Плутарх. Кимон и Лукулл
страница №3
...ой зависимости: принимавшие ее как бы отдавали в распоряжение господинавместе со своим телом и свою свободу и выражали готовность все снести,
стерпеть без возражений.
Однако Аппий, нимало не смущенный и не испуганный этим пышным зрелищем,
с самого начала напрямик заявил, что пришел с тем, чтобы или получить
Митридата, который должен быть проведен в триумфальном шествии Лукулла, или
объявить Тиграну войну. Тигран силился слушать его с невозмутимым лицом и
деланной усмешкой, но от присутствовавших не укрылось, до какой степени
поразила его прямота речи этого юноши. Едва ли не впервые ему пришлось
услышать голос свободного человека - впервые за те двадцать пять лет, что он
царствовал, или, лучше сказать, глумился над народами. Ответ, данный им
Аппию, гласил, что Митридата он не выдаст, а если римляне начнут войну,
окажет им отпор. Разгневавшись на Лукулла за то, что тот именовал его в
письме просто "царем", а не "царем царей", он и сам в своем ответе не назвал
его императором. Однако Аппию он послал роскошные дары, а когда тот
отказался их принять, добавил к ним еще новые. Аппий, не желая, чтобы
думали, будто он отвергает подарки из вражды к Тиграну, взял одну чашу, а
остальное отослал обратно и поспешил вернуться к своему полководцу.
22. До сего времени Тигран не разу не пожелал ни видеть Митридата, ни
говорить с ним - это со своим-то родичем, лишившимся столь великого царства!
Он обращался с ним презрительно и надменно и держал его, словно узника,
вдали от себя, в болотистых и нездоровых местах. Однако теперь он вызвал его
ко двору, оказывая знаки почтения и любви; цари устроили тайное совещание,
стараясь устранить причины для взаимного недоверия - на беду своим
приближенным, ибо на них они сваливали вину. В числе последних оказался
Метродор из Скепсия, человек немалой учености и не чуждый красноречия,
который при Митридате достиг такого влияния, что его называли "отцом царя".
Рассказывают, что когда Митридат послал его к Тиграну просить помощи против
римлян, Тигран спросил: "А сам ты, Метродор, как посоветуешь мне поступить в
этом деле?" То ли желая блага Тиграну, то ли зла Митридату, Метродор
ответил, что как посол он просит за своего государя, но как советчик
рекомендует отказать ему. Теперь Тигран все рассказал Митридату, попросив
его не быть с Метродором слишком жестоким; но тот был немедленно умерщвлен,
и Тиграну пришлось раскаиваться в своей откровенности. Впрочем,
откровенность эта была не единственной причиной гибели Метродора, она только
дала последний толчок недобрым намерениям Митридата, который уже давно
втайне ненавидел своего приближенного. Это стало совершенно очевидно, когда
были захвачены тайные бумаги царя, среди которых был приказ о казни
Метродора. Тигран устроил Метродору великолепные похороны, не пожалев
никаких трат, чтобы почтить после смерти того, кого он предал при жизни.
При дворе Тиграна нашел конец и ритор Амфикрат, если только стоит
упомянуть и его ради его афинского происхождения. По рассказам, он
изгнанником прибыл в Селевкию на Тигре, и, когда его попросили там давать
уроки красноречия, он кичливо и презрительно ответил: "В лохани дельфин не
уместится!" Потом он уехал ко двору Клеопатры, Тиграновой супруги и дочери
Митридата, но вскоре был оклеветан; ему запретили всякие сношения с греками,
и он уморил себя голодом. Он тоже был с почестями похоронен Клеопатрой, и
могила его находится близ Сафы (это название какой-то местности в той
стране).
23. Тем временем Лукулл, полной мерой одарив провинцию Азию правосудием
и миром, не пренебрег и тем, что служит к веселью и удовольствию.
Остановившись в Эфесе, от старался угодить городам победными шествиями и
празднествами, состязаниями атлетов и гладиаторов. Со своей стороны, города
отвечали ему учреждением в его честь Лукулловых игр и той искренней
преданностью, которая дороже всяких почестей.
Когда возвратился Клодий и решено было идти войной на Тиграна, Лукулл
снова направился с войском в Понтийское царство и осадил Синопу - или, лучше
сказать, захвативших ее киликийцев, которые держали сторону царя. Враги
ночью бежали, успев умертвить множество синопцев и поджечь город; когда
Лукулл обнаружил их бегство, он вступил в Синопу, перебил восемь тысяч
неприятелей, которые попали в его руки, а гражданам вернул их имущество и
вообще проявил особую заботу об этом городе, причиной чего было одно
видение. Некто предстал перед ним во сне с такими словами: "Подойди поближе,
Лукулл! Автолик здесь и желает встретиться с тобой!" Проснувшись, Лукулл
сначала не мог понять, что означает его сновидение. В тот же день он взял
Синопу и во время преследования бежавших к своим судам киликийцев увидел
лежащее у берега изваяние, которое киликийцы не успели дотащить до корабля:
это было одно из лучших творений Сфенида. И вот кто-то говорит Лукуллу, что
это изваяние изображает Автолика, героя, основавшего Синопу! Этот Автолик,
как передают, ходил с Гераклом из Фессалии в поход на амазонок, а отцом его
был Деимах; когда он вместе с Демолеонтом и Флогием плыл назад, его корабль
разбился возле Педалия на полуострове, однако сам он вместе с доспехами и
товарищами спасся и отвоевал у сирийцев Синопу; до этого городом владели
сирийцы, согласно преданию, возводившие свой род к Сиру, сыну Аполлона, и
Синопе, дочери Асопа. Когда Лукулл услышал все это, ему пришло на ум
наставление Суллы, который в своих "Воспоминаниях" советует ничего не
считать столь достоверным и надежным, как то, что возвещено сновидением.
Между тем он получил известие, что Митридат и Тигран намерены в
ближайшее время вступить со своими силами в Ликаонию и Киликию, чтобы
первыми открыть военные действия, вторгнувшись в Азийскую провинцию. Это
заставило его подивиться армянскому царю: если уж тот имел намерение напасть
на римлян, почему он не заключил союз с Митридатом, когда понтиец был в
расцвете могущества, почему не соединил свои войска с его ратью, когда та
еще была полна мощи, зачем дал ему пасть и обессилеть, а теперь начинает
войну при ничтожных надеждах на успех, обрекая себя на погибель вместе с
теми, кто уже не может оправиться и подняться?
