Фахриддин Гургани. Вис и Рамин
страница №3
...ь к Рамину,Пока сама сей мир я не покину.
Дороже мне, чем Мерв и Махабад,
Его высокий стан и нежный взгляд.
Мне солнце и луна — его ланиты,
В его глазах мои надежды слиты.
Он мне милее, чем Виру, мой брат,
Он матери дороже мне стократ!
Призналась я во всем, тебе открылась,
Теперь яви мне кару или милость.
Ударь меня, повесь или убей --
Не отступлюсь я от любви моей!
Ты и Виру — мои владельцы оба,
Я знаю, смертоносна ваша злоба,
Сожжет меня Виру иль цепью свяжет, --
Все будет правильно, что он прикажет.
А ты меня на всей земле прославишь,
Когда меня кинжалом обезглавишь:
Мол, душу отдала за друга смело...
Да я бы сотни душ не пожалела!
Но до тех пор, пока, вселяя страх,
Свою добычу лев когтит в лесах,
Кто в логово ворвется, в эту пасть,
Чтоб у него детенышей украсть?
Кто посягнет на жизнь мою, пока
Живет Рамин, чья участь высока?
Есть океан безмерный у меня, --
К чему ж страшиться грозного огня?
Ты с милым разлучить меня бы смог,
Когда бы ты людей творил, как бог.
Ты предо мной бессилен. Знай заране:
Я не боюсь ни смерти, ни страданий!"
Разгневан был и потрясен Виру,
Когда свою он выслушал сестру.
Он потащил ее скорее в дом,
Сказал: "Наш род покрыла ты стыдом!
Смотри, с царем царей ты дерзко споришь,
Себя позоришь и меня позоришь,
При мне и при царе, не зная срама,
В любви к Рамину признаешься прямо!
Но чем тебе понравился, однако,
Рамин — пустой повеса и гуляка?
Чем он гордится? Сладкозвучной лютней
Да песенкой, которой нет распутней!
Игрой он тешит пьяниц всей столицы
Да сказывает сказки, небылицы.
Он вечно пьян, криклив, его занятье --
Закладывать виноторговцам платье.
Его друзья — ростовщики-евреи:
Они для забулдыги всех милее!
Мне странно, что влюбилась ты в такого,
Что ты страдаешь ради пустослова.
Теперь ты вспомни стыд, побойся бога,
Не то судьба тебя накажет строго.
Есть у тебя — ты вспомни — брат и мать.
Ты хочешь их позором запятнать?
Ты горе принесла родным и близким,
Не оскорбляй их поведеньем низким.
Не поддавайся дивов наважденью,
Из-за Рамина не стремись к паденью.
Рамин — твой сахар, сладкий мед манящий,
Но все же вечный рай гораздо слаще.
Я все сказал. Тебя предостерег.
Подумай. Над тобой — супруг и бог."
Так говорил Виру своей сестре,
Что плакала на утренней заре.
"О брат, — сказала Вис, — ты прав, ты прав,
Одно лишь древо истины избрав,
Но я повержена в такое пламя,
Что не помочь мне добрыми словами.
Смертелен так любви моей недуг,
Что не спасет меня ни брат, ни друг.
Что было — было. Вот судьбы приказ.
Что пользы мне от слов твоих сейчас?
Пусть буду заперта я на замок,
Но вор уже похитил все, что мог!
Рамин меня сковал своею страстью,
Мне из оков не вырваться, к несчастью!
И если ты мне скажешь: "Выбирай,
Что дать тебе, — Рамина или рай", --
Рамина изберу, клянусь я ныне,
Рай для меня — в возлюбленном Рамине!"
Решил Виру, что надо перестать
Пред нею бисер без толку метать.
Сестру покинул, чувствуя тревогу,
Дела обоих поручая богу.
Лишь солнце покатилось в нужный срок,
Как будто мяч рукой толкнул игрок,
Шах самых знатных кликнул поутру,
Чтоб на ристалище начать игру.
На левой стороне был царь царей,
Он двадцать возглавлял богатырей,
И у Виру на правой стороне
Отважных — двадцать, каждый — на коне.
На стороне царя — Рафед, Рамин,
На стороне Виру — Аргуш, Шарвин.
Средь игроков немало ты найдешь
Сановников, воителей, вельмож.
Взметнулся мяч, — игра кипела бурно,
Его подбрасывали до Сатурна!
В тот день за превосходную игру
Хвалили все Рамина и Виру.
Они средь игроков искусных, славных
В игре с мячом себе не знали равных.
С дворцовой крыши, засверкав зарей,
Вис любовалась ловкою игрой, --
Рамина, брата видела успех:
Они понравились ей больше всех.
И на душе ей стало тяжело,
Лик побледнел, нахмурилось чело.
Как в лихорадке задрожала Вис, --
Так на ветру трепещет кипарис.
Как бисер, на глазах блеснули слезы,
Ланит прелестных увлажнились розы.
Сказала ей кормилица умильно:
"Ужели ты пред сатаной бессильна?
Зачем с душой своей ведешь борьбу?
Зачем ты жалуешься на судьбу?
Иль ты не дочь Шахру, дитя Карана?
Твой муж — Мубад, Виру — твоя охрана!
Иль ты — не наша Вис, мечта великих?
Иль ты не солнце средь месяцеликих?
Иль ты не стала госпожой Ирана?
Хозяйкой, славой и душой Турана?
Вступаешь, как владелица, в Иран,
Твоим подножьем стелется Туран!
Тебя ревнует солнце, а луна
К тебе, красивой, зависти полна.
Твоей самодержавной красотой
Пленен Рамин, красавец молодой.
Пройдет любая боль твоя, кручина,
Как только ты посмотришь на Рамина!
Ему земля желает покориться,
А ты — луна, ты для небес царица.
Зачем же плачешь, бога упрекая,
Что дал тебе, живой, — блаженство рая?
Не смей роптать на бога. Учит опыт,
Что до беды доводит этот ропот.
Чего ж еще желаешь ты от бога?
И так ты получила слишком много:
Богатство, прелесть, молодость и власть,
И юноши пленительного страсть!
Чего ж еще ты хочешь, с сердцем споря?
Желать сверх меры — значит жаждать горя!
Опомнись. Жребий свой благослови
И наслаждайся радостью любви.
Бесчувствием не огорчай Мубада,
Равно и брата обижать не надо.
Обиды — капли влаги — хлынут скопом,
И дождь обид окажется потопом!"
Сказала Вис, душиста, как весна,
Светла, как солнце, как платан, стройна:
"К чему твоя пустая болтовня?
Кто ж добывает воду из огня?
Давно известно знатокам войны:
Легко на бой смотреть со стороны!
Давно известно слово золотое:
"Нам горе не дано понять чужое."
Я — пешая, ты — скачешь на коне.
Так можешь ли понять, как трудно мне?
