Юрий Никитин. Княжеский пир
страница №6
...оть и вырвалсяживым, даже шкуру не попортили, но слишком легко отпустили древляне... А
ведь поняли со своим колдовством, что он выполняет поручения ненавистного
им князя. Слишком уверены в коварстве Владимира. Ну, да это понятно, кого
ненавидят, того и подозревают во всем, но уверены еще, что для их врага
будет хуже, если их гость поедет дальше целым...
Ну, что князь замыслил убить, уже сказали, подумал он невесело.
Правда, баба-яга рекла, а бабам верить... С другой стороны, баба-яга не
совсем баба... Да и с чего ей врать? Ей в лесу все одно: я или князь. Но
насчет ножа их волхв попал пальцем в небо. Хоть и в самую середку. Нож у
меня таков, что и хлеб не разрежет... Правда, хлеба тоже нет.
— Ладно, — сказал себе наконец. — Род не выдаст, свинья не съест.
Авось, будет по-нашему. А на нет и суда нет. Надо жить, как набежит.
Дивно, но дальше дорога стала легче. Самой дороги не было, как и
раньше, но хоть между деревьями конь шел свободно, не продирался сквозь
завалы, засеки, не обходил огромные выворотни...
— Эх, — сказал он вдруг, — что ж это я... Они к войне готовятся!
Потому все завалы только с той стороны...
Повеселел, сообразив, что дальше лесом ехать легче, усмешливо подумал
даже, что хоть и княгиня, хоть и колдунья, а не сообразила, что Владимир
тоже не самый последний дурак на свете: не станет продираться напролом, а
пошлет в обход...
Правда, может быть, она как раз к этому и толкает? Чтобы пошел через
земли дрягвы, а те восстанут тоже...
К полудню сделал маленький привал, перекусил запасенной снедью, снова
ехал беспечный и беззаботный, ибо даже разбойники крутятся возле дорог, а
любому зверю он сам страшен, ибо человек и есть самый лютый зверь, даже
медведь, хозяин леса, опасливо уходит с дороги...
Конь вдруг настобурчил уши, вопросительно оглянулся, нерешительно
свернул с дорожки и вломился в кусты. Залешанин не стал спорить, ему тоже
почудились звуки, похожие на плач ребенка. Конь выбрался на полянку, и
Залешанин убрал ладонь с булавы. Впереди шагах в десяти сидел,
скорчившись, белоголовый мальчишка. Перед ним был продолговатый холмик
свежей земли, сверху лежала кобза.
Мальчишка приподнял голову лишь когда тень коня обрушилась как хищные
крылья сверху. На Залешанина взглянуло распухшее от плача детское лицо.
Мальчонка тут же снова уронил голову на скрещенные на коленях руки,
худенькие плечи затряслись от рыданий. Руки до плеч были в земле, а по
локти еще и в царапинах, засохшей крови.
Залешанин поежился, представив себе, какие у мальчишки ногти, если
уцелели. Явно же копал могилу голыми руками.
Он спрыгнул с коня, сел рядом:
— Добрый кобзарь был?
Мальчишка кивнул, всхлипывания сотрясали тощее тело так, что
дергался, почти подпрыгивал от рыданий. Залешанин положил на детскую
голову широкую ладонь, медленно перебирал шелковые волосы, такие нежные,
детские. Так его успокаивала мать, когда ревел из-за очередного
неслыханного детского горя.
Плечи мальчишки все еще дергались, но плач уже уходил из его
худенького тела. Залешанин выждал, когда всхлипы сошли на нет, погладил по
узкой спине:
— Он прожил хорошую жизнь... Песни пел, людей веселил, жить учил. И
умер по-мужски: в дороге.
— Ага, — прошептал мальчишка, он повернул к незнакомцу зареванное
лицо, — он так и хотел...
Над головой раздался дикий крик, Залешанин вздрогнул, рука упала на
рукоять исполинской палицы.
На вершине куста сидела... жар-птица! Изумительно яркая, слов таких
не найти, вся желто-зеленая, с красным хохолком на голове, пурпурными
перьями в хвосте, изумрудно зелеными на крыльях. И толстая, как сытый кот,
а клюв загнут так хищно, что и орел воззавидовал бы...
Он замер, мальчишка что-то сказал, Залешанин зашипел:
— Тихо!.. Не спугни жар-птицу!
Мальчишка сказал сквозь слезы:
— Какая это жар-птица? Это Петя.
— Что за Петя? — прошептал Залешанин, боясь шелохнуться, чтобы не
спугнуть диковинную чудо-птаху.
— Имя такое... В Царьграде пети — это, по ихнему, любимцы. Да не
жар-птица это... Там их как ворон, по всем деревьям гнезда вьют, на всех
мусорках сидят, роются...
Залешанин, раскрыв рот, слушал мальца, что видывал так много, а сам
поглядывал на дивную птаху, которая в дальних странах, оказывается, за
место ворон да галок.
— А как ты его поймаешь?
Мальчишка всхлипнул, вытер слезы:
— Зачем ловить... Петька, поди сюда!
Он вытянул руку. К изумлению Залешанина, птица в самом деле
вспорхнула, от взмаха дивных крыльев у него сердце екнуло от счастья, что
узрел такую дивную красоту, будет о чем рассказывать, а птаха сделала в
воздухе полукруг, но опустилась не на руку — мол, не ловчий сокол! — а
села на плечо мальчишки, что-то сердито застрекотала в ухо, требовательно
дергая горбатым клювом за розовую мочку.
— Ишь... — только и выговорил Залешанин, больше не нашелся, что
сказать, только смотрел как жар-птица, выговаривает мальцу, а на пришельца
подозрительно поглядывает то одним глазом, то другим.
Мальчишка сказал:
— Мне подарили еще в Киеве! Сама дочь одного боярина подарила.
Красивая! Очень красивая. И добрая. Меня тогда побили, я плакал, а она мне
дала леденцов, а когда я все еще плакал, то подарила эту птицу. Ее еще
ругали: мол, дорогой подарок оборвышу! А она отмахнулась.
Залешанин недоверчиво покачал головой:
Что-то я не видел, чтобы по Киеву такие раскрашенные вороны порхали.
Да и в лесах наших стаями не летают...
— Правда! Ей привезли из заморских стран. Из Багдада, страны чудес.
Я даже видел того купца, Рыломордом его дразнили...
Сердце Залешанина застучало чаще. Охрипшим голосом спросил:
— А где в Киеве?
— Ближе к Борическому взвозу, — ответил мальчишка после раздумий.
— Там красивый такой терем...
— У всех бояр терема богатые, — сказал Залешанин. — Какие его
приметы?
— Ну... богатые ворота...
— Понятно, дальше ворот не пустили. А скажи, глаза у той боярской
дочери серые?
Мальчишка кивнул:
— Да, серые... И лента в косе.
— Ленты тоже у всех, — сказал Залешанин, но сердце стучало все
возбужденнее. — Брови темные, а слева у виска родинка... Так?