24. Когда к тому же Махар, сын Митридата, правивший Боспорским
царством, прислал Лукуллу венец ценой в тысячу золотых с просьбой признать
его другом и союзником римского народа, Лукулл счел, что прежняя война уже
окончена, и, оставив Сорнатия с шеститысячным отрядом стеречь Понтийскую
область, сам с двенадцатью тысячами пехоты и меньше чем тремя тысячами
конницы отправился вести следующую войну. Могло показаться, что какой-то
дикий, враждебный здравому смыслу порыв гонит его в средоточие воинственных
племен с их бесчисленной конницей, в необозримую страну, отовсюду окруженную
глубокими реками и горами, на которых не тает снег. Его солдаты, которые и
без того не отличались послушанием, шли в поход неохотно, открыто выражая
свое недовольство. Тем временем в Риме народные вожаки выступали с шумными
нареканиями и обвинениями против Лукулла: он-де бросается из одной войны в
другую, - хотя государство не имеет в том никакой надобности, - лишь бы
оставаться главнокомандующим и по-прежнему извлекать выгоду из опасностей, в
которые он ввергает отечество. Со временем эти наветы достигли своей цели.
Между тем Лукулл поспешно проделал путь до Евфрата и огорчился, найдя
реку разлившейся и мутной от зимних ливней: он думал, что будет очень долгим
и хлопотным делом собрать плоты и навести переправу. Однако с вечера вода
стала убывать, за ночь еще спала, и к утру уже можно было видеть реку, снова
вошедшую в берега. Когда местные жители заметили, что на месте брода
поднялись маленькие островки и река вокруг них обмелела, они стали воздавать
Лукуллу божеские почести, ибо раньше такие вещи случались редко, а теперь,
как им казалось, река сама, по доброй воле, покорно и кротко подчинилась
ему, дав возможность переправиться быстро и без труда. Итак, Лукулл
воспользовался счастливым случаем и перевел войска через Евфрат. При
переправе ему было благоприятное знамение. В тех местах пасутся коровы,
посвященные персидской Артемиде, которую варвары, обитающие по ту сторону
Евфрата, чтут превыше всех божеств; эти коровы предназначаются только для
жертвоприношений, они вольно бродят по округе, клейменные тавром богини в
виде светоча, и изловить в случае надобности одну из них стоит немалого
труда. И вот во время переправы Лукуллова войска через Евфрат одна из этих
коров подошла к камню, который считается посвященным богине, встала на него
и, наклонив голову так, словно ее пригнули веревками, предала себя Лукуллу
на заклание. Он принес также быка в жертву Евфрату в благодарность за
благополучную переправу. Этот день войско отдыхало, а начиная со следующего
Лукулл стал продвигаться по Софене, ничем не обижая местных жителей, которые
охотно покорялись ему и радушно принимали римское войско. Когда солдаты
выражали желание захватить крепость, в которой, по слухам, находились
большие сокровища, Лукулл ответил: "Возьмите лучше вот ту крепость! - и
показал на далекие горы Тавра, - а это все и так достанется победителям".
Поспешно продолжая путь, он перешел Тигр и вступил в Армению.
25. Первому вестнику, который сообщил Тиграну о приближении Лукулла,
вместо награды отрубили голову; больше никто об этом не заговаривал, и
Тигран продолжал пребывать в спокойном неведении, когда пламя войны уже
подступало к нему со всех сторон. Он слушал только тех, кто твердил, что
Лукулл явит себя великим полководцем, если у него хватит смелости хотя бы
дождаться Тиграна в Эфесе и не убежать из Азии, едва завидев такую несметную
рать. Да, не всякий ум способен остаться непомраченным после великих удач,
как не всякое тело в силах вынести много неразбавленного вина. Первым из
Тиграновых приближенных осмелился открыть ему правду Митробарзан. И он тоже
получил за свою откровенность плохую награду - во главе трех тысяч конницы и
великого множества пехоты он был немедленно выслан против Лукулла с наказом
самого полководца взять живым, а остальных растоптать! В это время часть
войска Лукулла уже расположилась лагерем, а остальные были еще в пути; когда
передовая стража сообщила о приближении неприятеля, Лукулл был обеспокоен
тем, что солдаты не все в сборе и не выстроены в боевую линию и нападение
врагов может вызвать замешательство. Устройство лагеря он взял на себя, а
своего легата Секстилия выслал вперед с тысячью шестьюстами конных и немного
большим числом тяжелой и легкой пехоты, приказав ему приблизиться к
неприятелю и выжидать, пока не придет известие, что оставшиеся с Лукуллом
солдаты уже разместились в лагере. Секстилий так и хотел поступить, но
Митробарзан дерзким нападением принудил его вступить в бой, и началось
сражение. Митробарзан пал с оружием в руках, его солдаты, за исключением
немногих, были перебиты при бегстве.
После этого Тигран оставил Тигранокерты, огромный город, основанный им
самим, и отступил к Тавру; туда он начал отовсюду собирать войска. Чтобы не
дать ему времени на эти приготовления, Лукулл выслал Мурену, поручив ему
нападать на идущие к Тиграну силы, мешая их соединению, а также Секстилия -
чтобы тот преградил дорогу огромному отряду арабов, который тоже шел на
помощь царю. Секстилий напал на арабов, когда они были заняты устройством
лагеря, и перебил большую часть их; в это же время Мурена, следуя за
Тиграном по пятам, улучил миг, когда тот проходил узким и тесным ущельем, по
которому растянулось его войско, и напал на него. Сам Тигран бежал, бросив
весь свой обоз; множество армян погибло, а еще больше было захвачено в плен.