Смертельно я больна, а ты здорова, --
Здоровый может ли понять больного?
Мой муж — владыка всех земных держав,
Но у него дурной и злобный нрав.
Такие свойства нам противны в муже,
Но горе, если он и стар к тому же!
А если будет мать со мной грозна,
Тот гнев — чужая для меня казна.
А если брат — как месяц в вышине,
То от него какая польза мне?
А если мой Рамин красив и строен,
То он любви, обманщик, недостоин:
Сама ты знаешь, он сладкоязык,
Но верным быть любимой не привык.
Послушаешь его, — уста, как мед,
Распробуешь его, — он горький плод!
Сто обо мне грустят, сто влюблено,
А друга одного мне не дано!
Есть у меня любовник, брат, супруг,
Но я в огне — и никого вокруг!
Мужья у прочих женщин не такие,
И у других — любовники другие.
Что мне такой любовник иль супруг?
От них в душе лишь горе и недуг.
К чему мне таз от вражеских щедрот?
В него мою же кровь мой враг сольет.
Не будь судьба так жестока со мной,
Виру была б я верною женой.
Не зналась бы с Рамином и Мубадом,
С друзьями, что стоят с врагами рядом!
Один со мной — как язва в сердце хрупком,
Другой со мной — как молот с тонким кубком.
У одного язык и сердце — розны,
А у другого то и это — грозны."
МУБАД ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ КУХИСТАНА В ХОРАСАН
Прекрасен Хорасан — цветущий край.
В нем, счастьем наслаждаясь, пребывай!
Кто знает пехлеви, тот переводит
"Хор" и "асан" словами: "Солнце всходит".
Ведь "Хорасан" есть "Солнечный восход":
В Иран и Парс оттуда свет идет.
Названье значит: "Солнцевосхожденье",
В том крае — солнца нашего рожденье.
Его названью, славе сопричастны,
В нем реки, нивы и сады прекрасны!
А город Мерв особенно хорош:
Он, как весна душистая, пригож.
Здесь воздух свеж, природа так нарядна,
Здесь человеку дышится отрадно.
Река чудесна, как источник рая.
О, здесь обитель райская вторая!
Как только шах державный утром рано
Вернулся в город Мерв из Кухистана,
На крышу он взошел с прекрасной Вис,
С ней восседал, как Сулейман с Балкис.
Он озирал цветущие поля, --
Казалось: точно Вис, цвела земля!
Он ласково сказал жене: "Взгляни ты
На мир, что рдеет, как твои ланиты.
Взгляни на Мерв, на родники его,
На дом, на нивы, цветники его!
Подобно злату в золотой оправе,
Как сад среди садов расцвел он в славе.
Найдется ль на земле чудесней сад?
Скажи, что лучше: Мерв иль Махабад?
Что до меня, — так Мерв пышней, красивей,
Здесь даже звезды светятся счастливей.
Моя земля пленительна, как рай,
Во славу божью создан этот край.
Мах перед Мервом никнет на ветру,
Как никнет предо мною твой Виру,
Подобными богат я городами,
Такими, как Виру, богат рабами!"
Но Вис от страсти так изнемогла,
Что стала и бесстрашна и нагла:
"Сочту ли Мерв хорошим иль плохим,
О шах, вовек да будет он твоим.
А я к нему неволей привязалась,
Я, как онагр, в капкане оказалась.
Не будь Рамина у тебя в стране,
Ты б не услышал больше обо мне.
Что Мерв, что Мах — все для меня едино,
Хочу лишь видеть изредка Рамина!
В моем саду без друга — как в пустыне,
Как сад, цветет пустыня при Рамине!
Тепло мне только от его тепла,
Лишь потому еще не умерла!
Я лишь его, жестокого, люблю,
Из-за него я и тебя терплю!
Я, как садовник, развожу, сквозь слезы,
Шипы желанной розы — ради розы."
Глаза у шаха кровью налились,
Когда ответ услышал дерзкой Вис.
От гнева запылал властитель стран,
А щеки были желты, как шафран.
От ярости душа его горела
И, словно ива, трепетало тело.
Разгневался Мубад, воспламенев,
Но разум шаха был сильней, чем гнев.
Гнев, как пожар, уже грозил бедой,
Но разум залил тот пожар водой.
Поскольку был всевышний с нею вместе,
Красавица спаслась от царской мести.
Стрела и меч разят, как бог прикажет,
Тот, кто храним творцом, в крови не ляжет,
Не будет он разбит в бою со злом,
Слоном растоптан и разодран львом.
Когда судьба беде связала руки,
Красавица спаслась от смертной муки.
Она сокрылась, точно клад, в тайник,
И лишь один Рамин туда проник!
Хоть гневался Мубад, бранился шумно,
Он даже в гневе действовал разумно.
Никак ее не наказал владыка,
Раскрыл уста для брани и для крика:
"Отродье суки, мерзкая блудница,
Ты — вавилонских дивов ученица!
Пусть надорвет Шахру свою утробу
И пусть Виру судьбы узнает злобу!
Такую мать весь мир возненавидит, --
Из чрева у нее лишь ведьма выйдет!
От змей змеиное родится племя,
Гнилая ветвь дает гнилое семя!
Шахру ублюдков тридцать родила, --
От мужа и двоих не прижила!
Таких, как Ираншах, Руин, Абназ,
Как Изадьяр и Вис — отрада глаз,
От низкого отца она взрастила
И молоком развратниц их вскормила!
Пусть ты — Джемшида семя и потомство,
Но рождена и ты для вероломства.
Теперь на три дороги посмотри ты.
Перед тобою все они открыты:
Одна — в Гурган, другая — в Демавенд,
А третья — в Хамадан и в Нахавенд.
Какой захочешь, убирайся прочь,
Да будет горе над тобой, как ночь,
И ветер впереди, и сзади — пропасть,
А в сердце — нищенки позор и робость.
Да не найдешь пристанища нигде --
На суше, на мосту и на воде!"
ВИС ПОКИДАЕТ МЕРВ И ОТПРАВЛЯЕТСЯ В КУХИСТАН
Пришла в восторг душа периподобной,
Обрадовалась этой речи злобной.
Вис расцвела, как дерево граната.
Пошла сказала мамке: "К дому брата,
Ступай к Виру и вестью всех обрадуй,
Пускай Шахру тебе воздаст наградой.
Скажи: "Любя, чаруя, обольщая,
К тебе вернулась дочь твоя родная.
Взошла заря, желанна и светла,
С той стороны, откуда не ждала,
Возникло там твоих надежд начало,
Где ничего судьба не обещала.
Теперь ты не грусти: пришли нежданно
Два солнца для тебя из Хорасана!"
Ты будешь матерью награждена:
Из лап дракона вырвалась луна,
Весна ликует, сбросив гнет мороза,
И от шипов освободилась роза.