Мальчишка кивнул, погладил птаху по голове, всхлипнул, вздохнул
глубоко-глубоко. На не детски серьезном личике снова проступило
озабоченное выражение. Он пытливо посмотрел на Залешанина.
— Возьми, — сказал он и протянул птаху Залешанину.
— Ты чего? — отпрянул Залешанин.
— Возьми, — повторил мальчишка просто. — Ты ж все равно отберешь.
— С чего ты взял?
— Вижу.
Залешанин ощутил, как волна жара прокатилась по телу, залила лицо, а
уши запылали как факелы. Мальчишка в самом деле угадал. Видать, поскитался
по дорогам, навидался людей всяких, разных.
— Да ладно, — сказал он, осердясь в самом деле, — с чего ты взял,
что я заберу только твою птаху? Я и тебя беру.
Мальчишка отшатнулся, в глазах мелькнул страх:
— Меня?
— Да. Негоже тебе здесь оставаться. А мой конь двух вынесет, а не то
что... одного с четвертинкой... В ближайшей веси найдем добрых людей.
Может даже совсем бездетных.
Мальчишка вперил в него взгляд полный такой горячей благодарности,
что от неловкости Залешанин ощутил, как покраснела даже спина. Не успел
подняться, как мальчишка поймал его коня, подвел, остановился справа,
держа повод, голубые серьезные глаза смотрели выжидательно.
Залешанин усмехнулся:
— Никак, знаешь ремесло отрока?
Легко поднялся в седло, протянул руку, но мальчишка едва коснулся его
пальцев, во мгновение ока оказался сзади на конском крупе.
— Я его в самом деле очень любил, — сказал он, словно оправдываясь.
— Он был добрый.
Залешанин стиснул зубы. Не очень-то мир добр к ребенку, если
обыкновенная доброта выглядит как нечто особое:
— Не убивайся за ним так. Он умер, как мечтают все мужчины, да не
всем удается: в дороге. Сейчас он из вирия смотрит на тебя. Говорит: не
плачь, ты же мужчина. Мужчины не плачут.
Мальчишка сопел за спиной, его потряхивало, но скоро приловчился,
покачивался в такт, а когда Залешанин начал расспрашивать о дорогах,
землях, людях, мальчишка отвечал сперва послушно, затем увлекся, сам
выбирал интересные случаи, серый голосок обрел краски, зазвенел, однажды
даже засмеялся, и Залешанин вздохнул с облегчением. Мальчишка живуч, а
если не давать ему постоянно вспоминать умершего кобзаря, то оклемается
быстро.
Диковинная птаха по имени Петька пробовала ехать, сидя у Залешанина
на плече, но быстро устала, перебралась в седельную суму, долго там
копошилась, устраивалась, бурчала, но заснула наконец крепко, по-мужски.
К вечеру, когда остановились на ночлег прямо в лесу, Залешанин уже не
столько жалел мальчишку, сколько завидовал. Такое повидать, в дальних
землях побывать, диковинные народы поглядеть! Что в сытом боярстве, ежели
только сиднем зад просиживать, добро копить? Дряхлый старик и сопливый
мальчонка показывали как должны жить мужчины!
Мальчишка умело развел костер, сказывался навык, вопросительно
взглянул на взрослого, Залешанин кивнул на седельную суму. Пока он
расседлал коня, напоил, мальчишка уже вытащил хлеб и мясо, разложил на
широких листьях, которые успел сполоснуть в ключевой воде, бережно
развернул узелок к солью.
— Готов ужин? — удивился Залешанин. — Быстрый ты.
Он опустил на землю птичье гнездо, где лежали пять некрупных яиц. От
костра веяло домашним теплом, мальчишка насадил на прутики ломти хлеба,
сырого мяса, поджаривал, в воздухе поплыли ароматные запахи. Поджаренный
хлеб весело хрустел на зубах, мясо покрылось быстро выступающими
капельками сока.
Из седельной сумы послышался раздраженный крик. Петька выбрался злой,
растрепанный, грозно щелкал клювом. Заорал диким голосом:
— Что с воза упало, того не вырубишь топором!
Залешанин от испуга выронил мясо в огонь. Выпученные глаза уставились
на диковинную птаху, а Петька перелетел, шумно хлопая крыльями и подняв
тучу пепла, на колено мальчишки.
— Враг у ворот! В бой!
Залешанин подхватился, а как палица оказалась в руке, не мог
вспомнить. Сказал попугаю, вздрагивая и оглядываясь:
— Простите, боярин... я думал, вы птица...
Мальчишка посмотрел на Залешанина удивленно и, ничуть не удивившись,
что птица говорит, сунул ей ломтик мяса. Петька брезгливо отвернулся,
тогда мальчишка со вздохом вытащил маленький узелок, высыпал на ладонь
горсточку зерен:
— Это последние, Петя...
Залешанин прошептал:
— Он... оно... разговаривает?
Мальчишка удивился:
— Конечно! Ты вот тоже умеешь. Хоть и не так хорошо, как он. Петя
даже древних мудрецов знает...
— Здесь вы там не найдете! — закричал Петька мощно. — Проснись --
трусы нашлись!!!
— Я этого древнего мудреца уже слышал, — обрадовался Залешанин. --
Он у князя на заднем дворе гридней гоняет. Никогда бы не подумал...
Петька нехотя клевал зерна, а когда Залешанин протянул ему ломтик
мяса, поглядел недоверчиво, потом перепрыгнул ему на руку, клюнул,
Залешанин едва успел разжать пальцы, и кус мяса исчез в дюжей глотке
удивительной птицы.
— А ты зерна, — укорил он мальчонку.
— А я думал, что они только их...
— Ага, вороны и то мясо долбят, а у этого погляди какой клюв
крючком!.. Молодец ты, Петя... Орел! Да куда до тебя какому-то паршивому
орлу.
Петя сожрал мясо, гордо выпятил грудь, быстро зверея от свежего мяса
с кровью. Глаза округлились, он потоптался на месте, озираясь исподлобья,
с кем бы подраться, не нашел, вздохнул, только конь и эти двое, но все
трое хоть и не птицы, но свои...
Костер весело рассыпал искры, воздух был теплый, день клонился к
закату. Над пламенем мелькали мошки, сгорали, уносясь искорками в небеса к
своим мошиным богам.
— У нас не всегда были даже сухари, — признался мальчишка. — Если
ночевали в лесу, то ели траву, папоротник, даже кору грызли...
— Но вы всегда были в дороге, — сказал Залешанин мечтательно.
— Поневоле, — трезво ответил мальчишка. — На одном месте наши
песни быстро бы приелись. А так я, не знаю... наверное, хотел бы жить на
одном месте.
Он умолк, начал прислушиваться. Залешанин вскочил и подбежал к коню.
В вечерней тиши ясно слышался далекий стук копыт. Кони неслись в их
сторону. Залешанин даже различил, что все они неподкованные, а значит --
степняки...