26. И вот, когда дела шли столь удачно, Лукулл снялся с лагеря, пошел
на Тигранокерты и, расположившись у стен этого города, начал осаду. В
Тигранокертах жило множество греков, насильно переселенных из Киликии, и
варваров, которых постигла та же судьба - адиабенцев, ассирийцев,
гордиенцев, каппадокийцев, родные города которых Тигран разрушил, а самих
пригнал сюда и принудил здесь поселиться. Тигранокерты изобиловали
сокровищами и дорогими приношениями богам, ибо частные лица и правители
наперебой расширяли и украшали город, желая угодить царю. Потому-то Лукулл
усиленно вел осаду, рассчитывая, что Тигран не выдержит, но уступит гневу и,
вопреки собственному намерению, придет, чтобы дать решительное сражение. И
он рассчитал верно. Правда, не раз - и через нарочных, и в письмах -
Митридат советовал Тиграну уклоняться от сражения, но при помощи конницы
отрезать неприятеля от подвоза продовольствия. Столь же настоятельно
уговаривал царя быть осторожнее и избегать встречи с "неодолимым", как он
говорил, римским оружием и Таксил, который прибыл от Митридата и принимал
участие в походе. Сначала Тигран спокойно выслушивал такие советы, но когда
собрались к нему со всеми силами армяне и гордиенцы и явились во главе своих
войск мидийские и адиабенские царьки, когда от Вавилонского моря прибыли
полчища арабов, а от Каспийского - толпы альбанов и сопредельных им иберов,
да к ним еще присоединились, тоже в немалом числе, вольные племена с берегов
Аракса, привлеченные лаской и подарками Тиграна, - тут уж и на царских
пирах, и в царском совете только и слышны были самонадеянные похвальбы и
угрозы в духе варваров. Таксилу стала угрожать казнь за то, что он выступает
против битвы, и даже самого Митридата Тигран заподозрил в том, что тот из
зависти старается отговорить его от великого подвига. Именно поэтому он не
стал его дожидаться, чтобы не делить с ним славу, и выступил со всем своим
войском. По рассказам, он жаловался при этом своим друзьям на великую
досаду, охватывающую его при мысли, что придется помериться силами с одним
Лукуллом, а не со всеми римскими полководцами сразу. Его самонадеянность
нельзя назвать совсем уж безумной и безрассудной - ведь в своей рати он
видел столько племен и царей, столько боевых колонн тяжелой пехоты, такие
тучи конницы! Действительно, лучников и пращников у него было двадцать
тысяч, всадников - пятьдесят пять тысяч, из которых семнадцать тысяч были
закованы в броню (это число приводится в донесении Лукулла сенату), тяжелой
пехоты полтораста тысяч (в соединениях различной численности). Работников,
которые были заняты прокладыванием дорог, наведением мостов, очисткой рек,
рубкой леса и другими работами, было тридцать пять тысяч, они были выстроены
позади бойцов и придавали войску еще более внушительный вид, вместе с тем
увеличивая его мощь.
27. Когда Тигран, перевалив через Тавр, показался со своей ратью и
увидел расположившееся у Тигранокерт римское войско, осажденные варвары
встретили его появление рукоплесканиями и оглушительными криками и со стен
стали с угрозами показывать римлянам на армян. На военном совете у Лукулла
одни предлагали идти навстречу Тиграну, сняв осаду, другие же говорили, что
нельзя оставлять позади себя столько неприятелей, а стало быть, нельзя и
прекращать осаду. Лукулл объявил, что обе стороны, каждая порознь, неправы,
но вместе они дают хороший совет, и разделил войско на две части: Мурену с
шестью тысячами пехотинцев он оставил продолжать осаду, а сам взял с собой
двадцать четыре когорты, которые составляли не более десяти тысяч
тяжеловооруженной пехоты, а также всю конницу и около тысячи пращников и
стрелков из лука и двинулся с ними на врага. Когда он остановился лагерем у
реки, в широкой долине, его войско показалось Тиграну совсем ничтожным. Это
доставило льстецам царя повод для острот: одни изощрялись в насмешках,
другие потехи ради метали жребий о будущей добыче, и не было полководца или
царька, который не обратился бы к Тиграну с просьбой поручить все дело ему
одному, а самому сидеть в качестве зрителя. Самому Тиграну тоже захотелось
показать себя изящным остроумцем, и он сказал своим всем известные слова:
"Для посольства их много, а для войска мало". Так, в шутках и забавах,
прошел этот день.
На рассвете следующего дня Лукулл вывел своих людей в полном
вооружении. Неприятельское войско стояло к востоку от реки, между тем река
делает там поворот на запад, и в этом направлении находится самое удобное
место для переправы; и вот, когда Лукулл поспешно повел туда войско, Тигран
вообразил, что он отступает. Он подозвал к себе Таксила и сказал ему со
смехом: "Видишь, как бегут твои "неодолимые" римские пехотинцы?" Таксил
молвил в ответ: "Хотелось бы мне, государь, чтобы ради твоей счастливой
судьбы совершилось невозможное! Но ведь эти люди не надевают в дорогу свое
самое лучшее платье, не начищают щитов и не обнажают шлемов, как теперь,
когда они вынули доспехи из кожаных чехлов. Этот блеск показывает, что они
намерены сражаться и уже сейчас идут на врага". Он еще не кончил говорить,
как Лукулл повернул свои войска, показался первый орел {16} и когорты стали
выстраиваться по центуриям для переправы. Тигран с трудом пришел в себя,
словно после опьянения, и два или три раза воскликнул: "Это они на нас?"
Среди великого смятения его полчища начали строиться в боевой порядок. Сам
царь принял командование над средней частью войска, левое крыло доверил
адиабенскому царю, а правое, в передних рядах которого находилась также
большая часть броненосной конницы - мидийскому.
Когда Лукулл еще только собирался переходить реку, некоторые из
военачальников убеждали его остерегаться этого дня - одного из несчастных,
так называемых "черных" дней года: в этот день некогда погибло в битве с
кимврами римское войско, которым предводительствовал Цепион. Но Лукулл
ответил достопамятным словом: "Что ж, я и этот день сделаю для римлян
счастливым!" Это был канун октябрьских нон {17}.
