумаешь -
позвони.
Маркиш проводил его до машины. Когда Герман уже открыл дверцу,
придержал его за плечо:
- Один свой стих я тебе все-таки прочитаю. Не беспокойся, он короткий.
- Ну прочитай.
Эдуард обеими руками расчистил рот, будто перед тем, как выпить, и с
выражением продекламировал:
В окружении волос
Лик ... страшней бандита.
Когда же волосы обриты,
То жалко бедную до слез.
XV
Герман уже стоял в аэропорту в очереди к таможенному инспектору, когда
по радио объявили:
- Пассажира Ермакова, вылетающего в Монреаль, просят подойти к
справочному бюро.
Возле табло его ждал Иван Кузнецов, по-бычьи наклонив голову и глядя в
пол.
- Ты делаешь ошибку, - проговорил он, поднимая на Германа тяжелый
взгляд. - Еще не поздно исправить. Отдай мне мои два "лимона".
- Нет, - сухо сказал Герман.
- Да что я наварил на той обуви? Фигню, было бы о чем говорить!
- Хоть рубль. Договор есть договор. Нарушил - плати.
- Так не поступают с друзьями!
- Ты хорошо устроился. Когда выгодно, ты деловой партнер. Когда выгодно
- друг. Определись, кто ты. Если партнер и считаешь, что я нарушил условия
договора, подавай в суд. Получишь удовольствие от процесса, а не от
результата.
- На друзей не подают в суд.
- Идут к Клещу?
- А что мне было делать? - возмутился Иван. - Ты тянешь, я сижу без
бабок. Я пошел к нему посоветоваться.
- Конечно, посоветоваться. Я знаю, что он тебе сказал. "Какие проблемы,
Иван? Сейчас мы его возьмем за яйца. У него жена, дети. Он не захочет, чтобы
его жену изнасиловал маньяк, а дети попали под машину. Отдаст бабки, никуда
не денется!" Только не говори мне, что ты не знал, кто такой Клещ! И после
этого ты говоришь о дружбе?
- Он повесил на меня "лимон". Нет у меня "лимона". Он включит счетчик.
- А чего ты ждал? Что так все и сойдет? Дам совет. Иди к генералу
Демину. Он давно хочет посадить Клеща.
- Да? Чтобы меня потом нашли с перерезанной глоткой?
- Тогда тебе придется прятаться у африканского слона в жопе. Другого
выхода у тебя нет.
- Есть, - с хмурой угрозой возразил Иван. - Но он тебе не понравится.
Герман молча повернулся и прошел в зал таможенного контроля. Его трясло
от бешенства. И отпустило лишь над Атлантикой, далеко внизу перекатывающей
холодные водяные валы.
В Монреаль Герман прилетел в сумерки, в Торонто приехал во втором часу
ночи. Даунтаун сверкал огнями реклам, а фешенебельный Норд Йорк уже был
погружен в сон. Огрызок луны сквозил в разрывах низких дождевых облаков,
оловянные отсветы лежали на черной кровле особняков. Герман ожидал увидеть и
свой дом таким же темным. Из аэропорта он позвонил Кате, сказал, что приедет
ночью, попросил не ждать. Она всегда вставала рано, чтобы накормить ребят
перед школой.
Нижний этаж, где была кухня, общая столовая и комнаты для гостей, был
темный. Верхний, с детскими комнатами, тоже темный. А в гостиной на втором
этаже горел свет. Там был кабинет Германа, комната Кати, их спальня и
гостиная. Герман удивился и обрадовался: Катя ждала. Еще больше он удивился,
когда обнаружил в гостиной празднично накрытый стол с холодным ужином, с
зажженными свечами, в свете которых мерцал хрусталь, с серебряным ведерком
со льдом, из которого выглядывала узкая бутылка французского шампанского
"Дом
Периньон". Катя была в вечернем платье, а на спинке кресла лежал черный
фрак Германа, по традиции он надевал его в новогоднюю ночь.
- У нас праздник? - спросил он, лихорадочно пытаясь сообразить, не
запамятовал ли он какую-нибудь семейную дату.
- Да, - сказала она. - Переоденься.
- Без фрака нельзя?
- Нет. Сегодня у нас знаменательный день.
- Какой?
- Потом поймешь.
Как хорошо дома. Господи, как хорошо дома!
- За тебя, - сказала Катя, поднимая хрустальный фужер с шампанским.
- За нас, - поправил Герман. - Вчера я стоял у входа в парк
Горького и вспоминал, как ты спешила ко мне на свидание. И думал, что
было бы, если бы ты не пришла.
- Что?
- Ничего. Ничего не было бы. Может быть, не было бы и меня. Был бы
кто-то другой. Кто? Не знаю. За тебя.
- Нет. За тебя, - глядя как-то странно, тревожно повторила она.
- Может, мы поужинаем потом? - предложил Герман, беря ее руку и поднося
к губам. - Ну, чуть позже. А?
- Как скажешь. Сегодня твой день, - сказала Катя и первой вошла в
спальню.
"Положи меня, как печать на сердце твое, как перстень, на руку твою,
ибо крепка, как смерть, любовь..."
Когда Герман проснулся, Кати рядом не было. Сквозь сон он слышал, как
по лестнице прогремело, будто по ступенькам катилась пустая бочка. Это
встали ребята и спустились в столовую. Потом снизу доносились вопли, это они
завтракали. Загудела, поднимаясь, дверь подземного гаража. Это пришел тесть
и вывел машину, чтобы отвезти Ленчика и Илью в школу. После этого дом затих.
Белые портьеры были налиты свежим утренним солнцем. Герман посмотрел на
часы. Половина одиннадцатого. Неслабо он придавил. Впрочем, если вспомнить,
что заснули они на рассвете...
В спальню заглянула Катя - в элегантном костюме, с дневным макияжем.
- Доброе утро, - сказал Герман. - Куда ты собралась?
- В город. Ты в офис поедешь?
- Нет. Буду валяться в постели и ждать тебя.
- А в спортзал?
- Никаких спортзалов!
- Значит, весь день будешь дома?
- Ну да, - сказал Герман. - А что?
- Про...