С себя стряхнуло счастье долгий сон,
И новый жемчуг из воды рожден.
Господь меня с Мубадом разлучил,
А это значит — с адом разлучил!"
Затем сказала: "Вечно, шах, живи
Вдали от злобы и вблизи любви.
Молюсь, чтоб ты повсюду радость встретил,
Чтоб для людей ты был, как солнце, светел.
На любящей жене, о шах, женись,
Ей сто служанок дай таких, как Вис.
В замену мне красавицу возьми,
Чья красота владела бы людьми, --
Зарю над миром, светоч молодой,
Сияющий прелестной чистотой,
Луну, чьей прелести гремит хвала,
Что сердцу каждому, как жизнь, мила!
Будь без меня велик и щедр повсюду,
А без тебя и я счастливей буду.
Но и тебе пускай заблещет счастье, --
Да одолеем оба наши страсти.
Так, без тревог, свой путь земной пройдем,
И пусть один забудет о другом."
Затем своих рабынь освободила,
Сокровища Мубаду возвратила,
Сказала: "Новой подари жене,
С ней в спальне будь счастливей, чем при мне,
Пусть без меня пройдет твоя тоска,
Пусть без тебя мне будет жизнь сладка."
И повернулась, помянув творца.
Казалось: стены дрогнули дворца.
Со всех сторон вздымались плач и стон,
Потоки слез текли со всех сторон.
Сгорали души слуг, рабов, придворных
От жгучих слез и жалоб непритворных.
С прекрасной Вис они прощались в горе,
В слезах кровавых и с тоской во взоре.
У всех глаза полны живою мукой,
У всех сердца опалены разлукой.
Разлука разлилась потоком слез, --
Поток, ты скажешь, все сердца унес.
Страдали все вокруг, но ни один
Так не рыдал, как страждущий Рамин.
Он тосковал тоскою бесконечной,
Вновь поразил его недуг сердечный.
Хоть ничего слезами не достиг,
Не прекращал он плача ни на миг.
То плакал о себе, то о подруге.
Сказал он сердцу: "Ты скорбишь в недуге, --
Чего ты хочешь от моей души?
О, лучше боль ее ты утиши!
Но ты пылаешь от любовных ран,
Согнуло вдвое ты мой крепкий стан.
Такой тоски не знало ты доселе:
Жить без любимой — значит жить без цели.
День без нее был днем твоей невзгоды,
А как теперь твои продлятся годы?
То будут годы горести глубокой,
То будут годы жизни одинокой.
Ты выпьешь чашу горькую кручины,
Испробуешь разлуки яд змеиный.
Теперь, когда разлуки день встает,
Нет розы, и шипов пришел черед, --
Томись, о сердце: ты взрастило зло,
Оно теперь плоды мне принесло.
Глаза, заплачьте кровью в этот час:
Любимая отторгнута от вас!
Вам только плакать ныне остается:
На рынке лишь разлука продается!
Нагрянула беда, любовь губя.
Всю кровь исторгни, сердце, из себя!
Не ты ли к ней, красавице, спешило?
Не ты ли страсть к любимой мне внушило?
Как ныне мне из сердца вырвать страсть?
Как ныне мне разлуку не проклясть?
Так плачьте же, глаза мои, в несчастье
И кровью черноту свою покрасьте!
Не нужно вам теперь на мир смотреть,
Такой, как Вис, вы не найдете впредь.
Да и глаза к чему мне в мире этом?
Кто, кроме Вис, для них сияет светом?
К чему мне видеть солнце и луну,
Когда на Вис я больше не взгляну?
Да, из глазниц глаза я вырву с плачем,
Мне хочется в разлуке стать незрячим!
К чему мне видеть мир необозримый,
Когда не вижу я своей любимой?
Судьба моя! Зачем, рассвирепев,
Меня, онагра, ты когтишь, как лев?
Владел я садом в мире и отраде,
Жила подруга в этом вертограде.
Но ты подругу захватила силой,
И сад исчез, и я теперь без милой.
Возьми скорее душу у Рамина, --
Моей души к чему мне половина?
О небосвод, скорее б ты погас!
Жестокий, ты возненавидел нас.
Ты все мои желанья предвосхитил,
Сперва исполнил их, потом похитил.
Ты счастлив, что твоим я сломлен злом.
Ужели гнет избрал ты ремеслом?"
Отчаянье Рамином овладело,
Не знал покоя дух и ложа — тело.
Искал он в одиночестве пути,
Он долго думал, как себя спасти.
Надумал он уловку похитрей,
Посланье написал царю царей:
"Шесть месяцев минуло, как я болен,
К постели я недугом приневолен.
Теперь узнал я исцеленья счастье,
Здоровье восстановлено отчасти.
Шесть месяцев мой конь, мои доспехи,
Бездействуя, не ведали утехи.
Скучал мой конь — мой Рахш, мои борзые
И леопарды ловчие, ручные.
Не шел за ланью леопард украдкой,
Мой сокол не взлетал за куропаткой.
Увы, устало сердце от безделья:
В недвижности нет счастья и веселья!
Пусть царь позволит мне прогнать заботу,
Пусть разрешит поехать на охоту.
В Гурган, в Сари помчусь горой, долиной
И вновь займусь охотой соколиной.
Вновь обучу я соколов лихих,
На кабанов я натравлю борзых,
Для вепрей станут западней леса,
Силками для пернатых — небеса.
Оттуда в Кухистан помчусь, наверно,
А там добыча — то онагр, то серна,
А то себя иначе позабавлю,
И леопарда я на лань направлю.
Я прозябал в бездействии полгода, --
Теперь полгода мне нужна свобода!
Хочу охотой насладиться впрок,
Вернусь обратно к шаху в точный срок!"
Шах распознал обманщика личину
И тут же грубо дал ответ Рамину.
К его словам утратил он доверье
И разгадал Рамина лицемерье:
Томился тот не скукой, а желаньем,
К любовнице стремился, а не к ланям!
Обрушил шах на брата злую брань:
"Заройся в прах и больше не восстань!
Отправься в путь и не вернись обратно, --
Мне смерть твоя любезнее стократно!
Куда ты хочешь, уходи, распутник,
Беды и горя постоянный спутник.
Ступай в песках среди фаланг и змей,
А травы кровью обагри своей!
Ты любишь Вис. Она моя жена.
Пусть на твоих глазах умрет она!
Исчезнут лишь тогда твои пороки,
Когда сойдешь ты, мертвый, в ад глубокий.
Подумай о моих словах: вино
Полезно, хоть и горечи полно.
К моим словам приникни жадным ухом,
И скоро ты от них воспрянешь духом.
Стань в Кухистане мужем добронравной
Супруги, величавой, умной, славной,
Да станет под счастливою звездой
Она твоей желанною четой.
Но Вис не трогать больше ты обязан,
Не то умрешь, с ее подолом связан.