28. Дав такой ответ и призвав солдат ободриться, он переправился через
реку и сам пошел на врага впереди своего войска; на нем был блестящий
чешуйчатый панцирь из железа и обшитая бахромой накидка. Он сразу же обнажил
меч - в знак того, что с этим противником, привыкшим бить издали стрелами,
надо не медля сойтись врукопашную, поскорее пробежав пространство,
простреливаемое из лука. Тут он заметил, что закованная в броню конница, на
которую неприятель возлагал особые надежды, выстроена под холмом с плоской и
широкой вершиной, причем дорога в четыре стадия длиною, которая вела на
вершину, нигде не была трудной или крутой. Тогда он приказал находившимся в
его распоряжении фракийским и галатским всадникам ударить на неприятельскую
конницу сбоку и мечами отбивать ее копья: ведь вся сила этой броненосной
конницы - в копьях, у нее нет никаких других средств защитить себя или
нанести вред врагу, так как она словно замурована в свою тяжелую, негнущуюся
броню. Сам Лукулл во главе двух когорт устремился к холму; солдаты шли за
ним, полные решимости, ибо они видели, что их полководец, с оружием в руках,
пеший, первым идет на врага, деля с ними труды и опасности. Взойдя на холм и
встав на такое место, которое отовсюду было хорошо видно, он вскричал:
"Победа наша, наша, соратники!" С этими словами он повел солдат на
броненосную конницу, наказав при этом не пускать больше в ход дротиков, но
подходить к врагу вплотную и разить мечом в бедра и голени - единственные
части тела, которые не закрывала броня. Впрочем, во всем этом не оказалось
надобности: броненосные всадники не дождались нападения римлян, но с воплями
обратились в постыднейшее бегство, врезавшись со своими отягощенными броней
конями в строй своей же пехоты, прежде чем та успела принять какое-либо
участие в сражении. Так без пролития крови было наголову разбито столь
огромное войско. Тиграновы воины бежали, или, вернее, пытались бежать, -
из-за густоты и глубины своих рядов они сами же себе не давали дороги, - и
началась страшная резня. Тигран в начале битвы пустился в бегство в
сопровождении немногих спутников. Увидев, что сын делит с ним его беду, он
снял со своей головы диадему и, прослезившись, вручил ему, приказав
спасаться другой дорогой, используя любую возможность. Но юноша не осмелился
надеть диадему и отдал ее на сохранение самому надежному из своих слуг.
Случилось так, что этот слуга попал в плен, и таким образом диадема Тиграна
была присоединена к остальной военной добыче. Говорят, что у неприятеля
погибло свыше ста тысяч пехотинцев, а из всадников не ушел живым почти
никто. У римлян было ранено сто человек и убито пять.
Философ Антиох в сочинении "О богах", говоря об этой битве, утверждает,
что солнце еще не видело ей подобной, а другой философ, Страбон, в
"Исторических записках" рассказывает, что сами римляне чувствовали себя
пристыженными и смеялись над собою, оттого что подняли оружие против такого
сброда. По словам Ливия {18}, римляне никогда не вступали в бой с врагом,
настолько превосходящим их численностью: в самом деле, победители вряд ли
составляли и двадцатую часть побежденных. Что касается самых способных и
опытных в военном деле римских полководцев, то они больше всего хвалили
Лукулла за то, что он одолел двоих самых прославленных и могущественных
царей двумя противоположными средствами - стремительностью и
неторопливостью: если Митридата, находившегося в то время в расцвете своего
могущества, он вконец измотал, затягивая войну, то Тиграна сокрушил
молниеносным ударом. Во все времена не много было таких, как он,
полководцев, которые выжиданием прокладывали бы себе путь к действию, а
отважным натиском обеспечивали безопасность.
29. Как раз поэтому Митридат и не спешил, полагая, что Лукулл будет
вести войну со своей обычной осторожностью, уклоняясь от битв. Он
неторопливо шел на соединение с Тиграном, как вдруг ему повстречалось
несколько армян, в смятении и ужасе отступавших по той же дороге. Он начал
догадываться, что случилось недоброе. Затем он встретил безоружных и
израненных беглецов уже в большем числе и от них услышал о поражении, после
чего принялся разыскивать Тиграна. Найдя его всеми покинутым и жалким,
Митридат не стал припоминать ему былых обид, - напротив, он сошел с коня и
начал вместе с ним оплакивать их общее горе, а затем предоставил в его
распоряжение слуг из собственной свиты и стал ободрять его надеждами на
будущее. После это они принялись снова набирать войско.
Между тем в Тигранокертах греческое население восстало против варваров
с намерением передать город Лукуллу, и тот взял его приступом. Забрав
находившиеся в Тигранокертах сокровища, он самый город отдал на разграбление
солдатам, которые нашли в нем, наряду с прочим добром, на восемь тысяч
талантов одной монеты; помимо этого, он роздал им из добычи по восемьсот
драхм на каждого. Узнав, что в городе находится множество актеров, которых
Тигран отовсюду набрал для торжественного открытия выстроенного им театра,
Лукулл использовал их для игр и зрелищ по случаю своей победы. Греков Лукулл
отпустил на родину, снабдив на дорогу деньгами, и точно так же поступил с
варварами, насильно поселенными в Тигранокертах. Так разрушение одного
города дало возможность возродиться многим, вернув им жителей; эти города
чтили теперь Лукулла как своего благодетеля и нового основателя.
Успешно шли у Лукулла и все прочие дела, и он заслуживал этого - ведь
он больше стремился к тем похвалам, которые воздаются за правосудие и
человеколюбие, нежели к тем, которыми награждают военные подвиги. Последними
он в немалой степени был обязан войску, а еще более - судьбе, в первых же
сказывалась его душевная кротость и отличное воспитание, и именно этими
качествами Лукулл без оружия покорял чужеземные народы. Так, к нему явились
царьки арабов, отдавая в его руки свои владения; к нему примкнуло также
племя софенцев. У гордиенцев он вызвал такую преданность, что они хотели
было оставить свои города и с женами и детьми следовать за ним. Причиной
тому послужило вот что. Зарбиен, царь гордиенский, как уже говорилось, вел с
Лукуллом через Аппия тайные переговоры о союзе, так как тяготился
тиранническим владычеством Тиграна. На него донесли и он был казнен, причем
вместе с ним погибли его дети и жена (это было еще до вторжения римлян в
Армению). Лукулл не забыл об этом: вступив в страну гордиенцев, он устроил
Зарбиену торжественные похороны, причем погребальный костер был украшен
тканями, царским золотом и отнятыми у Тиграна драгоценностями; своими руками
Лукулл зажег его и вместе с друзьями и близкими покойного совершил
заупокойное возлияние, именуя Зарбиена другом и союзником римского народа.
По приказу Лукулла ему был также поставлен памятник, который стоил немалых
денег, - ведь Лукулл нашел во дворце Зарбиена великое множество золота и
серебра и три миллиона медимнов зерна, так что и солдатам было чем
поживиться, и Лукулл заслужил всеобщее восхищение тем, что вел войну на
средства, приносимые ею самой, не беря ни драхмы из государственной казны.
