Плутарх. Фокион и Катон
страница №2
...рают на горчайшие муки Греции, на то, как предаютглумлению самые святые и самые радостные дни года, которые впредь станут
памятными днями неслыханных бедствий. Немногими годами раньше додонские
жрицы дали афинянам прорицание, повелев им оберегать мыс Артемиды {30}, дабы
он не попал в чужие руки. А в то время, о котором идет речь сейчас, афиняне
красили ленты для перевязей на священных корзинах {31}, и цвет вместо
пурпурного получился изжелта-бледный, мертвенный, но что особенно
удивительно - все обыкновенные предметы, которые красили вместе с лентами,
приобрели надлежащий цвет. Один из посвященных в таинства купал в Канфарской
бухте поросенка {32}, и на него напала акула и отхватила всю нижнюю половину
тела вплоть до живота. Божество недвусмысленно возвещало афинянам, что они
лишатся нижней, приморской части своих владений, но сохранят верхний город.
Македонская стража благодаря Мениллу нисколько не тяготила жителей, но
число лиц, по бедности своей лишенных права голоса, превысило двенадцать
тысяч, и одни из них, оставшиеся в городе, считали себя несчастными и
опозоренными, а другие, покинувшие из-за этого Афины и переселившиеся во
Фракию, где Антипатр предоставил им землю и город, уподобились побежденным,
которых изгнал из отечества победоносный враг.
29. Смерть Демосфена на Калаврии и Гиперида близ Клеон, - о чем
рассказано в других наших сочинениях {33}, - пробудила в афинянах чуть ли не
тоску по Александру и Филиппу. И подобно тому, как впоследствии, после
гибели Антигона, когда его убийцы начали притеснять и мучить народ, один
фригийский крестьянин, копавший землю, на вопрос, что он делает, с горьким
вздохом ответил: "Ищу Антигона", - подобные слова могли бы сказать тогда
многие, вспоминая двух умерших царей, даже в гневе своем обнаруживавших
величие души и благородную снисходительность, - не то, что Антипатр,
который, под маскою частного лица, под плохоньким плащом и скромным образом
жизни коварно пряча огромное могущество, был особенно ненавистен несчастным,
чьим владыкою и тиранном он себя сделал. Фокион, однако, своим
заступничеством перед Антипатром, многих совсем избавил от изгнания, а для
изгнанных - в том числе для доносчика Гагнонида - добился разрешения
поселиться в Пелопоннесе, а не оставлять Грецию, не удаляться, как в
остальных случаях, за Керавнские горы и мыс Тенар {34}. Соблюдая в
руководстве делами города умеренность и верность законам, Фокион постоянно
привлекал к управлению людей мягких и образованных, а беспокойным, бунтарям,
которым уже само отстранение от власти, от шумной деятельности, сильно
поубавило пыла, советовал побольше сидеть в деревне и целиком отдаться
сельским работам.
Зная, что Ксенократ платит подать, взимаемую с метэков, он хотел внести
его в списки граждан, но тот отказался, объявив, что негоже ему получать
гражданские права в таком государстве, возникновению которого он пытался
помешать в качестве посла.
30. Менилл хотел дать Фокиону деньги в подарок, но он отвечал: "Ты не
лучше Александра, а причина, по которой я мог бы сейчас принять подношение,
ничуть не основательнее той, которая тогда не убедила меня его принять".
Менилл стал просить, чтобы Фокион взял деньги для сына. "Фоку, - возразил
тот, - если он образумится, будет достаточно и отцовского состояния, а если
останется таким, как теперь, его ничем не насытишь". Когда Антипатр однажды
решил воспользоваться помощью Фокиона в каком-то недостойном деле, он резко
отверг это предложение, сказав: "Я не могу быть для Антипатра и другом, и
льстивым угодником одновременно". А сам Антипатр, как сообщают, говорил, что
у него в Афинах два друга - Фокион и Демад: первого он никак не убедит
принять от него подарок, а второму, сколько ни дарит, все мало. И Фокион как
высшим достоинством гордился бедностью, в которой прожил всю жизнь, хотя
столько раз бывал афинским стратегом и дружил с царями, а Демад рисовался
своим богатством, не останавливаясь при этом даже перед нарушением законов.