Из-за жены, сверкнув огнем булата,
Сожгу я наконец родного брата.
Его дела меня стыдом покрыли,
Так пусть же этот брат гниет в могиле!
С улыбкой не встречай мои слова:
Дразнить опасно яростного льва.
Беги, коль туча над тобой нависла:
Бороться с бурей грозною нет смысла."
Рамин спокойно эту ругань встретил
И грубостью на грубость не ответил.
Поклялся вечным солнцем и луной,
Своею жизнью, шахом и страной,
Что никогда не вступит в Махабад,
Что он владыке подчиниться рад,
Что больше никогда на Вис не взглянет,
С ее родными восседать не станет.
Затем сказал: "Властитель государства,
Ты мне поверь, что нет во мне коварства.
Для нас ты царь царей, что правит строго,
И в то же время чтим тебя, как бога.
А если я нарушу твой приказ,
Да буду обезглавлен я тотчас.
Как бога, я страшусь тебя сегодня,
Мне твой приказ — как заповедь господня."
Излив слова на сахарном настое,
Он затаил в душе совсем другое,
Пустился в путь в предутреннюю рань,
Охотиться — но на какую лань?
РАМИН ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ХАМАДАН И ПРИЕЗЖАЕТ К ВИС
Едва раздолье увидал степное,
Как боль разлуки стала меньше вдвое.
Из Кухистана ветерок принес
Ему благоуханье райских роз.
Скакал благословенною тропой:
Любовь находит всюду путь прямой,
И для нее все трудности дороги
Как для других — сады или чертоги.
Чем путь длинней, опасней, тяжелее,
Тем для влюбленных лучше и милее.
Влюбленный, чтоб с дороги не свернуть,
Преобразит в нетрудный — трудный путь.
Рамин, сперва страдая, понемногу
На сладостную выбрался дорогу.
А сердце Вис терзалось от мучений
И увядало, как листок осенний.
Как в подземелье, тосковала дома,
Ланиты стали желты, как солома.
Ей пышные наряды надоели,
Избавилась от перстней, ожерелий.
Не знала сна, ни пищи, ни надежды,
В ней страсть жила, сорвав свои одежды.
Душа для всех желаний заперта, --
Как для улыбки заперты уста.
Змеей казалась ей родная мать,
Стремилась от себя Виру прогнать.
На солнце светлое посмотрит днем, --
Черты Рамина различает в нем,
И, кудри милого напоминая,
Казалась ей печальней тьма ночная.
Сидела на айване постоянно
И в сторону смотрела Хорасана
И думала: "О, если б ветерок
Оттуда прилетел на мой порог!
Он прилетел бы утром с тех равнин,
А вечером приехал бы Рамин.
На Рахше восседал бы, на коне,
Спиною к Мерву и лицом ко мне.
Конь разукрашен, пестрый, как павлин,
Как лист "Аржанга" — на коне Рамин!"
Вис погружалась часто в эти думы,
Томилась плоть, на сердце — гнет угрюмый.
Однажды находилась Вис на крыше,
А солнце поднималось выше, выше.
Два солнца с хорасанской стороны
Пришли, двоякой силою полны:
Земле явило свет одно светило,
Другое — сердцу счастье возвестило!
Он, как больной к целительному зелью,
Явился к Вис, влекомый дивной целью.
Самшит и мирт соединились вновь.
Заплакать их заставила любовь.
Сперва ланит коснулись их уста,
Потом слились, сомкнулись их уста!
Вот за руки влюбленные взялись,
Рамин вступил в опочивальню Вис.
Она сказала: "Ты всего достиг,
Ты отыскал с алмазами рудник,
А ныне в этом царственном чертоге
Ты восседай, не ведая тревоги,
То мною наслаждайся и вином,
То ловлей на раздолии степном.
Ты на охоту прибыл к нам сюда,
Но дичь тебе досталась без труда.
Я для тебя — газель и серна в чаще,
Ты для меня — самшит, всегда манящий.
То восседай спокойно под платаном,
То сделай сердце для меня капканом.
С тобою все печали позабудем,
О дне грядущем думать мы не будем.
К чему заботы — кроме пированья?
Что нам осталось — кроме ликованья?
Днем — пиршество, нет лучшего занятья,
А ночью — сладострастные объятья.
Мы предадимся вечному веселью,
И наслажденье будет нашей целью.
Пойдем счастливой юности путем,
Свою любовь к победе приведем."
Любовники, в тиши, в объятьях страстных,
Семь наслаждались месяцев прекрасных.
Ударили морозы, выпал снег,
А им тепло на ложе сладких нег.
Познали исполнение желаний,
Блаженствуя зимою в Кухистане.
Как никогда, любовь была сильна,
Все радости земли вкусив сполна.
ВИС ВОЗВРАЩАЕТСЯ В МЕРВ
Слух о любовниках доходит до Мубада. Он идет к своей престарелой
матери и бранит ее: "Что за брата ты мне родила, я убью Рамина!"
Мать внушает Мубаду, что Вис находится у Виру. Мубад пишет Виру
угрожающее письмо. Виру убеждает Мубада в своей невиновности.
Мубад увозит жену обратно в Мерв.
МУБАД УКОРЯЕТ ВИС
Обрадовался царь в своей столице
Прелестной, луноликой чаровнице.
Как солнцу, ей молился царь царей,
Он мускусом дышал ее кудрей.
Однажды, восседая с недоступной,
Он укорял ее в любви преступной:
"Так долго в Махабаде прожила ты
Затем, что рядом был Рамин проклятый,
Но, если б не стремилась ты к Рамину,
Там дня не провела б и половину!"
Ответила подобная луне:
"Так плохо ты не думай обо мне.
То говоришь, что я была с Виру,
Что он смотрел блудливо на сестру,
То на меня напраслину возводишь, --
Из-за Рамина ты меня изводишь!
Не так, как думают, ужасен ад,
Не так уродлив бес, как говорят,
Хоть в воровстве всегда виновны воры,
Но и на них бывают наговоры.
Смотри: Виру еще так молод, право,
Его влечет охотничья забава,
Вельможа-собутыльник на пиру
Да дичь в степи — вот радость для Виру!
Но так же время и Рамин проводит, --
Один другому хорошо подходит.
Все дни, все ночи лютней и вином
Они, как братья, тешились вдвоем.
Знай: молодого молодое манит,
Прекрасна молодость, пока не вянет,
Знай: молодость, ее расцвет весенний,
Господь из лучших сотворил творений.
Когда Рамин вступил на землю Мах,
Он стал с Виру охотиться в степях:
В саду и на ристалище — вдвоем,
Полгода, как товарищи, — вдвоем!
Виру он мог бы братом называть,
Шахру была к ним ласкова, как мать.
Подвластны мы любви, но не у всех
Под маскою любви таится грех.
Не каждый, кто любовью одержим,
Владеет сердцем грязным и дурным.