Ругаясь, он оглядывался в поисках палицы, а стук копыт прогремел
громче, чаще, из-за деревьев выметнулся белый конь с развивающейся гривой,
на спине его согнулась тонкая фигурка, длинные темные волосы трепало
ветром. Если бы не волосы, Залешанин принял бы всадника за мальчишку,
сейчас же только глупо хлопал глазами, ибо женщина, завидев его, подала
коня в сторону, Залешанин едва успел отпрыгнуть, когда белый конь пронесся
совсем рядом.
И тут из-за поворота выметнулось пятеро всадников. В малахаях, с
арканами в руках, они неслись с веселым гиканьем, наглые и уверенные.
Завидев Залешанина, двое тут же убрали арканы, в их руках мелькнули кривые
сабли.
Ругаясь, Залешанин подхватил палицу. Всадники налетели словно бы все
разом, он успел раскрутить палицу, заорал дико, приводя себя в ярость, без
нее удар слабоват, руки тряхнуло, но палицу удержал. Кони ржали, кто-то
кричал тонким голосом, Залешанин торопливо ударил еще и еще, огляделся
дико, палицу держал на головой.
На поляне бились искалеченные кони и люди. Два коня все же поднялись,
отбежали к стене деревьев, один волочил застрявшего ногой в стремени
хозяина, а еще два коня хрипели и брыкались, пытаясь подняться.
Искалеченные всадники лежали, разметав руки, один пополз, привстал на
колени, но тут же упал лицом вниз и застыл. Трава пламенела в красных
брызгах, словно здесь забили целое стадо скота.
Залешанин ошалело оглядывался. Сердце бешено колотилось, он все еще
не верил, что схватка кончилась. Мальчишка застыл с ножом в руке.
— Вот жизнь, — выдохнул Залешанин. — Ходи и всего боись. Вот так
ни за что, ни про что дадут меж ушей...
Мальчишка бегом бросился к поверженным. Залешанин сделал шаг в их
сторону, палицу не выпускал, как снова услышал стук копыт. Уже с другой
стороны.
Белый конь шатался от изнеможения, но женщина направляла его к
Залешанину. Не доезжая на полет стрелы, соскочила на землю, повела в
поводу. Залешанин рассматривал ее во все глаза.
Глава 18
Ей было не больше семнадцати весен, темноволосая, лицо смугловато, но
глаза удивительно синие, а лицо продолговатое, с не по-женски выдвинутым
подбородком, губы полные, как спелые вишни. Нос тоже тонкий, а у степняков
короткие и приплюснутые. Волосы на лбу перехвачены золотым обручем, глаза
внимательные, дерзкие и насмешливые. Во что-то одета, но Залешанин, к
одежде невнимательный, как все мужчины, ошалело видел только синие глаза,
такие глаза. По телу прошла легкая дрожь, сердце пискнуло и пошло стучать
еще чаще, а пальцы то стискивались на рукояти палицы так, что выдавливали
сок, то, наконец, разжались, и палица выпала ему на ногу.
Залешанин невольно выругался, а девушка улыбнулась. Зубы ее блеснули
как два ряда жемчуга, улыбка так озарила ее лицо, что Залешанин нервно
сглотнул. Откуда такая красота в дикой степи?
— Ты победил пятерых, — сказала она с удивлением. — Кто ты,
богатырь? Я должна была слышать твое имя.
— Вряд ли, — пробормотал Залешанин. Подумал, что если и слышали о
нем, то за такую славу в лесу вздернут, а в степи размечут конями. — Я не
гонюсь за славой.
— Но все же...
— Кто ты? — перебил он. — Почему одна?
Она беззаботно пожала плечами:
— Не так уж и одна. Вон там, в той стороне, наши шатры... Я — дочь
кагана Синего Орла.
— Младшая?
— Единственная, — ответила она гордо.
От поляны донесся стон. Мальчишка разогнулся, в руке был нож, с
лезвия стекала кровь. Лицо было хмурое. Перехватив их взгляды, сказал
печально и с упреком:
— Ты одному коню ноги перебил, а другому — грудь проломил. Пришлось
дорезать, чтобы не мучились.
Залешанин сказал торопливо:
— Спасибо. Ты настоящий мужчина! Не надо коней мучить. А те... с
арканами?
Мальчишка равнодушно отмахнулся:
— Тех я дорезал сразу.
Залешанин повернулся к дочери кагана, виновато развел руками:
— Прости, я не спросил их, кто они, откуда.
— Зачем? — удивилась она. — Я знаю. Это люди моего жениха Белое
Перо. Свадьба назначена через неделю, а он пытался завлечь меня раньше...
Эти должны были выследить меня на охоте, оттеснить в его земли. Кстати, им
это удалось, мы в землях моего жениха...
Залешанин ощутил себя на зыбком качающемся мостку:
— И... что теперь?
Она отмахнулась:
— А, ничего... Тебя размечут конями. Это были его лучшие люди, он
ими дорожил. Зато его хитрости не удались! Я пройду обряд венчания
девственницей.
Залешанин смотрел тупо, чувствуя, как любовные игры этих степняков
уже заколачивают последний гвоздь в крышку его гроба. В сторонке мальчишка
вытер лезвие ножа, чтобы не испачкать хлеб, деловито шарил в одежде
убитых. Маленький звереныш знал, что человека дорезать еще легче, чем коня
или козу.
Дочь кагана села рядом, с пренебрежением оглядела их скудный ужин, но
когда мальчишка протянул ей ломтик зажаренного хлебца, с удовольствием
вонзила острые зубки. Залешанин слышал сочный хруст, а ноги подергивались,
будто их уже привязывали к диким коням, что потащат в разные стороны.
Девушка взглянула на него снизу вверх. Глаза смеялись:
— Я отбила тебе охоту поесть?
— Еще как, — признался он.
Мальчишка подал ему прутик с хлебом и мясом. Залешанин сделал вид,
что занят едой, но взгляд каганьей дочери чувствовал, как будто в бок
тыкали острой иголкой. Слышал, как она фыркнула, не поверила. Избалована,
зараза. Ишь, дочь кагана! Да еще единственная...
— Что за племя? — поинтересовался он. — Печенеги или торки?
Она фыркнула громче:
— Что эти жалкие народы?.. Я из племени великих потрясателей
вселенной — античей!
Он пробормотал:
— О печенегах слышал, о берендеях, торках, черных клобуках... Даже о
каких-то ромеях, хоть и не видел пока... Видать, та вселенная, которую вы
трясли, не больше одеяла?
Она вскочила, глаза метнули молнию. Залешанин мирно хрустел
поджаренным хлебцем. Капли мясного сока запеклись коричневыми каплями,
желудок подпрыгивал как пес, на лету хватая падающие крохи.