30. В это время к нему явилось посольство и от парфянского царя с
предложением дружбы и союза. Лукулл был рад этому и со своей стороны
отправил к парфянину послов, но те уличили этого царя в предательстве: он
тайно просил у Тиграна Месопотамию в виде платы за союз с ним. Когда Лукулл
узнал об этом, он решил оставить в покое Тиграна и Митридата, считая этих
противников уже сломленными, а идти на парфян, чтобы помериться с ними
силами. Очень уж заманчивым казалось ему одним воинственным натиском, словно
борцу, одолеть трех царей и с победами пройти из конца в конец три
величайшие под солнцем державы. Поэтому он отправил в Понтийскую область
Сорнатия и другим военачальникам отдал приказ вести к нему размещенные там
войска (он намеревался выступить в подход из Гордиены). Однако если эти
военачальники и раньше встречали со стороны воинов угрюмое неповиновение, то
тут им пришлось убедиться в полной разнузданности своих подчиненных. Ни
лаской, ни строгостью они ничего не могли добиться от солдат, которые громко
кричали, что даже и здесь они не намерены оставаться и уйдут из Понта,
бросив его без единого защитника. Когда вести об этом дошли до Лукулла, они
оказали дурное воздействие и на ту часть войска, что была при нем. Привыкнув
к богатству и роскоши, солдаты сделались равнодушны к службе и желали покоя;
узнав о дерзких речах своих понтийских товарищей, они называли их настоящими
мужчинами и стали говорить, что этот пример достоин подражания: ведь своими
подвигами они давно заслужили себе право на избавление от трудов и отдых!
31. Такие-то речи, и еще похуже, приходилось слушать Лукуллу. Он
отказался от похода на парфян и в разгар лета снова выступил против Тиграна.
Когда он перевалил через Тавр, его привело в отчаяние то, что поля были еще
зелены - настолько запаздывают там времена года из-за холодного воздуха! Все
же он спустился, дважды или трижды разбил армян, которые осмеливались на
него нападать, и начал беспрепятственно разорять селения; ему удалось при
этом захватить хлебные запасы, приготовленные для Тиграна, и таким образом
он обрек неприятелей на лишения, которых перед этим опасался сам. Лукулл
неоднократно пытался вызвать армян на бой, окружая их лагерь рвами или
разоряя страну у них на глазах; однако они, после того как он столько раз
наносил им поражения, сидели смирно. Тогда он двинулся к Артаксатам,
Тиграновой столице, где находились малолетние дети царя и его жены, - уж
этого города, думал он, Тигран без боя не уступит!
Рассказывают, что карфагенянин Ганнибал, после того как Антиох
окончательно проиграл войну с римлянами, перешел ко двору Артакса
Армянского, которому дал множество полезных советов и наставлений. Между
прочим он приметил местность, чрезвычайно удачно расположенную и красивую,
но лежавшую в запустении, и, сделав предварительные наметки для будущего
города, позвал Артакса, показал ему эту местность и убедил застроить ее.
Царь остался доволен и попросил Ганнибала, чтобы тот сам взял на себя надзор
над строительством. Возник большой и очень красивый город, которому царь дал
свое имя и провозгласил его столицей Армении.
На этот город и двинулся теперь Лукулл, и Тигран не мог этого снести.
Он выступил со своим войском в поход и на четвертый день расположился
лагерем возле римлян; его отделяла от них река Арсаний, через которую
римлянам необходимо было переправиться на пути к Артаксатам. Лукулл принес
богам жертвы, словно победа уже была в его руках, и начал переправлять
войско, выстроив его таким образом, что впереди находилось двенадцать
когорт, а остальные охраняли тыл, чтобы враг не ударил римлянам в спину.
Ведь перед ними выстроилось великое множество конницы и отборных бойцов
врага, а в первых рядах заняли место мардийские лучники на конях и
иберийские копейщики, на которых - среди иноплеменных солдат - Тигран
возлагал особые надежды, как на самых воинственных. Но с их стороны не
последовало никаких подвигов: после небольшой стычки с римской конницей они
не выдержали натиска пехоты и разбежались кто куда. Римские всадники
погнались за ними и тоже рассыпались в разные стороны, но в этот миг вышла
вперед конница Тиграна. Лукулл был устрашен ее грозным видом и огромной
численностью и велел своей коннице прекратить преследование. Сам он первым
ударил на атропатенцев, чьи лучшие силы находились как раз против него, и
сразу же нагнал на них такого страха, что они побежали прежде, чем дошло до
рукопашной. Три царя участвовали в этой битве против Лукулла, и постыднее
всех бежал, кажется Митридат Понтийский, который не смог выдержать даже
боевого клича римлян. Преследование продолжалось долго и затянулось на всю
ночь, пока римляне не устали не только рубить, но даже брать пленных и
собирать добычу. По утверждению Ливия, если в первой битве потери неприятеля
были многочисленнее, то на этот раз погибли и попали в плен более знатные и
видные люди.
32. Воодушевленный и ободренный таким успехом, Лукулл вознамерился
продолжить свой путь в глубь страны и окончательно сломить сопротивление
врага. Но уже в пору осеннего равноденствия неожиданно наступила жестокая
непогода: почти беспрестанно сыпал снег, а когда небо прояснилось, садился
иней и ударял мороз. Лошади едва могли пить ледяную воду; тяжело приходилось
им на переправах, когда лед ломался и острыми краями рассекал им жилы.
Большая часть этой страны изобилует густыми лесами, ущельями и болотами, так
что солдаты никак не могли обсушиться: во время переходов их заваливало
снегом, а на привалах они мучились, ночуя в сырых местах. Поэтому после
сражения они всего несколько дней шли за Лукуллом, а затем начался ропот.
Сначала они обращались к нему с просьбами через военных трибунов, но затем
их сходки стали уже более буйными, и ночью они кричали по своим палаткам, а
это служит признаком близкого бунта в войске. И хотя Лукулл перепробовал
множество настоятельных увещаний, упрашивая их запастись терпением, пока не
будет взят "армянский Карфаген" и стерто с лица земли это творение злейшего
врага римлян (он имел в виду Ганнибала), ничто не помогало, и он вынужден
был повернуть назад. На обратном пути он перешел через Тавр другими
перевалами и спустился в плодородную и теплую страну, называемую Мигдонией.