Не каждый подозрителен и злобен,
Не каждый, шаханшах, тебе подобен!"
"Коль ты не врешь, — ей шаханшах сказал,
То заслужил Рамин больших похвал.
Но можешь клятву дать без промедленья,
Что с ним не знала ты совокупленья?
Дашь клятву, — будут все убеждены,
Что лучше Вис на свете нет жены."
Красавица, чья грудь белей жасмина,
Ответила на слово господина:
"Того, что не было, я не страшусь,
Я невиновностью своей горжусь.
Кто не грешил, тот от грехов не чахнет,
Кто чесноку не съел, тот им не пахнет,
И никакие клятвы не страшны
Тому, на ком нет никакой вины.
Считают все с душою непорочной:
Дать клятву — что испить воды проточной!"
"Так поклянись! — воскликнул царь царей. --
Свою невинность докажи скорей.
Освободись, во имя правоты,
От сплетен, наговоров, клеветы.
Сейчас я пламя разведу большое,
Сожгу я много амбры и алоэ.
Дашь клятву и взойдешь ты на костер, --
Тогда жрецов услышишь приговор.
Когда сквозь пламя ты пройдешь неспешно,
Когда докажешь всем, что ты безгрешна,
Тебя вовеки больше не унижу,
Не оскорблю попреком, не обижу,
Меж нас не будет места укоризне,
Ты станешь для меня милее жизни.
Свою невинность докажи царю, --
Тебе я всю державу подарю:
Она твоя, красавица, твоя, --
Пусть добродетель славится твоя!"
Царю сказала Вис: "Пусть так и будет,
Пусть божий суд обоих нас рассудит.
Себе же ты наносишь вред, когда
Во мне источник видишь ты вреда.
Свой грех сокрыть нам легче ото всех,
Чем приписать другому этот грех."
Немедленно Мубад созвал жрецов,
Военачальников и мудрецов.
МУБАД НАПРАВЛЯЕТСЯ К ХРАМУ ОГНЯ, А ВИС И РАМИН УБЕГАЮТ В РЕЙ
Обогатил властитель древний храм.
Дивился мир бесчисленным дарам:
То были мельницы, сады, амбары,
Поместья, драгоценности, динары,
Коровы, овцы, кони, кобылицы, --
Им не было ни счета, ни границы!
Из храма вынес пламя царь вселенной,
На площади развел огонь священный.
Его он камфарою разжигал,
Горели амбра, мускус и сандал.
Когда костер разросся, как гора,
Достигли неба языки костра, --
Возник над миром небосвод второй,
Сверкавший золотых огней игрой.
Иль то красавица в веселье пьяном
Металась и сияла горожанам?
Как в пору встреч, пылал огонь сторукий, --
То был огонь, что гаснет в дни разлуки.
Всю землю озарял он без запрета,
И устрашенный мрак бежал от света.
Никто не ведал, ни мужи, ни жены,
Зачем горит костер, царем зажженный.
Когда костер взметнулся, как живой,
Когда луны коснулся головой,
Вис и Рамин, в тревожащем затишье,
Увидели его с дворцовой крыши.
Смотрел с недоуменьем царский двор --
Сановники, вельможи — на костер.
Никто не знал из тех, кто носит меч,
Кого властитель мира хочет сжечь.
Сказала Вис Рамину: "Нежный друг,
Ты видишь, что задумал мой супруг?
Такой большой костер для нас развел он
И сжечь нас хочет, ненависти полон!
Давай отсюда убежим скорей, --
Пусть сам сгорит от злобы царь царей!
Он уговаривал меня вчера
Ему поклясться пред лицом костра,
Но я себя от смерти охраню,
Сама ему устрою западню!
Я злобному ревнивцу поклялась,
Что я любимому не отдалась,
Еще я сотни слов наговорила,
То изворачивалась, то хитрила.
Теперь он хочет с помощью огня
Пред всей столицей испытать меня.
Он приказал мне: "Сквозь огонь пройди,
Всех в чистоте своей ты убеди.
Пускай узнает мир, что ты невинна,
Что Вис оклеветали и Рамина".
Так убежим, пока нас не позвали:
Дождется клятвы шаханшах едва ли!"
Кормилице сказала: "Что ты можешь?
Как от огня спастись ты нам поможешь?
Не праздной болтовни пришла пора, --
Пришла пора для бегства от костра.
Все каверзы и плутни в ход пусти,
Чтоб нам помочь и от огня спасти."
Кормилица, что хитростью владела,
Сказала: "Это не простое дело!
Ей-богу, я ума не приложу,
Как этот узел трудный развяжу.
Но будем все ж надеяться на бога,
И нас к удаче приведет дорога.
Что ж вы у всех стоите на виду?
Последуйте за мной, куда пойду!"
Обоих в спальню повела тайком, --
Кто с ней сравнится в плутовстве таком!
Взяв золото и жемчуг из ларцов,
Спустились к бане трое беглецов.
Никто не знал о потаенной тропке,
Что прямо в сад вела из банной топки.
Они втроем проникли в сад из бани,
Ушли, оставив шаха для страданий.
Тут на стену вскочил Рамин-смельчак,
Он распустил и сбросил вниз кушак,
Обеих поднял с этой стороны
И опустил с той стороны стены,
Затем и сам расстался с царским садом
И, спрыгнув, оказался с ними рядом.
Как див, что прячется дневной порой,
Как женщина, он скрылся под чадрой.
Ушли и Вис, и мамка, и любовник.
Рамину был знаком один садовник.
Пришли к тому садовнику втроем,
Прибежище нашли в саду чужом.
Затем садовника к себе домой
Рамин послал за преданным слугой.
Сказал слуге: "Ты снаряди коней,
Что всех быстрей, проворней и сильней,
Оружье для охоты принеси
И на дорогу пищу припаси".
Слуга приказ исполнил слово в слово.
Все было к вечеру уже готово.
Они в пустыню понеслись, как ветер,
Никто не видел их, никто не встретил.
Пустыня, где гнездились все напасти,
Где было смрадно, как в драконьей пасти, --
Запахла, Вис увидев и Рамина,
Как с травами душистыми корзина!
Протяжный рев зверей, солончаки,
Овраги, вихри, знойные пески
Казались двум влюбленным дивным садом,
Когда встречался взгляд с веселым взглядом.
Не замечали: есть ли мрак ночной?
Шумит ли ветер и палит ли зной?
В Китае мы на камне прочитаем:
"Влюбленным даже ад сверкает раем".
Когда подругу обнимает друг,
Весь мир преображается вокруг,
Болота и пески цветут, как розы,
Дыханьем вешним кажутся морозы.
Влюбленный — словно пьяный, а для пьяниц
Весь мир как бы веселый пляшет танец...
В пустыне скрылись от царя царей
И через десять дней вступили в Рей.