Мальчишка едва слышно хихикнул. Дочь кагана смерила его свирепым
взглядом, но удержала себя в узде, ела молча. Возможно, вспомнила, что
сидит рядом с таинственным богатырем, что скрывает свое имя. Вдруг даже
сыном какого-нибудь кагана.
— Мое племя, — сказала она с холодной надменностью, — ведет начало
из тьмы веков... Из нашего племени выплескивались разные племена, дававшие
начало великим народам. К примеру, когда-то этими землями владели гунны,
тоже одно из наших племен. Великий Аттила был античем, как и... впрочем,
если ты знаешь только своего коня и свое странное оружие, откуда тебе
знать деяния великих предков?.. Кстати, почему у тебя не благородный меч,
а палица простолюдина?.. А, понимаю... Прикидываешься простым, чтобы потом
посмеяться над доверчивыми, что не могут понять, как же простой мужик
сумеет совершить подвиги... Я слышала о таких батырах. Ты батыр, да?
Залешанин раскрыл рот, не зная, что ответить, как вдруг над головами
раздался жуткий скрипучий крик:
— Батыр, да!.. Батыр!.. Там все батыри!.. Хоть забор подпирай!..
Батыр на батыре!!!
Петька раскачивался на ветке, перевешивал то зад, то не в меру
тяжелый клюв. Дочь кагана отшатнулась в испуге и удивлении. Ее красивые
глаза полезли на лоб Оглянулась непонимающе на Залешанина, снова перевела
восторженный взор на птицу:
— Какой удивительный!.. Это с вами?
— Это с нами, — согласился Залешанин. — А что?
— Какое чудо! Откуда?
— Да так, — ответил Залешанин неопределенно. — Живут себе как
воробьи. На всех деревьях галдят. В мусорных кучах гребутся... С древними
мудрецами... вот как с тобой...
В ее глазах были недоверие и восторг. Красные отблески огня плясали
на юном лице, глаза оставались в тени, выглядели пугающе загадочными. За
спиной сгустилась ночь, а над головой звездные россыпи становились ярче,
наливались острой силой. Мальчишка клевал носом, вздрагивал, виновато
улыбался. Пора на ночь, понял Залешанин. Только как этой... Ночи хоть
короткие, но холодные. Под одним плащом не больно укроешься.
Он подбросил в костер хвороста, взметнувшееся пламя с усилием
отодвинуло плотную тьму еще на шажок. Девушка следила за ним смеющимися
глазами. Улыбка на детском личике была по-женски понимающей. Залешанин,
чувствуя себя глупо, отыскал в седельном мешке плащ, что на случай
непогоды, вернулся:
— Эй, Зяблик!.. Ложись, укрою.
Мальчишка вздрогнул, просыпаясь, возразил сонно:
— С нами женщина. Ей отдай...
— Она такая же женщина, как ты мужчина, — возразил Залешанин. --
Вдвоем укроетесь. Мелкие вы какие-то... Ты понятно, но, видать, и античи
голодают...
Ночь он сидел у костра, кому-то ж надо бдить, подбрасывал хворост на
догорающие угли. Над головой выгнулось необъятное небо, звезды высыпали
все до единой, толпились поглядеть на дурня, да не простого, а из сарая.
Совсем близко провыл волк, Залешанин на всякий случай швырнул в огонь
хвороста больше, за спиной послышался шорох убегающего зверя. Ночные твари
спешат, рыщут, летние ночи коротки...
Он с неудовольствием косился на бледную полоску рассвета. Не так уж и
коротки. Можно бы и побыстрее. А то раньше только ляжешь, как проклятый
петух орет во всю луженую глотку...
Он вздохнул, глаза в который раз помимо воли повернулись в ту
сторону, где под плащом скорчились дочь кагана и мальчишка. И не боится,
мелькнула мысль. Я же вор! А на ней злата больше, чем на попе Иване.
Она зевнула, сладко потянулась, как котенок выгибая спину, отчего ее
крупная грудь едва не прорвала тонкую ткань, искоса взглянула на
Залешанина. Вид у нее был не выспавшийся, чуточку разочарованный, будто
всю ночь дежурила на казачьей заставе, ожидая нападения, а враг... ну,
пусть не враг, а супротивник, не явился. Залешанин поспешно отвел взгляд.
Она слегка улыбнулась, в глазах было странное выражение:
— Какой ты... благородный!
— Я? — удивился Залешанин.
— Ну да. Даже не попытался... ну, с этими вашими мужскими
штучками...
— Штучками? — не понял он.
— Штучкой, — поправилась она. — Я, конечно же, отбивалась бы,
пригрозила бы, может быть, даже царапалась бы... хотя нет, это слишком, но
потом все же... Однако ты явил благородство, о котором поют менджнуны, но
так редко встречается в жизни!
— Ага, — согласился Залешанин. Он звучно высморкался, попеременно
зажимая большим пальцем то правую ноздрю, то левую, вытер рукавом нос.
Чего-чего, а благородства на нем, как на шелудивом вшей. — Зяблик, что у
тебя есть перекусить?
Мальчишка встрепенулся сонно:
— Да все то же. Хлеба малость, мяса остатки...
— Живем, — обрадовался Залешанин. — Давай, дочь кагана, уплетай за
обе щеки! Дома, наверное, лопаешь только сало с медом?
— Мы сало не едим, — огрызнулась она.
— Бедные, значит, — понял он. — Да, это не гунны... Даже не
печенеги! У тех сало есть почти всегда. Такие кабаны ходят... Морды — во!
Она к мясу и остаткам хлеба не притронулась, Залешанин и Зяблик
проглотили с такой скоростью, что рядом оплошал бы и окунь, хватающий
хитрого червяка, Зяблик собрал крошки на листок и ссыпал в рот:
— Хлеб беречь надо.
— Надо, — согласился Залешанин. Он поднялся. — Пора в дорогу.
— Я оседлаю, — подхватился Зяблик.
— Собирай мешок, — распорядился Залешанин.
Дочь кагана надменно наблюдала, как он споро взнуздал и оседлал коня,
потом на ее лице проступило слабое удивление, а когда он вспрыгнул в
седло, вовсе сменилось беспокойством:
— Ты... что?
— Еду, — ответил Залешанин бодро. — Делы, делы...
Она оглянулась в сторону своего коня, тот мирно пасся на краю поляны.
Никто его и не подумал седлать, готовить в дорогу.
— Делы? — переспросила она. — Ты что, не понимаешь, что я...
просто должна поехать с тобой!
Он удивился тоже:
— С какой стати?
Она в затруднении развела руками:
— Не знаю... Но так всегда делается. Да и как же ты один?
Он кивнул на мальчишку:
— Я не один.
Она оглянулась, в ее глазах наряду с легким отвращением промелькнуло
понимание:
— А... ты, наверное, грек?.. Хотя это не обязательно, эллинов
перебили, но их гадкие привычки выжили...