Действовавший тогда в Афинах закон запрещал чужеземцу участвовать в
выступлениях хора под угрозою штрафа в тысячу драхм, налагавшегося на
хорега, и вот Демад собрал хор из одних чужеземцев, числом в сто человек, и
явился с ними в театр, сразу же захватив по тысяче драхм на каждого для
уплаты штрафа. Справляя свадьбу своего сына Демеи, он сказал: "Когда я,
сынок, женился на твоей матери, этого не заметил даже сосед, а с расходами
по твоей женитьбе мне бы не справиться без помощи царей и властителей".
Афиняне без конца тревожили Фокиона просьбою, чтобы он уговорил
Антипатра вывести караульный отряд, но тот, либо не надеясь на успех таких
уговоров, либо видя, что народ под воздействием страха сделался
благоразумнее, а государственная жизнь - более упорядоченной, все время
уклонялся от этого поручения; вместе с тем он убедил Антипатра не взыскивать
с афинян деньги, но дать им отсрочку, подождать. Тогда афиняне обратились с
той же просьбой к Демаду. Демад охотно согласился и вместе с сыном выехал в
Македонию, но - ведомый, по-видимому, каким-то злым гением - прибыл как раз
тогда, когда Антипатр был уже тяжко болен и всею властью завладел Кассандр,
который перехватил письмо Демада, отправленное к Антигону, в Азию. Демад
призывал Антигона вмешаться в дела Греции и Македонии, которые, как писал
он, издеваясь над Антипатром, болтаются на старой и гнилой нитке. Поэтому
Кассандр приказал схватить Демада, едва тот появится у него перед глазами,
и, прежде всего, велел убить его сына, поставив юношу так близко от отца,
что Демад был залит кровью с головы до ног и несколько капель попали ему
даже за пазуху, а потом, осыпав его грубейшею бранью и упреками в
неблагодарности и предательстве, казнил.
31. Антипатр умер, назначив Полисперхонта стратегом, а Кассандра -
хилиархом {35}, и Кассандр немедленно восстал. Чтобы предупредить своего
соперника и оставить главенство за собой, он спешно посылает Никанора
сменить Менилла на посту начальника сторожевого отряда в Мунихии, прежде чем
известие о смерти Антипатра получит огласку. Все вышло так, как Кассандр и
замыслил, но когда афиняне несколькими днями позже услыхали, что Антипатр
умер, они стали обвинять Фокиона в том, что он заранее обо всем знал, но
молчал в угоду Никанору. Фокион не обращал никакого внимания на эти толки,
он встретился с Никанором и, расположив его в пользу афинян, уговорил не
только вообще обходиться с ними мягко, по-дружески, но и показать им свою
щедрость: Никанор обещал дать народу игры и в качестве судьи и устроителя
принять расходы на себя.
32. В это время Полисперхонт, опекун царя, стараясь хитростью
расстроить планы Кассандра, прислал афинянам письмо с сообщением, что царь
разрешает афинянам восстановить демократическое устройство и хочет, чтобы в
государственной жизни, по обычаю предков, принимали участие все граждане.