Был у Рамина в Рее друг надежный,
Такой, чьи чувства были непреложны,
Придет ли радость, грянет ли беда, --
Бехруз Рамину верен был всегда.
Он счастьем обладал — желанным даром:
Шеру, Счастливым, прозван был недаром!
Жилье его казалось райской кущей,
И радостью и дружбою цветущей.
...Легла на землю ночи пелена,
Сокрылись звезды, спряталась луна,
Мир погрузился в мрак, забыв о звездах,
Слились в колодце мира мрак и воздух.
Рамин, любовью сладостной ведом,
К Счастливому, к Шеру, примчался в дом.
Бехруз, открыв гостеприимно двери,
На друга посмотрел, глазам не веря.
Сказал: "Не ждал я, что в ночную пору,
Как день, придет Рамин, предстанет взору".
Сказал Рамин: "О братец! Под чадрой,
Под покрывалом нашу тайну скрой!"
Ответил тот: "Живи в моем дому, --
Об этом не скажу я никому.
Ты господином будешь, я — слугой,
Нет, раб не служит службою такой!
Тебе я буду и рабом и другом,
О нет, слугой твоим я стану слугам!
А если ты прикажешь в эту ночь
Мне и рабам уйти из дома прочь,
То ты себе оставь и дом и службы,
А мне оставь блаженство чистой дружбы!"
Сто дней Рамин и Вис, в саду Шеру,
Играли, пели, пили на пиру.
Дверь на засове, а сердца раскрыты,
Как жаркое вино, горят ланиты.
Днем — празднество, игра, увеселенье,
А ночью — поцелуев упоенье.
В руках — то кубок с хмелем, то упругий
И стройный стан возлюбленной подруги.
Вис для Рамина — радости светильник,
Услада и прелестный собутыльник.
Сверкает, как Венера, чаровница,
При звуках чанга спать она ложится.
Еще играет в ней вчерашний хмель,
А ей уж кубок подают в постель.
Пред ней Рамин, пленительный и юный,
И лютни он перебирает струны.
Поет ей о любви, поет, влюбленный,
Напев, дыханьем страсти опаленный:
"Мы влюблены, мы счастливы вдвоем,
Подруга, друг для друга мы живем!
Мы — верности опора в трудный час,
Мы — стрелы смерти для жестоких глаз.
Чем больше ликованье в нашем взоре,
Тем больше у врагов тоска и горе.
Пусть ласки станут нашим достояньем,
Мы от утех любовных не устанем!
Мы в ласках — две негаснущих свечи,
Два лепестка, раскрывшихся в ночи!
Нам счастье жизни подарила страсть,
Любовь не может побежденной пасть!
Вис и Рамин в союз вступили сладкий,
Как белый сокол с горной куропаткой.
Вис, что вина пьяней и краше, — слава!
И Вис, и красоте, и чаше — слава!
Вис — любящей, любимой страстно, — слава!
Вис, что Мубаду не подвластна, — слава!
Мы славим Вис уста — алей рубина,
Что радость принесли устам Рамина.
Мы славим Вис, подругу с нежным сердцем,
Ей стал Рамин в любви единоверцем!
Ликуй, Рамин, — удачная охота:
Не дичь, а Вис поймал в свои тенета!
Ликуй, Рамин, ты счастлив наконец:
Твои желанья обрели венец!
Ликуй, Рамин, в приюте наслаждений:
В раю ты слился с розою весенней!
Ликуй, Рамин, ты солнцу стал четой --
Владей землею, солнцем залитой!
Хвала Шахру, — той матери дивись,
Что родила на свет Виру и Вис!
Хвала стране, где светится луна,
Державе, где подруга рождена!
Карану незабвенному хвала:
Не от него ли Вис произошла?
Хвала улыбке Вис: в покорных слуг
Улыбка превратила всех вокруг!
О Вис, бесценный кубок подними ты:
Вино алеет, как твои ланиты!
Возьму я кубок из руки твоей --
И сделаюсь хмельней, но не слабей!
А что меня пьянит, — не все ль равно:
Твое лицо, иль кубок, иль вино?
Из рук твоих взяв чашу на пиру,
Я чашу наслаждения беру.
Все радости мои ты умножаешь,
Все горести мои уничтожаешь.
В ларце моей души, как жемчуг, блещешь,
В созвездье рук моих звездой трепещешь.
Пусть жемчуг в том ларце блестит всегда,
В созвездье том — всегда горит звезда!
Пусть, словно сад, лицо твое цветет, --
Сад, где мои ладони — садовод!
Потомки будут восхищаться нами
И нашими гордиться именами.
Такому счастью будет мудрость рада,
Такую страсть увековечить надо!
О сердце, обливавшееся кровью,
Ты наконец исцелено любовью!
Чье сердце сердца любящих светлей
И чье лицо — лица любви милей?
Но, чтоб взглянуть на то лицо, смети
Всех недругов со своего пути.
Шипами роза страсти снабжена,
Хотя любовь сладка, она страшна.
От жизни откажись во имя страсти,
Тогда лишь ты в любви узнаешь счастье.
Все прочие желанья подави,
Пожертвуй миром, чтоб достичь любви!
А ныне пей, доверься божьей воле,
О дне грядущем ты не думай боле.
Не беспокойся ни о чем, живи
Лишь для любви, лишь для одной любви!"
Рамин вино все время распивал,
Все дни такие песни распевал.
Здесь, рядом, — Вис, отрада и услада,
А где-то там — тоска и злость Мубада.
Здесь — наслажденье, пенье и цветенье,
А у царя — унынье и смятенье.
Терзали шаханшаха злые думы,
И клятвы он потребовал, угрюмый,
Но полог злой судьбы над ним навис,
Как только испытать задумал Вис.
Ее искали ночью, утром, днем,
И шах стонал, охваченный огнем.
ВИС И РАМИН ВОЗВРАЩАЮТСЯ В МЕРВ
Поручив царство своему брату Зарду, Мубад отправляется
на поиски Вис. Он скитается в пустынях, лесах и горах,
оплакивая свою судьбу, раскаиваясь в том, что обрек Вис
на тяжкое испытание огнем и поэтому она от него убежала.
Он клянется, что, если Вис возвратится к нему, он ее
простит, будет рабом ее желаний. Боясь умереть на чужбине,
Мубад возвращается в свою столицу. Между тем Рамин тайно
посылает матери письмо. Он жалуется на притеснения со
стороны Мубада, сообщает, что ему и Вис живется прекрасно,
а когда Мубад умрет, он, Рамин, станет законным шахом, или
же, не дождавшись смерти Мубада, сам свергнет его с престола.
Мубад приходит к матери, и та говорит шаху, что она сумеет
вернуть Вис и Рамина в Мерв, если Мубад их простит и будет
творить Вис и Рамину только добро. Мубад дает клятву, мать
пишет об этом Рамину и вызывает его и Вис в Мерв. Они
возвращаются, к большой радости Мубада, который все забыл
и простил.