— Не до нашего же села, — возразил он. — Тоже мне, культура! Хотя
слыхивал, как-то ехал грек через нашу реку... Сейчас его раки едят. Нет, я
не настолько грамотный. Бывай, прынцесса! Что-то пыль клубится... Э, да
тебя уже ищут! Надеюсь, твой батя, а не жених...
Он хлестнул коня, спеша убраться. Хоть княжьи, хоть каганьи гридни
сперва накостыляют, потом начнут спрашивать: чего здесь оказался и что с
княжной, то бишь, дочерью кагана, сотворил, что замызганная, будто таскал
ее через печную трубу взад-вперед. И замучаю на всякий случай, чтоб уж
сомнений не было...
Верст пять неслись, будто у коня полыхал хвост. Когда начал хрипеть и
шататься, Залешанин чуть придержал, опасливо оглянулся. Мальчишка сказал
настороженно:
— Вроде бы никого.
— Кто там был? Рассмотрел?
— К ней подъехало с десяток... Сперва хотели гнаться за нами, потом
вернулись.
— Она вернула, — предположил Залешанин.
Мальчишка хихикнул ему в спину, спросил:
— А чего ты так... несся?.. Она добрая, хотя и старается быть злой.
Залешанин покачал головой:
— Ты еще мал, тебе надо учиться жизни. Правило первое: встретив
настоящую женщину... а это как раз такая, должен вскочить на коня и
улепетывать во все лопатки.
— Правда?
— Мы ж еще целы?
Мальчишка впал в глубокую задумчивость.
Дорогу Залешанин выбирал вдоль реки, а люди, как известно, селятся
всегда на берегах рек. Дважды проезжали крохотные веси, но так и не
присмотрел семьи, где бы оставил мальчонку. Честно говоря, начал было уже
тяготиться, все-таки ребенок есть ребенок, это не Петька, что почти все
время спит в мешке, но в третьей веси, где тоже оставить было некому,
указали в сторону леса:
— Вон там колдун живет... Приходил давеча, подыскивал мальчонку в
помощь.
Залешанин опустил ладонь на головку мальчишки. Тот вздрогнул:
— К колдуну? Я боюсь.
— Не трусь, — сказал Залешанин. — Если что не так, разве я тебя
ему оставлю?.. Я лучше сам сожру.
Он страшно пощелкал зубами, но мальчишка даже не улыбнулся. Не
по-детски серьезными глазами смотрел на приближающуюся хатку, нижние венцы
вдавились в землю, зато на крыше настоящая труба. Единственное окошко
слепо смотрит в их сторону мутной пленкой бычьего пузыря. Вокруг стен
трава вытоптана, но дальше растет вольно, пышно, коню до брюха, земли не
видать за широкими мясистыми листьями.
— Есть кто-нибудь? — крикнул Залешанин издали.
— Не услышит, — сказал мальчишка угрюмо.
— Знаю, но на всякий случай. А то зашибет с перепугу. Скажет,
подкрадываемся.
— Какой же он колдун, если не поймет...
На крыльцо вышел старик. Белая борода до колен, согнутый, в руке
длинная клюка. Приложив ладонь козырьком к глазам, подслеповато
всматривался в медленно приближающегося всадника. Залешанин ехал против
солнца, пусть старик рассмотрит как следует, но сердце тревожно
трепыхалось как овечий хвост при виде волка. Как все люди, колдунов боялся
и не любил. Каждый больше любит тех, кто дурнее тебя, а всякий, кто больше
знает и умеет, как бы обретает власть над тобой или может обрести... Если
такого человека нельзя удавить сразу, то от таких стараются держаться
подальше. Недаром колдуны и ведьмы живут вдали от людей. По крайней мере
здесь не досаждают попреками за скисшее молоко, внезапно захворавшую
корову, бесплодную жену...
Залешанин заорал, стараясь держать голос веселым и беспечным:
— Дедушка!.. Доброго тебе здравия!
Старик молчал, но Залешанину почудилось слабое приглашение. Он послал
коня к избушке, мальчишка ерзал, выглядывал то справа, то слева. Старик не
отнимал руку ото лба, Залешанин рассмотрел коричневое сморщенное лицо,
глубокие морщины. Глаза выцвели от старости настолько, что стали почти
белыми.
— Доброго здравия, — повторил Залешанин. Он остановился у крыльца.
— Позволишь побыть, пока напою коня и напьюсь сам?
Старик медленно опустил руку. Лицо его, выйдя из тени, стало совсем
безобразным от старости, но глаза, напротив, казались острыми, как у
хищной птицы. Почти бесцветные губы зашевелились:
— Позволю. Слезай, отдохни. И мальчонка пусть отдохнет.
Холодок пробежал по спине Залешанина, но не исчез, а захолодил кровь.
Зубы старика были белые и острые, совсем не стершиеся, а клыки выдавались
длинные, как у волка. Не брат ли той бабки, подумал в испуге, которая
баба-яга...
— Спасибо, дедушка, — сказал Залешанин дрожащим голосом.
Кляня себя за дурость, но отступать поздно, догонит и сожрет вместе с
конем, он поспешно слез, расседлал, конь тут же отбежал от избушки на
другую сторону поляны. Старик сказал скрипуче:
— Вода в ручье студеная, зубы ломит!.. Но если хошь кваску, то
идемте в дом.
Залешанин выждал, пока старик сам кое-как развернулся, вдвинулся в
темный провал сеней, кивнул мальчишке:
— Пойдем? Попробуем, что у него за квас.
— Наверное, из лягушек и летучих мышей, — сказал мальчишка шепотом.
— Ну, это ерунда, — заявил Залешанин беспечно. — Я сто раз
пробовал!
— Правда? — спросил мальчишка с испугом.
— И ел и пил, — успокоил Залешанин. — Посмотрим, что у этого...
На самом же деле передернуло, вспомнил как пил и даже ел у бабы яги,
с трудом заставил ноги двигаться, одолевая три скрипучие ступеньки. В
сенях, а затем и в единственной комнате, был полумрак, но глаза быстро
привыкли. Он даже ощутил облегчение, мягкий свет, проникая через пленку,
не слепил глаза, даже леденящий страх вроде бы начал таять. Запах стоит
сильный, горьковатый, на всех стенах пучки трав, мешочки с чагой,
просвечивает сквозь истертое полотно, связки корней...
Треть комнаты занимала печь, настоящая, широкая. Труба уходила в
крышу, на печи просторная лежанка, посреди комнаты широкий стол,
единственная лавка. В углу кадка, накрытая деревянной крышкой.
Старик тяжело опустился на лавку:
— Старею... Возьмите сами ковшик... вон на стене. В кадке квас, а
ежели оголодали, то в печи есть малость... Двум таким богатырям вроде б на
один зуб, но все же лучше, чем ничего.
Залешанин сказал торопливо:
— Что ты, дедушка! Нам только водицы хлебнуть, а передохнуть и в
лесу могем..
Старик сказал беззлобно:
— Да не трясись ты. Что у бобров всю жизнь зубы растут, ничего, а от
моего рта глаз отвести не можешь.