Это был злой умысел, направленный против Фокиона. Предполагая подчинить
город своему влиянию - что вскоре и обнаружили его действия, - Полисперхонт
не надеялся достигнуть цели иначе, как добившись падения Фокиона, а он
должен был непременно пасть, если бы лишенные гражданства вновь появились на
государственном поприще и ораторским возвышением опять завладели доносчики и
своекорыстные искатели народной благосклонности. Послание Полисперхонта
взволновало афинян, Никанор хотел побеседовать с ними и, доверившись
Фокиону, который обещал ему полную неприкосновенность, пришел в Пирей, где
собрался Совет. Но Деркилл, командовавший стоявшим в Аттике войском,
готовился его схватить, и Никанор, заблаговременно узнав об этом, бежал,
недвусмысленно пригрозив, что в ближайшем будущем отомстит городу. Фокиона
порицали за то, что он не задержал Никанора и дал начальнику македонян уйти,
однако он сказал, что верит Никанору и не ждет от него никакой беды, если же
он и заблуждается, то ему легче стерпеть прямую обиду, нежели самому открыто
обижать другого. Если кто станет раздумывать над этими словами в применении
к самому себе, то, возможно, они покажутся безукоризненно благородными, но
коль скоро речь идет о человеке, рискующем судьбою отечества, о полководце и
главе государства, - не знаю, не погрешает ли он тем самым против более
высокого и важного долга, долга перед согражданами. Нельзя сказать также,
что Фокион пощадил Никанора, боясь втянуть Афины в войну, верность же и долг
помянул лишь для того, чтобы и македонянин из чувства долга хранил
спокойствие и не причинял афинянам зла, - нет, он, по-видимому,
действительно питал к Никанору огромное доверие. Он и раньше не желал
прислушиваться к многочисленным обвинениям против этого человека - доносили,
что Никанор стремится захватить Пирей, переправляет на Саламин наемников,
старается подкупом склонить на свою сторону кое-кого из жителей Пирея. И
даже теперь, когда Филомел из дема Ламптры внес предложение, чтобы все
афиняне находились в боевой готовности, в любой миг ожидая приказаний своего
полководца Фокиона, сам полководец сохранял прежнюю беспечность, пока
Никанор с вооруженным отрядом не выступил из Мунихии и не принялся обводить
Пирей рвом.
33. Последнее событие вызвало среди афинян громкое возмущение против
Фокиона, так что они с презрением отказались повиноваться, когда он хотел
двинуться с ними против македонян. Тем временем подоспел с войском
Александр, сын Полисперхонта, на словах - чтобы оказать городу помощь в
борьбе с Никанором, но по сути дела - чтобы попытаться захватить раздираемые
изнутри смутою Афины. Дело в том, что Александр привел с собою изгнанников,
и они сразу же оказались в городе, а к ним присоединились чужеземцы и все
лишенные гражданских прав, и составилось Собрание, беспорядочное и
чрезвычайно пестрое, на котором отрешили от власти Фокиона и выбрали новых
стратегов. Но, к счастью для себя, граждане обнаружили, что Александр, один,
без провожатых, много раз выходил за стену и беседовал там с Никанором, и их
свидания насторожили афинян; не случись этого - и город был бы обречен.
Оратор Гагнонид немедленно набросился на Фокиона и обвинил его и его
сторонников в измене, тогда Каллимедонт и Харикл в страхе бежали, а Фокион и
оставшиеся с ним друзья отправились к Полисперхонту. Вместе с ними, из
желания помочь Фокиону, выехали платеец Солон и коринфянин Динарх,
считавшиеся близкими друзьями Полисперхонта. По пути Динарх занемог, и они
надолго задержались в Элатии, а тем временем народ в Афинах принял горячо
поддержанное Гагнонидом предложение Архестрата и отрядил послов с
обвинениями против Фокиона. И те и другие прибыли к Полисперхонту
одновременно, встретив его, вместе с царем, в дороге, близ фокидской деревни
Фариги, у подошвы горы Акрурий, которую в наши дни называют Галатом.
Полисперхонт, распорядившись тут же, на месте встречи раскинуть затканный
золотом балдахин, усадил под ним царя со свитой и первым делом приказал, как
только покажется Динарх, схватить его и, предав пытке, казнить, а затем
предложил афинянам высказаться. Те подняли страшный крик, обвиняя друг друга
перед царским советом, и, в конце концов, Гагнонид, выступив вперед, сказал:
"Посадите нас всех в одну клетку и отправьте в Афины - пусть афиняне нас
выслушают и рассудят". Царь засмеялся, но обступившие балдахин македоняне и
чужеземцы желали, скуки ради, послушать тяжущихся и знаками призывали послов
выложить свои обвинения. Впрочем, стороны оказались в условиях, далеко не
равных: Фокиона Полисперхонт много раз перебивал, до тех пор пока тот,
стукнув палкой о землю, не отступил в сторону и не замолчал. Когда Гегемон
призвал самого Полисперхонта в свидетели своей преданности народу, а тот в
гневе ответил: "Перестань оговаривать меня перед царем!" - царь вскочил и
уже готов был пронзить Гегемона копьем, но Полисперхонт мгновенно обхватил
его обеими руками. Сразу вслед за тем совет был распущен.