МУБАД, ВИС И РАМИН ВОССЕДАЮТ НА ПИРУ, И РАМИН ПОЕТ ПЕСНЮ О САМОМ СЕБЕ
Когда Мубад, Рамин и Вис, все трое,
Соединились, позабыв былое,
Простили прежнее, собравшись вместе,
Очистили свои сердца от мести,
Воссел однажды шаханшах седой,
А Вис блистала властной красотой.
Он чашу взял, и перед властелином,
Как щеки Вис, вино зажглось рубином.
Рамина шах позвал: исчезла злоба,
И радость шаху доставляли оба.
Супруги прелесть — упоенье взгляда,
А чанг Рамина — для ушей отрада.
Когда Рамин рукою струн касался,
То и гранит расплавленным казался.
Он песню о себе самом повел, --
У нежной Вис, как роза, лик расцвел.
"О сердце, — пел он, — боль твоя тяжка мне.
Ты, сердце, не из меди, не из камня!
Не огорчайся, позабудь печаль.
Ужель тебе меня совсем не жаль?
Ты насладись вином и пеньем сладким,
Да станет в чаше боль моя осадком!
С тобою жить осталось нам немного,
Так пусть мучений кончится дорога!
Поверь: судьба за прежние мученья
Еще попросит у тебя прощенья!
Ты будешь биться радостно, победно,
А то, что было, то пройдет бесследно.
Пусть много зла для нас таится в небе,
Но не всегда печальным будет жребий!"
У шаха в голове уже давно
Перемешалось с разумом вино.
Любовной песни, более прекрасной,
Потребовал от брата шах всевластный.
Рамин запел другую песню, — пусть
Она развеет в старом сердце грусть!
"Увидел я цветущий сад весенний,
Он создан для любви, для наслаждений.
Там — движущийся кипарис прелестный,
Там у луны чудесной — дар словесный.
Там роза райская, дыша весной,
Нежданно расцвела передо мной.
Она утешит сердце в дни ненастья,
Она умножит счастье в пору счастья.
Хотел ее любовником я стать,
А должен был садовником я стать!
Теперь, когда на розы ни взгляну,
Я вижу их расцветшую весну,
Чтоб не пробрался к розам дерзкий вор,
Ворота сада запер на запор.
Завистник, ревностью себя не мучай:
Дождешься ты от бога доли лучшей.
Тебе на небе нравится луна?
Она от бога небесам дана!"
От этой песни, что свободно пелась,
Душа у шаха страстью загорелась.
В нем ожила тоска по Вис, и вдруг
Он кубок попросил из нежных рук.
Он захмелел тотчас же от питья --
И ржавчина исчезла бытия.
Сказала Вис: "О царь, над миром властвуй,
На благо всех друзей живи и здравствуй!
Пройди свой путь в содружестве с победой,
Во всех деяньях славу ты изведай.
Как хорошо, что можем пить вино,
Что славить государя нам дано!
Кормилицу давай-ка позовем, --
Посмотрит, как мы счастливы втроем!
А если соизволит царь страны,
Расскажем ей, как мы теперь дружны.
Пускай часок побудет с нами ныне, --
Нет у владыки преданней рабыни".
Позвали мамку, оказав ей честь,
С красавицей велели рядом сесть.
Шах приказал: "Вина мне, брат, налей,
Вино из рук друзей — всего милей!"
Рамин обрадовался тем словам,
Налил вина царю и выпил сам.
Вино, исполненное самовластья,
Его зажгло пыланьем сладострастья.
Он с кубком к Вис приблизился, горя,
Сказал ей потихоньку от царя:
"Пей, наслаждайся на пиру хмельном,
Посев любви мы оросим вином!"
То слово слух ласкало розоцветной, --
Ответила улыбкой чуть заметной
И молвила: "Пускай в твоем угодье
Посев любви познает плодородье!
В сердцах у нас на длительные годы
Пускай любви произрастают всходы.
Будь верен мне, одну меня любя, --
Ведь я люблю лишь одного тебя!
Ты наслаждайся мной, а я — тобою,
Ты будь моей, а я — твоей судьбою.
Друг в друге обретем рудник щедрот,
А шах пускай от зависти умрет!"
Царь слышал все, о чем они шептались:
Со стариком, как видно, не считались...
Но гнев сокрыл он, из себя не вышел, --
Казалось, будто ничего не слышал.
Кормилице сказал: "Наполни чаши".
Рамину: "Сердце ты обрадуй наше,
Твой голос будем слушать до зари,
Побольше пой, поменьше говори!"
Кормилица им разлила вино.
Рамин, чье сердце было влюблено,
Запел, а в песне были грусть и сладость...
Вот так ты пей и пой, лишь в этом радость!
"Приди, — я пожелтел, я стал шафраном,
Смой желтизну мою вином багряным.
Пусть щеки расцветут, как лепестки,
Не станет в сердце ржавчины тоски.
Пусть мой цветущий лик врагов обманет,
Пусть не поймут, что сердце втайне вянет.
Нет, не доставлю радости врагу,
Я буду боль терпеть, пока смогу!
Зачем погряз я в пьянстве и в распутстве?
Затем, что есть забвенье в безрассудстве!
Вино прекрасно, если есть возможность
В нем потопить печаль и безнадежность.
Хочу я, чтобы в пьянстве и в разгуле
Моя тоска и горе потонули.
А ты поймешь, из-за кого я пью.
Красавица, ты боль поймешь мою.
Льва сокрушить моя сумела б сила,
Когда б меня любовь не сокрушила!
Господь, к твоей взываю благостыне:
Лишь ты подашь совет, что делать ныне,
Чтоб ночь моя сменилась ярким днем,
Чтоб я тоску не заливал вином!"
Услышав грустный звон и эти стоны,
Расплавился б и камень, потрясенный.
Рамин смотрел на среброгрудый идол
И страсть свою невольно песней выдал.
Ужели тот, кто сердце в пламя бросит,
От пламени успокоенья просит?
Где вступят хмель и страсть в союз ночной,
Там вспыхнет юности огонь двойной.
Хотя Рамин снаружи был спокоен,
Он обезумел, жалости достоин,
В руках держал он лютню и пылал,
И был высок его любви накал.
Но странно ль, что душа рвалась на части,
Что не сумел он спрятать пламя страсти?
Нежданно не затопит ли запруду,
Когда вода нахлынет отовсюду?
Как полая вода, любовь нахлынет, --
Запруду назиданий опрокинет!
В опочивальню шах, счастливый, пьяный,
Пошел с женой неверной, но желанной.
Ушел и брат его, и для Рамина
Булыжником была в ту ночь перина!
В ту ночь и шах не склонен был ко сну,
Он, опьяненный, укорял жену:
"К чему все эти прелести твои,
Когда в тебе и капли нет любви?