Глава 19
Пристыженный Залешанин бросился к печи, захлопотал с ухватом,
заслонка открылась нехотя, там чугунный горшок, сразу пахнуло разваренной
гречневой кашей, теплым маслом, жареной птицей. У Залешанина, мелькнула
сердитая и опасливая мысль. Тоже мне бобер! Бобры глотки людям не рвут. А
с такими зубищами... Да и каша гречневая откуда, ежели в лесу? И гусь вон
в глубине жарится, как раз доспел, пузырьки жира еще кипят на коричневой
корочке... Что они с бабой-ягой сговорились, что ли. Или лесные колдуны
другого не умеют?
Он сглотнул слюну, в животе взвыло. Похоже, готов съесть не только
гуся, но целого вола. Руки его напряглись, чувствуя, как ухват зацепил
рогами чугунок, запах стал сшибающим с ног. Попятился, страшась выронить,
старик убьет на месте, а то и загрызет, пусть другим голову морочит про
бобров, наткнулся спиной на стол, тесно, повернулся и с крайней
осторожностью опустил чугунок на середину стола.
Старик указал замершему мальчишке на полочку с посудой. Тот послушно
расставил на столе три деревянные миски, положил ложки, больше похожие на
половники. Залешанин не успел заметить, откуда в руке старика появился
длинный нож, когда он вытащил и гуся, исходящего сладким соком на широком
деревянном блюде, старик умело разделил гуся на две половины, а себе
обрезал крылышко.
— Не в коня корм, — сказал он будто нехотя. — А вы угощайтесь,
гости мои. Насыщайтесь...
Сожрет, так сожрет, мелькнуло в голове Залешанина. Если сожрет, то
пусть уж сытого. Ишь, бобер! Ему не птичье крылышко грызть, а берцовые
кости быков... Может по ночам перекидывается кем, бегает по лесу, зверюшек
ловит и загрызывает...
А пальцы уже срывали хрустящую корочку, та ломалась как тонкие
льдинки, сладкий сок обжигал пальцы и язык, в тело сразу вливалась сила,
усталость испарялась как дымок, он готов был подпрыгнуть, прошибая головой
низкий потолок, а зубы спешно перемалывали сочное мясо, вгрызались в новые
ломти пахучего, налитого янтарным соком.
Мальчишка ел степенно как маленький старичок, но тоже повеселел,
глазенки заблестели. Старик запил квасом, дряблые щеки опустились, он
словно задремал за столом. Брови торчали густые, кустистые, волосы как у
ежа иголки. Залешанин догрыз последнюю кость, высосал сладкий мозг
изнутри, повеселел. Ладно, баба-яга не сожрала. Авось, и этот не сожрет.
Вон сколько еды! Правда, человечина все-таки мясо самое вкусное...
— От дела лытаете, — спросил старик, пробуждаясь — аль судьбу
пытаете?
— Ни то, ни другое, — ответил Залешанин. — Я еду по делу в
Царьград, а мальчонку встретил в лесу. У него кобзарь помер! Кормились
песнями.
Старик хмыкнул:
— Ты на кобзаря не больно похож. Если и запоешь, то... Мальчонку
тоже в Царьград?
— Куда в такую дорогу! Я сам не знаю, выдюжу ли. Ты не гляди, что я
здоровый, как твоя хата, я слабый... Встречу где добрых людей, пристрою.
Но пока все либо бедные... либо совсем бедные.
Старик внимательно посмотрел на мальчишку. Внезапно улыбнулся:
— Как жаль, что вы едете так далеко... А мне одному уже тяжко. И
травы собирать, и зверей лечить...
— Зверей? — не понял Залешанин. — Зверей?.. Которые в лесу?
— Их, — кивнул старик. — А что?.. Не людей же. Людей лечить — зря
травы переводить. Только вылечишь, а его кто-нибудь тут же убьет, или он
кого-то, а его тут же повесят или на кол посадят... Сколько сил потратишь,
чтобы поднять со смертного ложа, тут бы жить да жить, а он сразу в сечу,
кровь, кишки наружу, голова прочь... Нет, звери благодарнее. Я зверей
люблю больше.
Говорил он просто, глаза чистые, честные, но у Залешанина волосы
стали дыбом от такой простоты и честности. Мальчишка же, напротив, впервые
улыбнулся. Из детской груди вырвался глубокий вздох, словно доселе давил в
себе дыхание.
— Ну, — сказал Залешанин в замешательстве, — зверей, конечно,
любить надо... Чем больше их любишь, тем они вкуснее. Просто мое
ремесло... гм... мешает заняться волхованием или, скажем, мореходством.
— Знаю я твое ремесло, — ответил старик просто.
Что за старик, мелькнуло в голове. Бабка сразу разгадала, этот... Или
они у одного колдуна в учениках ходили? Невольно поежился, чувствовал, что
старик в самом деле знает. И потому, что старики многое понимают по
жизненному опыту, и потому, что умеет вынимать горшки с гречневой кашей из
печи. И жареных гусей. Он сам вынимал первый горшок, мог поклясться святым
огнем, что второго там не было. А человек, который может обеспечить себя
жареным гусем, тем более может видеть дальше других.
— Да ладно, — пробормотал он, — жить-то надо.
— Ты не просто жил... Ладно, что былое ворошить. Передо мною неча
личины одевать. Я скоро уйду... совсем уйду с этой земли. Передо мной
можно не хорониться... Ты меня уже не узришь. А за то, что помог сироте, я
хочу для тебя что-то сделать...
Залешанин отмахнулся:
— Да что ты, дедушка!.. Отдыхай. Мужчина должен сам отвечать за
себя.
— Но я не собираюсь тебе утирать нос, — прошептал старик, — я
просто покажу тебе мое зеркало.
Он бросил в котел размолотую кору старого дуба, пучок трав, помешал,
снял с огня. Залешанин терпеливо ждал, когда вода перестанет исходить
паром. Волхв кивнул, отошел и сел на лавку.
— Зеркало?
— Ну, в колодец смотришься?
Залешанин с недоверием наклонился над водой. Пар поднимался уже едва
заметный, темная вода слегка вздрагивала, там двигались блики, чья-то
страшная рожа перекашивалась, строила гримасы, он не сразу сообразил, что
это он сам, глаза вытаращены как у рака, брови вздернуты, рот глупо
распахнут...
Отодвинуться не успел, своя же рожа показалась изможденнее, чем он
чувствовал себя на самом деле, а затем среди лба проступило светлое пятно,
там задвигались тени, он начал заинтересованно всматриваться, увидел
степь, себя, скачущего рядом с рослым витязем, под обоими могучие жеребцы,
Залешанин на белом как снег коне, а витязь, на черном, как деготь, звере с
роскошной гривой и длинным хвостом. Над головой выгибается звездный шатер,
но вдали на фоне кроваво-красного заката уже виднеются стены Киева...
Затем изображение смазалось, проступили чертоги княжеского терема.