В ней находится большой и многолюдный город, который варвары зовут
Нисибидой, а греки - Антиохией Мигдонийской. В этом городе правили два
человека: по своему высокому положению правителем был Гур, брат Тиграна, но,
в силу своей опытности и тонкого мастерства в сооружении машин, - тот самый
Каллимах, который доставил Лукуллу столько хлопот под Амисом. Лукулл
раскинул у стен Нисибиды лагерь и пустил в ход все приемы осадного
искусства; вскоре город был взят приступом. Гур сдался добровольно и
встретил милостивое обращение, но Каллимаха, хотя тот и обещал показать
римлянам тайные клады с великими сокровищами, Лукулл не стал слушать и велел
заковать в цепи, чтобы впоследствии расправиться с ним за тот пожар, который
разрушил Амис и отнял у Лукулла случай польстить своему честолюбию и
выказать грекам свое расположение.
33. До сего времени счастье, можно сказать, сопутствовало Лукуллу в его
походах, но отныне словно упал попутный для него ветер - таких трудов стоило
ему каждое дело, с такими препятствиями приходилось сталкиваться повсюду. Он
по-прежнему проявлял отвагу и твердость духа, достойные прекрасного
полководца, но его новые деяния не принесли ему ни славы, ни благодарности.
Мало того, в неудачных начинаниях и бесполезных раздорах он едва не растерял
и свою прежнюю славу. Не последней причиной тому было его собственное
поведение: он никогда не умел быть ласковым с солдатской толпой, почитая
всякое угождение подчиненным за унижение и подрыв власти начальствующего. А
хуже всего было то, что с людьми могущественными и равными ему по положению
он тоже ладил плохо, глядел на всех свысока и считал ничтожествами по
сравнению с собой. Да, такие недостатки, говорят, соседствовали с
многочисленными достоинствами Лукулла, который был статным, красивым,
искусным в красноречии и выказывал острый ум как на форуме, так и в походах.
Саллюстий утверждает {19}, что солдаты невзлюбили его с самого начала войны,
когда он заставил их провести в лагере две зимы подряд: одну под Кизиком,
вторую под Амисом. Потом каждую зиму им тоже приходилось нелегко: или они
должны были зимовать во враждебной стране, или располагались на земле
союзников в палатках, под открытым небом - ведь в греческий и дружественный
город Лукулл не входил с войском ни разу. Их недобрым чувствам к полководцу
в изобилии давали новую пищу вожаки народа в Риме, которые из зависти
обвиняли Лукулла в том, что затягивать войну его побуждают властолюбие и
корыстолюбие, в то время как в его руках почти целиком находятся Киликия и
Азийская провинция, Вифиния и Понт, Армения и земли, простирающиеся до
Фасиса, что недавно он еще к тому же разорил дворец Тиграна, словно его
послали грабить царей, а не воевать с ними. Такие речи вел, как передают,
Луций Квинтий, один из преторов; он-то главным образом и добился решения
назначить Лукуллу преемником в управлении провинцией. Было решено также
уволить от службы многих солдат, находившихся под его началом.
34. Уже эти неприятности были достаточно серьезны, но к ним прибавилось
еще одно обстоятельство, которое окончательно погубило Лукулла. Был некий
Публий Клодий, человек наглый и преисполненный величайшей заносчивости и
самонадеянности. Он приходился братом жене Лукулла, и про него, между
прочим, ходила молва, что он состоит с ней в преступной связи (она была
крайне развратной женщиной). В ту пору он находился в войске Лукулла и
пользовался там не таким почетом, как ему хотелось, а хотелось ему быть выше
всех. Между тем из-за своего образа жизни ему приходилось стоять ниже
многих. Поэтому он начал исподтишка заигрывать с фимбрианцами и настраивать
их против Лукулла, а те охотно слушали его льстивые слова: угодливость и
искательство начальника были им не внове. Ведь это их когда-то Фимбрия
подговорил убить консула Флакка и выбрать полководцем его самого. Вот и
теперь они охотно слушали Клодия и называли его "другом солдат" за то, что
тот притворялся, будто принимает их дела близко к сердцу. Клодий же
постоянно возмущался, что войнам и мукам не видно конца, что до последнего
дыхания их заставляют биться со всеми народами, сколько их ни есть, и гоняют
по всей земле, между тем как достойной награды за все эти походы им нет, а
вместо этого приходится сопровождать повозки и верблюдов Лукулла,
нагруженных золотыми чашами в драгоценных камнях! То ли дело, продолжал он,
солдаты Помпея! Они уже давно мирные граждане и живут со своими женами и
детьми где-нибудь на плодородных землях или по городам, а ведь им не
пришлось загонять Митридата и Тиграна в необитаемые пустыни или
ниспровергать азийские столицы, они всего-то и воевали, что с изгнанниками в
Испании да с беглыми рабами в Италии! "Уж если, - завершал он, - нам
приходится нести службу без отдыха и срока, почему бы нам не поберечь
остаток сил и жизни для такого вождя, который видит для себя высшую честь в
обогащении своих солдат?"
Эти нападки оказали свое воздействие на войско Лукулла, и оно не пошло
за своим полководцем ни на Тиграна, ни на Митридата. Последний не преминул
снова вторгнуться из Армении в Понт и уже отвоевывал свое царство, а римские
солдаты праздно сидели в Гордиене, ссылаясь на зимнее время и поджидая, что
вот-вот явится Помпей или другой полководец, чтобы сменить Лукулла.
35. Когда, однако, пришло известие, что Митридат разбил Фабия и идет на
Сорнатия и Триария, они устыдились и пошли за Лукуллом. Триарий из
честолюбия захотел, не дожидаясь Лукулла, который был близко, добыть легкую,
как ему казалось, победу, но вместо этого потерпел крупное поражение: как
передают, в битве полегло более семи тысяч римлян, в числе которых было сто
пятьдесят центурионов и двадцать четыре военных трибуна. Лагерь попал в руки
Митридата. Когда через несколько дней подошел Лукулл, ему пришлось прятать
Триария от разъяренных солдат. Митридат уклонялся от сражения с Лукуллом,
поджидая Тиграна, который с большими силами шел на соединение с ним, и
Лукулл решил двинуться навстречу Тиграну и дать ему бой прежде, чем враги
снова соединятся. Однако по пути фимбрианцы подняли бунт и покинули свое
место в строю, ссылаясь на то, что они уволены от службы постановлением
сената, а Лукулл не имеет больше права приказывать им, поскольку провинции
переданы другим. Нет такого унижения, которому не подверг бы себя тогда
Лукулл: он уговаривал каждого из солдат поодиночке, с малодушными слезами
ходил из палатки в палатку, некоторых даже брал за руку. Но солдаты
отталкивали его руку, швыряли ему под ноги пустые кошельки и предлагали
одному биться с врагами - сумел же он один поживиться за счет неприятеля!