С весной твою сравню я красоту,
Похожа ты на дерево в цвету,
Чьи листья и плоды глаза чаруют,
Но тех, кто ест их, — горечью даруют.
Лицом ты стала сахару подобной,
А нравом — дикой тыкве несъедобной.
Я многих знал прелестниц без стыда.
Таких, как ты — не видел никогда.
Любовниц страстных видел я немало,
По-разному ласкали их, бывало,
Но я такой не видел срамоты, --
Таких, как твой любовник и как ты.
Нередко так сидите вы при мне,
Как будто вы сошлись наедине,
От страсти обезумели горячей!
В безумье страсть становится незрячей,
И то, что видно всем, лишь вам не видно,
При всех ведете вы себя бесстыдно.
Любовникам покажется порой
И глиняный комок — Альбурз-горой.
Вам кажется, что ваша страсть безмерна,
На деле — только стыд, и срам, и скверна.
Не будь со мной, мой идол, так сурова,
Не то твоим врагом я стану снова.
Пусть даже станет падишах ослом, --
Ты на него не вздумай сесть верхом.
Я падишаха с пламенем сравню,
В свирепости подобен он огню.
Будь львом бесстрашным, сильным будь слоном,
Но берегись вступать в борьбу с огнем.
Не доверяйся ты морской лазури:
Спокойно море накануне бури,
Вода тиха, но помни наперед,
Что гибелью грозит водоворот.
Не издевайся, не терзай мне душу,
Не то свой гнев я на тебя обрушу.
Кто стену шаткую возьмет в опору?
Под ней погибнешь ты в лихую пору!
С тобою рядом испытал я муку,
Измучился, познав с тобой разлуку,
В твоих тенетах буду я доколе,
Доколе буду я страдать от боли?
Мне хоть немного ласки подари,
Не то — запомни! — мстительны цари.
Мои оковы хоть на миг разбей,
Яви мне страсть с покорностью своей.
В твоих лобзаньях душу обрету,
Вознагражу тебя за доброту.
Получишь Кухистан и Хорасан,
Тобой, как солнцем, буду осиян!
Весь мир я вижу лишь в твоих очах,
Ты — суть венца, который носит шах.
Владей моей страной по воле неба,
А мне оставь халат и корку хлеба!"
Красавица пылала и смущалась,
И вспыхнула в упрямом сердце жалость.
Ее растрогал старец сумасшедший,
Она сказала сладостные речи:
"О самодержец, правящий страной,
Ни дня разлуки ты не знай со мной.
Соитие с тобой мне так приятно,
А всякая другая связь — отвратна.
Я жизнь к ногам повергну господина:
Мне прах у ног твоих милей Рамина!
Мне опостылел этот ловкий плут,
Чья радость — в пьянстве, чье занятье — блуд!
В тебе я вижу солнца свет победный,
Так для чего луны мне отблеск бледный?
Ты — океан в сиянии зари,
Как ручейки — все прочие цари.
И если я тебе еще по нраву,
То будь моим, а я — твоя по праву!
Смотри же, не считай меня дурной,
Неверной и развратною женой.
Моя душа — в твоей любви всецело,
А если нет души, то гибнет тело.
Очей Рамина кажется милей
Мне волосок на голове твоей!
Что было — было, не вернется снова,
Тебя любить отныне я готова!"
Красавица Мубада потрясла,
Когда такую речь произнесла.
В его душе от этих уверений
Расцвел душистый сад, цветник весенний.
Он был надеждой свежей опьянен,
Он погрузился в дивный, сладкий сон...
Он спит, а Вис не спит, в глазах — досада.
Ну, как равнять Рамина и Мубада!
Один хорош одним, другой — другим, --
Рамин ни с кем на свете не сравним!
Вдруг слышит шум: то громче он, то тише...
Рамин, как видно, двигался по крыше!
Страсть подняла влюбленного с постели,
Сон и терпенье разом улетели.
Как мысль безумца, ночь была темна,
И лился дождь, и спряталась луна,
Да, скрылась, как лицо прекрасной Вис, --
Шатер из черных туч над ней навис.
Увидел небосвод: луна — в плену, --
И, как Рамин, оплакал он луну.
Луна за тучей — все бледней, печальней:
Так Вис грустит в своей опочивальне.
Рамин сидит на крыше, на краю,
А в сердце страсть подобна острию.
Влюбленному и ночь сияет светом,
А снег на крыше — белым, вешним цветом.
На крыше для него — дворец прекрасный,
Прах для него цветист, как шелк атласный.
Не видит он любимой, но душа
Живет, ее дыханием дыша.
Что радостней такой высокой страсти,
Когда ему и ей грозят напасти,
Когда им страшно: день придет однажды, --
О тайной их любви узнает каждый.
Беда любимой — для него беда,
День для него — день Страшного суда!
Рамин сидел на крыше. Было поздно,
А ночь текла — дождлива и беззвездна.
Но что ему и дождь, и снег, и холод,
Когда в душе огонь, который молод!
Будь в каждой капле — ста потоков сила,
Она б ни искорки не погасила!
С дождем, шумевшим в мире, как стремнина,
Смешались слезы горькие Рамина.
Попало сердце бедное в тиски.
Он говорил, исполненный тоски:
"Любимая, взгляни же со стыдом:
Ты — дома, я — под снегом и дождем.
Ты возлежишь, другого обнимая,
На мягких, белых шкурках горностая,
А я в снегу, я мерзну без подруги,
Как в глине, я увяз в своем недуге.
Ты спишь, не зная — болен ли, здоров ли
Любимый твой, рыдающий на кровле.
О снег, на сердце огненное падай!
Тоска любви, безумного обрадуй!
Вздохну — и снегу боль я причиню,
Весь мир предам я своему огню!
Подуй, холодный ветер, в эти дни,
Своим дыханьем мир оледени!
Заставь ее на миг проснуться краткий,
А косы — разметаться в беспорядке!
Ей принеси мою мольбу и стон,
Ей расскажи, что горем я сражен,
Что, одинокий, мерзну я в снегу,
Что радость доставляю лишь врагу.
Но и врага мой жребий растревожит, --
Любимой жалость я внушу, быть может?
Ужели не заплачет вместе с тучей,
Когда погаснет свет звезды падучей?"
Звучали стоны то сильней, то тише,
До слуха Вис дошли шаги на крыше,
Любовь проснулась в сердце опаленном,
Кормилицу послала за влюбленным.
Душа ее страдала и томилась,
Пока наперсница не воротилась.
Кормилица спустилась быстро вниз
С посланьем от Рамина милой Вис:
"Я надоел тебе, моя любовь,
Иль пить мою ты продолжаешь кровь?
Какому же обязан я злосчастью,
Что ты пресытилась моею страстью?
Все той же верен я любви, надежде,
Но ты-то стала не такой, к...