34. Фокиона и его спутников окружила стража, и те из друзей, которые,
по случайности, стояли в стороне, увидев это, поспешили скрыться и спастись
бегством. А задержанных Клит повез в Афины, якобы на суд, а в
действительности на казнь, ибо судьба их была уже решена. Тягостное то было
зрелище, когда их на телегах везли через Керамик к театру. Именно туда
доставил их Клит и там караулил, пока архонты не созвали Народное собрание,
не препятствуя участвовать в нем ни рабу, ни чужеземцу, ни лишенному прав,
но всем мужчинам и женщинам открыв доступ в театр и на ораторское
возвышение.
Когда прочитали послание царя, в котором он говорил, что, хотя и
признал обвиняемых виновными в измене, решать дело предоставляет им,
афинянам, ныне вновь свободным и независимым, и Клит ввел подсудимых, все
лучшие и самые честные граждане, увидев Фокиона, закрыли лица, поникли
головами и заплакали, а один из них отважился подняться и сказать, что, коль
скоро царь доверил народу решение дела такой важности, было бы правильно,
чтобы рабы и чужеземцы покинули Собрание. Но толпа заревела от возмущения,
раздались крики, что надо побить камнями приверженцев олигархии и врагов
демократии, и больше уже никто не пытался сказать хоть слово в пользу
Фокиона, а собственный его голос был едва слышен из-за шума. "Вы хотите
лишить нас жизни несправедливо или же по справедливости?" - спросил он.
Несколько человек отвечали, что по справедливости. "Но как вы убедитесь в
своей справедливости, не выслушав нас?" - возразил Фокион. Однако никто уже
вообще не обращал внимания на его слова, и тогда, сделав несколько шагов
вперед, он сказал: "Я признаю себя виновным и считаю, что моя деятельность
на государственном поприще заслуживает наказания смертью. Но, афиняне, за
что вы хотите казнить этих людей, ни в чем не повинных?" - "За то, что они
твои друзья!" - раздались многочисленные голоса, и Фокион отступил и умолк,
а Гагнонид прочитал заранее приготовленное предложение: народ должен
большинством голосов решить, виновны ли обвиняемые, и если голосование будет
не в их пользу, они умрут.
35. Некоторые считали нужным прибавить к этому предложению, что Фокиона
следует перед смертью пытать, и уже требовали принести колесо и кликнуть
палачей. Но Гагнонид, заметив, что даже Клит этим недоволен, да и сам считая
такую жестокость гнусным варварством, сказал: "Подождите, господа афиняне:
поймаем висельника Каллимедонта, и его будем пытать, а к Фокиону применить
эту меру я не считаю возможным". - "Ты совершенно прав: если мы станем
пытать Фокиона, как же нам потом поступить с тобою?" - воскликнул в ответ
кто-то из достойных людей.
Предложение было одобрено, и когда началось голосование, никто не
остался сидеть, но все поднялись со своих мест и так, стоя, очень многие с
венками на головах, потребовали смертной казни для обвиняемых, среди
которых, кроме Фокиона, были Никокл, Фудипп, Гегемон и Пифокл. Деметрий
Фалерский, Каллимедонт, Харикл и еще несколько человек были присуждены к
смерти заочно.