Все же остальные воины своими просьбами вынудили фимбрианцев согласиться
прослужить лето с условием, что они будут уволены, если за это время не
появится неприятель, чтобы дать им сражение. Необходимость заставила Лукулла
довольствоваться и этой малостью, чтобы не остаться одному и не отдать
страну противнику. Он держал солдат всех вместе, ни к чему их больше не
принуждал и не вел на врага - лишь бы они от него не уходили. Ему пришлось
мириться с тем, что Тигран опустошает Каппадокию, что к Митридату вернулась
прежняя дерзость - к Митридату, о котором он доносил сенату, что с ним
покончено! После этого донесения из Рима были отправлены должностные лица в
количестве десяти человек для устройства дел в Понте, как в стране
окончательно покоренной, а когда они явились, им пришлось убедиться, что
Лукулл даже над самим собою не властен - им, как хотят, помыкают его
солдаты. Их бесстыдство в отношении к своему полководцу дошло до того, что в
конце лета они надели доспехи, обнажили мечи и принялись звать на бой
врагов, которых не было и в помине. Они прокричали военный клич, помахали
потехи ради мечами и покинули лагерь, заявив, что срок, в продолжение
которого они обещали Лукуллу оставаться с ним, уже вышел. Между тем
остальных солдат вызывал к себе письмами Помпей. Благодаря любви к нему
народа и угодливости народных вожаков, он уже был назначен полководцем для
военных действий против Митридата и Тиграна, хотя сенат и лучшие граждане
считали, что с Лукуллом поступают несправедливо, назначая ему преемника не
столько для войны, сколько для триумфа, и заставляя его уступать другому не
труды полководца, но награду за эти труды.
36. Еще более предосудительным казалось происходящее тем, кто находился
тогда в провинции. И в самом деле, у Лукулла отняли право награждать и
наказывать солдат, Помпей никому не разрешал приходить к нему или поступать
согласно его приказаниям и тем распоряжениям, которые Лукулл издавал
совместно с десятью посланцами сената. Эти распоряжения Помпей отменял,
издавая собственные указы, и его присутствия приходилось бояться, так как
сила была на его стороне. Все же друзья обоих полководцев решили устроить
между ними встречу, которая и произошла в одной деревне в Галатии. Они
любезно приветствовали друг друга и принесли взаимные поздравления с
одержанными победами; если Лукулл был старше по возрасту, то Помпей
пользовался большим почетом, так как он большее число раз был полководцем и
имел два триумфа. Перед обоими ликторы несли пучки розог, увитые лаврами,
чтобы почтить их победы, Но Помпею пришлось проделать долгий путь по
безводным и сухим местам, и лавры, обвивавшие розги его ликторов, засохли;
заметив это, ликторы Лукулла дружески поделились с ними своими лаврами,
которые были свежи и зелены. Друзья Помпея сочли это благим знамением - и
действительно, деяния Лукулла послужили к украшению похода Помпея.
Что же касается переговоров, то они не привели к примирению, и
полководцы разошлись в еще большей отчужденности, чем пришли. Помпей объявил
недействительными распоряжения Лукулла и отнял у него всех солдат, оставив
только тысячу шестьсот человек для триумфа, но и те последовали за Лукуллом
не слишком охотно. До какой же степени не хватало ему природного дара или
удачи в том, что для полководца необходимее всего! Ведь если бы при стольких
своих отличных качествах - отваге и осмотрительности, уме и справедливости,
он имел еще и это достоинство, то не Евфрат был бы рубежом римской державы в
Азии, но край света и Гирканское море. В самом деле, все остальные народы
уже ранее покорил Тигран, а парфяне во времена Лукулла еще не достигли той
мощи, что во времена Красса; их государство еще не было таким сплоченным и
из-за междоусобных войн и раздоров с соседями не в силах было дать отпор
нападениям армян. Но должен добавить, что, на мой взгляд, вред, нанесенный
Лукуллом своему отечеству через других людей, перевешивает пользу, которую
он принес ему сам. В самом деле, армянские трофеи, воздвигнутые совсем
недалеко от границ Парфии, взятие Тигранокерт и Нисибиды, великие богатства,
доставленные из этих городов в Рим, диадема Тиграна, захваченная и
пронесенная в триумфальном шествии, - все это подстрекнуло Красса к походу в
Азию, внушив ему мысль, что ее обитатели - только добыча и средство наживы,
и ничего больше. Вскоре, однако, он познакомился с парфянскими стрелами и
примером своим доказал, что Лукулл добился победы не потому, что враги были
слишком глупы и малодушны, но благодаря собственному мужеству и искусству
полководца. Но это случилось позднее.
37. Вернувшись в Рим, Лукулл прежде всего узнал, что брат его Марк
привлечен Гаем Меммием к суду за то, что ему приходилось делать по
приказанию Суллы, исполняя должность квестора. Марка оправдали, но тут
Меммий обратил свои нападки уже на самого Лукулла и стал настраивать народ
против него, советуя отказать ему в триумфе за то, что он-де нажился на
войне и с умыслом затягивал ее. Лукулл оказался втянутым в жестокую распрю,
и лишь когда первые и наиболее влиятельные граждане пошли по трибам, им
насилу удалось, потратив много стараний и просьб, уговорить народ дать
согласие на триумф. ... [Текст в оригинале испорчен.] Триумф Лукулла не был,
как другие, рассчитан на то, чтобы удивить чернь протяженностью шествия и
обилием проносимых в нем предметов. Зато Лукулл украсил Фламиниев цирк
великим множеством вражеского оружия и военными машинами царя, и уже одно
это зрелище было на редкость внушительным. В триумфальном шествии прошли
несколько закованных в броню всадников, десяток серпоносных колесниц и
шестьдесят приближенных и полководцев царя; за ними следовали сто десять
военных кораблей с окованными медью носами, золотая статуя самого Митридата
в шесть футов высотою, его щит, усыпанный драгоценными камнями, затем
двадцать носилок с серебряной посудой и еще носилки с золотыми кубками,
доспехами и монетой, в количестве тридцати двух. Все это несли носильщики, а
восемь мулов везли золотые ложа, еще пятьдесят шесть - серебро в слитках и
еще сто семь - серебряную монету, которой набралось без малого на два
миллиона семьсот тысяч драхм. На больших писчих досках значилось, сколько
денег передано Лукуллом Помпею на ведение войны с пиратами, сколько внесено
в казну, а сверх того - что каждому солдату выдано по девятьсот пятьдесят
драхм. Затем Лукулл устроил великолепное угощение для жителей Рима и
окрестных сел, которые римляне называют "виками" [vici].