Мелькнуло лицо Владимира, пестрые одеяния бояр, женские лица, Залешанин
увидел себя, вот передает щит князю, повернулся уходить, лицо Владимира
исказилось, в его руке мелькнул длинный узкий нож...
Здесь, в хижине волхва, Залешанин дернулся и свел лопатки вместе,
когда там, в далеком Киеве, призрачный князь вогнал узкое лезвие по самую
рукоять ему в спину, пронзив сердце. Отшатнулся, расширенными глазами
смотрел на котел. Пар уже не поднимался, и светлое пятно на темной
маслянистой поверхности быстро таяло.
— Что за мара? — спросил он чужим голосом. — Наваждение?
— Если бы, — ответил волхв, — но это правда.
— Ты показал... что случится?
Волхв ухмыльнулся:
— Но это не звезды, понял?
Залешанин нахмурился:
— Звезды при чем?
— Что скажут звезды, то нерушимо. То произойдет, хочешь того или
нет, будешь стараться избежать судьбы или пойдешь навстречу. От судьбы,
которую предрекают звезды, не уйдешь. Там один путь, ибо звезды недвижимы!
А вода в чаре изменчива... Можно... может быть, что-то успеть поменять.
Залешанин, охваченный горем, сидел как оглушенный ударом дубины.
Голос волхва журчал, вроде бы успокаивал. Наконец Залешанин буркнул:
— Поменять что?
— Ну, успеть ударить первым.
Залешанин внезапно в ярости ударил кулаком по столу:
— Но ведь он дал клятву! Как он мог?
Волхв усмехнулся уголком рта:
— Наш великий князь не родился ни великим, ни князем... Он был
рабом, был викингом, был наемником в Царьграде, где и научился ромейской
подлости, хитрости, коварству... Правда, слова он не нарушит! Но зато
может дать таким образом, что потом зарежет при всех и скажет, что ты сам
попросил и даже слово взял... Как он тебе сказал?
Перед глазами встало как наяву озабоченное лицо князя. Брови
сдвинуты, глаза спрятались под нависшими надбровными дугами. Но теперь
внезапно вспомнил, как остро кольнул взгляд и тут же ушел обратно, словно
захватил пленника.
— Сказал он просто, — ответил медленно, вслушиваясь в каждое слово,
сказанное великим князем. — Когда вернусь, отдаст дочь боярина, вольную в
зубы и прощение за разбои. Какой тут подвох? Разве что просто плюнуть на
свое слово...
Старик молчал, Залешанин чувствовал, что хитрость великого князя,
если волхв не ошибся со своей деревенской волшбой, не по зубам лесному
жителю.
— Не знаю, — признался волхв наконец. — Может, и нет никакой
хитрости... Не до того ему было, чтобы что-то хитрое плести супротив
простого смерда. Да ты не радуйся, не радуйся! Он ж не сказал, что с тобой
будет на другой день... Или же еще проще! Объявит вольную и прощение за
разбои, а когда ты, довольный, как кабан, повернешься уходить, всадит в
спину кинжал. Слово сдержал! А что потом, дело другое.
Залешанин вздохнул, тяжело поднялся:
— Спасибо. За гуся, за ласковое слово... Но я дал слово. Я привезу
князю этот чертов щит.
— Смотри, — предостерег старик. — Твоя голова на кону.
— Моя. Но все равно поеду.
Он кивнул мальчишке, пора идти, тот вскочил, сделал шаг, помялся,
вдруг повернулся к старику:
— Ты в самом деле хочешь, чтобы я остался?
Старик медленно наклонил голову:
— Я мог бы научить тебя многому. Жаль, если все уйдет со мной... а
ветры и дожди разрушат избу, а звери изроют норами.
— Я, — сказал мальчишка нерешительно, но детский голосок постепенно
креп, — останусь... потому что тебе... как и деду Панасу, нужна помощь.
Залешанин с удивлением качал головой. Мальчишка, который страшился
колдуна до поросячьего визга, сам напрашивается в помощники? Хотя дед,
если присмотреться, не так и страшен. Может быть, в самом деле только
бобер.
— Ты уверен? — спросил он все еще с сомнением. — Может быть, из
тебя получился бы герой! Ездил бы по дорогам, бил встречных по голове.
Старик чему-то хмыкнул, глаза блеснули весело, но переубеждать не
стал, заметил только назидательно:
— Для подвигов надо иметь сложение, а у него везде... вычитание.
— Кости есть, — возразил Залешанин, — а мясо нарастет.
— Гм, жаль. У мальчонки умные глаза. Может быть лучше будет не
героем... а умным?
Мальчишка поворачивал голову то к одному, то к другому. Наконец
сказал серьезно:
— Я останусь.
— Здесь лес, — предостерег Залешанин. — Я даже не знаю... Правда,
если обучить ставить в печь пустые горшки, а вытаскивать полные...
Старик скупо улыбнулся:
— У мальчишки доброе сердце. И чистое. Он научится многому. И
быстро.
Залешанин поклонился:
— Спасибо. За все спасибо.
— И тебе... но помни о грядущем дне.
Плечи Залешанина передернулись. Кивнул, не в силах выдавить слово из
перехваченного внезапным страхом горла, попятился, пихнул задом дверь и
вышел на яркий солнечный свет.
Конь щипал траву уже почти под самыми стенами, словно подслушивал или
заглядывал в окна в надежде, что старик загрызет его хозяина и не надо
будет никуда уходить с этой поляны.
— Размечтался, — буркнул Залешанин.
Конь печально вздохнул, а хозяин набросил ему на спину потничек,
тяжелое седло, затянул ремни, конь на всякий случай надул брюхо, но
Залешанин так же привычно двинул кулаком, и конь послушно выпустил воздух.
Не прошло и не очень-то старался. А прошло бы — скакал бы легче, дышал
вольнее, а что седло сползло бы набок, а всадник на скаку сверзился бы, то
это его забота. Каждый за себя, не зевай...
Старик вышел на крыльцо, снова приложил ладонь козырьком к глазам.
Залешанин вспрыгнул в седло, уже оттуда спросил:
— А по звездам мою судьбу не видно? Чтоб уж наверняка?
— Рылом не вышел, — буркнул старый волхв.
— Чего так, дедушка?
— Дорасти сперва. Пока что звездам рановато замечать такую малость.
Залешанин повернул коня, вскинул руку в прощании. На крыльцо внезапно
выскочил мальчишка. Он тоже помахал обеими руками, вдруг скрылся в темном
проеме. Залешанин пустил коня шагом, когда сзади нагнало звонкое шлепанье
босых ног.
Мальчишка держал обеими руками Петьку:
— Возьми! Ты забыл.
Залешанин с удивлением посмотрел на птаху:
— Это ты мне?
— Я ж тебе подарил, — напомнил мальчишка. — Забыл?
— Ну, — промямлил Залешанин, это был не столько подарок, сколько...
— Мне показалось, что ему будет лучше с вами.