38. Разведясь с Клодией, женщиной разнузданной и бесчестной, Лукулл
женился на сестре Катона, Сервилии, но и этот брак не был удачным. Чтобы
сравняться с Клодией, Сервилии не доставало одного - молвы, что она
согрешила с родным братом, в остальном она была такой же гнусной и
бесстыдной. Уважение к Катону долго заставляло Лукулла терпеть ее, но в
конце концов он с ней разошелся.
Сенат возлагал на Лукулла необычайные надежды, рассчитывая найти в его
лице человека, который, опираясь на свою огромную славу и влияние, даст
отпор самовластию Помпея и возглавит борьбу лучших граждан. Однако Лукулл
расстался с государственными делами. Быть может, он видел, что государство
поражено недугом, не поддающимся исцелению, возможно также, что он, как
полагают некоторые, пресытился славой и решил после стольких битв и трудов,
которые увенчались не слишком счастливым концом, отдаться жизни, чуждой
каких бы то ни было забот и огорчений. Некоторые одобряют происшедшую в нем
перемену, избавившую его от печальной участи Мария, который после побед над
кимврами, после великих и славных подвигов не пожелал дать себе покой, хотя
и был окружен завидным для каждого почетом; неутолимая жажда славы и власти
побудила его, старика, тягаться с молодыми на государственном поприще и
довела до страшных поступков и бед, еще более страшных, чем поступки.
Говорят, что и Цицерон лучше провел бы свою старость, уйди он на покой после
победы над Катилиной, и Сципион - если бы он, прибавив к Карфагену Нуманцию,
на этом и остановился {20}. Поистине, и в государственной деятельности есть
свой круг побед {21}, и когда он завершен, пора кончать. В состязаниях на
государственном поприще - ничуть не меньше, чем в гимнасии, - тотчас
обнаруживается, если борца покидают молодые силы. Напротив, Красс и Помпей
насмехались над тем, что Лукулл предался наслаждениям и расточительству,
словно жизнь в свое удовольствие была менее подобающей его летам, чем
государственные дела и походы.
39. В жизнеописании Лукулла, словно в древней комедии {22}, поначалу
приходится читать о государственных и военных делах, а к концу - о попойках
и пирушках, чуть ли не о пьяных шествиях с песнями и факелами и вообще о
всяческих забавах. Ведь к забавам следует отнести, по-моему, и
расточительное строительство, расчистку мест для прогулок, сооружение
купален, а особенно - увлечение картинами и статуями, которые Лукулл
собирал, не жалея денег. На эти вещи он щедро тратил огромное богатство,
накопленное им в походах, так что даже в наше время, когда роскошь безмерно
возросла, Лукулловы сады стоят в одном ряду с самыми великолепными
императорскими садами. К этому надо добавить постройки на побережье и в
окрестностях Неаполя, где он насыпал искусственные холмы, окружал свои дома
проведенными от моря каналами, в которых разводили рыб, а также воздвигал
строения посреди самого моря. Когда стоик Туберон увидел все это, он назвал
Лукулла "Ксерксом в тоге" {23}. Подле Тускула у него были загородные жилища,
с открытыми залами и портиками, с башнями, откуда открывался широкий вид на
окрестность; когда там побывал Помпей, он неодобрительно сказал Лукуллу, что
тот наилучшим образом приспособил поместье для летнего времени, но сделал
его непригодным для жизни зимой. Лукулл со смехом возразил: "Что же, ты
думаешь, что я глупее журавлей и аистов и не знаю, что надо менять жилье с
переменой времени года?" Как-то одному претору захотелось блеснуть играми,
которые он давал народу, и он попросил у Лукулла пурпурных плащей, чтобы
нарядить хор. Лукулл ответил, что посмотрит, сможет ли он дать, а на
следующий день спросил, сколько нужно. Когда претор ответил, что сотни
хватит, ему было предложено взять вдвое больше. По этому поводу поэт Флакк
{24} заметил, что не может признать богатым такой дом, где заброшенные и
забытые вещи не превышают своим числом те, которые лежат на виду.
40. Лукулл устраивал ежедневные пиры с тщеславной роскошью человека,
которому внове его богатство. Не только застланные пурпурными тканями ложа,
украшенные драгоценными камнями чаши, увеселительное пение и пляски, но
также разнообразные яства и не в меру хитро приготовленные печенья вызывали
зависть у людей с низменными вкусами. Помпей, напротив, заслужил похвалы
своим поведением во время болезни: когда врач предписал ему съесть дрозда, а
слуги заявили, что летом дрозда не найдешь нигде, кроме как у Лукулла,
который их разводил, Помпей не позволил обращаться туда, сказав: "Неужели
жизнь Помпея может зависеть от причуд роскоши Лукулла?" Катон был Лукуллу
другом и свояком, но образ жизни Лукулла ему совсем не нравился, и когда в
сенате один юнец завел длинную речь, в которой назойливо распространялся о
бережливости и воздержности, Катон встал и сказал: "Да перестань! Ты богат,
как Красс, живешь, как Лукулл, а говоришь, как Катон!" Некоторые утверждают,
что эти слова действительно были сказаны, но не Катоном.
41. Как бы то ни было, Лукулл не только получал удовольствие от такого
образа жизни, но и гордился им, что ясно видно из его памятных словечек.
Так, сообщают, что ему случилось много дней подряд угощать каких-то греков,
приехавших в Рим, и эти люди, в которых и впрямь ...