— Не знаю, — ответил мальчишка серьезно, — но нас остается двое, а
ты — один. А одному плохо, знаю... Когда вернешься, когда будет много
людей, подаришь...
Залешанин с сомнением посмотрел на нахохленную птаху. Петька
переступил с лапы на лапу, каркнул скрипуче:
— Вперед!.. На ны!.. Князю слава, вам — хвост собачий!
Залешанин засмеялся:
— Поехали, Петька. Мы с тобой еще подружимся.
Глава 20
Он чувствовал себя порой князем, порой круглым дураком. И все потому,
что на плече теперь сидел, крепко вцепившись когтями в плотную кожу
душегрейки, этот диковинный зверь в перьях. Князем, потому что у него
такая птаха, все-таки Жар-птица, с какой стороны не погляди. Немножко
чувствовал себя удалым сокольничим, ибо у птахи такой хищный клюв, что у
орла помельче. Пожалуй, орла заклюет, ежели встретятся в небе... Ну, а
дураком ощущал себя опять же потому, что едет через дикие места, тут даже
зайцы не такие, а везет птаху, которой место в золотой клетке, где она
должна жрать золотые орехи с алмазными ядрышками!
На привалах Петька просыпался, летал над поляной, плескался в ручье,
сам находил себе ягоды и орехи, как будто простая простолюдная птица, а
если не находил, бесцеремонно клевал из руки Залешанина ржаной хлеб, сыр,
вареное мясо.
Странно, дорога перестала казаться такой безлюдной, опасной,
враждебной. И все потому, что Петька, как оказывается, прожил сто или даже
больше лет, говорил на разных языках, по-славянски умел долго и
непристойно ругаться, по-росски тоже знал пару лихих слов, Залешанин ломал
голову, от кого же услышал, не от самой же Тернинки, его младшей
сестренки, которую не видел с той поры, как поджег терем и убежал из
дома...
Правда, Петька был слаб умом, все-таки птица, хоть и стар как волхв,
потому рассказы путал, перевирал, пока Залешанин не заподозрил, что чудо в
перьях всю жизнь просидело в тесной клетке, а свои россказни просто
придумывает. Хотя такую удивительную птицу надо уважать еще пуще:
сказитель, кобзарь! Явно от деда наслушался. Тот пел и рассказывал одно и
то же, люди-то разные, вот и запомнил пернатый до последнего слова...
Залешанин на обед чаще всего находил гнездо с птичьими яйцами, пару
раз забил зайцев, удачно швырнув мелкие камешки. Однажды подшиб косулю,
запустив в кусты исполинской палицей. Петька мясо ел с неохотой, хоть и
нос крючком, зато ягодами напузыривался так, что не мог держаться на
плече, и Залешанин сажал его в седельный мешок. Петька там охотно спал,
даже орал, чтобы Залешанин закрывал мешок плотнее: дует.
Прошло несколько суток, прежде чем он впервые увидел вдали облачко
пыли. Похоже, едет всадник, дорога его, судя по форме пылевого облачка,
ведет на север. Степь бескрайняя, разъедутся так, что и не углядят друг
друга, потому Залешанин поспешно повернул коня, пустил наперехват. Похоже,
всадник из тех краев, куда едет он сам, обменяться бы новостями...
Облачко сдвинулось ближе быстрее, чем ожидал, и Залешанин радостно
заелозил в седле. Незнакомец тоже соскучился ехать в одиночестве!
Вскоре сквозь желтую пыль начало поблескивать, явно доспехи. Значит,
едет вооруженный, что и не диво, кто ж сунется в ничейную степь без
острого меча и крепкого щита?
Всадник вынырнул из пылевого облака высокий, на огромном коне, что
несся во всю прыть, будто Залешанин пытался скрыться. В богатом доспехе,
настолько богатом, что Залешанин рот открыл от удивления и восторга.
Затейливый шлем с гребнем, где торчат диковинные перья, вместо заборола --
настоящая личина, сквозь которую блещут глаза, по бокам вперед выдвигаются
две булатные пластины, закрывая щеки. Сзади и с боков на плечи падает
кольчужная сетка. За спиной трепещет по ветру алый плащ, сам витязь в
булатном доспехе поверх кольчуги, сапоги красные, будто всю ночь бродил по
спелой землянике...
— Кто таков? — грянул он мощно, конь Залешанина испуганно дернулся,
запрядал ушами. — Что за невежда смеет ездить по степи?
Залешанин поклонился, сидя на лошади:
— Исполать тебе, доблестный витязь... Я зрю, ты из княжеского или
боярского рода, вон у тебя какой конь и какое оружие... А я простой смерд
из земель Киевщины. Дозволь спросить тебя, не из царьградских ли земель
едешь?
Витязь подъехал ближе, зачем-то потащил из ножен меч:
— Здесь я спрашиваю. А когда в чистом поле съезжаются, родом не
считаются!
Конь под Залешаниным испуганно попятился. Залешанин сказал торопливо:
— Верно, но разве мы ссоримся?
Всадник захохотал с презрением:
— Дурак! Мы же в поле!
— Ну и что? — пробормотал Залешанин.
— Сказано, дурак... А то, что в поле едут показать свою силушку,
померяться удалью да выучкой. Других здесь нет... да и не живут долго.
Залешанин вскрикнул:
— Но я только еду через поле! Мне надо в Царьград, я б этого поля
век не видел...
Всадник, поигрывая мечом, надвинулся, теснил конем. Глаза блистали
жутко и обрекающе. Меч был длинный, таких Залешанин не видел, в рукояти
блестели красные камни с орех размером.
— Защищайся, — процедил он с презрением.
— Но я не хочу драться...
— Так умри без драки!
Залешанин тряхнул плечом:
— Петька, давай полетай малость, а то скоро и ползать не сможешь.
Петька оскорблено каркнул, мощно ударил Залешанина крыльями по ушам,
а тот с ужасом смотрел на длинный меч витязя, что уже взлетел для мощного
удара. Ошалев, смотрел, как блестящая полоса застыла высоко в воздухе,
потом с нарастающей скоростью понеслась вниз. Он видел смерть, но руки
сами сдернули с крюка палицу, их тряхнуло, плечо едва не вывернуло болью
из сустава. Лязгнуло так, что в ушах зазвенело будто со всей силы ударили
колом по листу железа.
Он успел увидеть, как всадник взревел, снова замахнулся мечом, на
этот раз левой рукой закрыл себя щитом с той стороны. Залешанин, почти не
думая, только озверев от несправедливой обиды, сам замахнулся, обрушил
палицу на голову всадника. Тот дернул щит кверху, палица врубилась тупыми
шипами, треск, полетели щепки, всадник откинулся назад, Залешанин
замахнулся снова, но жеребец витязя скакнул в сторону, всадник вслепую
пытался ухватиться за конскую гриву, промахнулся, и ошалелый Залешанин
увидел, как тот свалился с коня...