36. Собрание было распущено, и осужденных повели в тюрьму, и тут, по
пути, все остальные, попав в объятия друзей и близких, горько жаловались и
обливались слезами, но лицо Фокиона хранило то же выражение, какое бывало у
него, когда сограждане провожали своего стратега из Собрания домой, так что
все, видевшие этого человека, дивились его бесстрастию и величию духа. Лишь
враги шли рядом и бранились, а один даже забежал вперед и плюнул ему в лицо.
Тогда, как сообщают, Фокион, обернувшись к архонтам, промолвил: "Неужели
никто не уймет этого безобразника?"
В тюрьме, когда Фудипп, увидев, что уже трут цикуту, потерял
присутствие духа и стал оплакивать свою судьбу, крича, что незаслуженно
погибает вместе с Фокионом, тот промолвил: "Как? Разве ты не радуешься, что
умираешь вместе с Фокионом?" Кто-то из друзей спросил, не хочет ли он
что-нибудь передать своему сыну Фоку. "Да, конечно, - ответил Фокион, - я
хочу ему сказать, чтобы он не держал злобы против афинян". Никокл, который
был самым верным из его друзей, попросил чтобы Фокион позволил ему выпить яд
первому. "Тяжела и мучительна для меня твоя просьба, Никокл, - сказал
Фокион. - Но раз уже я никогда и ни в чем не отказывал тебе при жизни, не
откажу и сейчас".
Выпили все, но яду недостало, а палач сказал, что не будет больше
тереть, если не получит двенадцать драхм - столько, сколько стоила полная
порция цикуты. Возникла заминка, время шло, и тогда Фокион велел позвать
кого-то из друзей и, пожаловавшись ему, что в Афинах даже умереть даром
нельзя, попросил дать палачу эти несколько монет.
37. То был девятнадцатый день месяца мунихиона, и всадники, прославляя
Зевса {36}, в торжественном шествии объезжали город. Иные из них сняли
венки, иные со слезами взглянули на двери темницы. Всякому, кто не до конца
озверел и развратился душою под воздействием гнева и ненависти, было ясно,
что не повременить хотя бы день и запятнать казнью город, справляющий
праздник, было величайшим нечестием.
И тем не менее, враги Фокиона, словно все еще не насытившись борьбою,
провели новое постановление - чтобы труп его был выброшен за пределы Аттики
и чтобы ни один афинянин не смел разжечь огонь для его погребального костра.
Поэтому никто из друзей не решился коснуться его тела, и некий Конопион,
обыкновенно бравший на себя за плату подобного рода поручения, увез мертвого
за Элевсин и там сжег, принеся огонь из Мегариды. На похоронах
присутствовала супруга Фокиона со своими рабынями, она насыпала на месте
костра могильный холм и совершила надгробные возлияния, но кости спрятала у
себя на груди и, принеся ночью к себе в дом, зарыла у очага с такими
словами: "Тебе, мой родной очаг, я вверяю эти останки прекрасного человека.
Ты же отдай их отчей могиле, когда афиняне образумятся".
38. И в самом деле, не много времени потребовалось, чтобы сами
обстоятельства показали, какого вождя, какого стража разума и справедливости
погубил народ, и ему была поставлена бронзовая статуя, а кости его преданы
погребению на общественный счет. Одного из обвинителей, Гагнонида, афиняне
сами приговорили к смерти и казнили, а с Эпикуром и Демофилом, бежавшими из
города, расправился сын Фокиона. Но вообще, как сообщают, из этого сына так
и не вышло ничего путного. Он влюбился в девчонку из какого-то притона и,
оказавшись однажды по чистой случайности в Ликее {37}, где держал тогда речь
Феодор Безбожник, рассуждая примерно так: "Если выкупить друга не позорно,
то не более позорно выкупить и подругу, если не стыдно выкупить любимца, не
стыдно - и возлюбленную", - применил это рассуждение, сочтя его вполне
обоснованным, к себе и своей страсти и выкупил возлюбленную.
Следует добавить, что плачевный конец Фокиона вновь напомнил грекам о
гибели Сократа, ибо сходными были в обоих случаях и само заблуждение, и
беда, принесенная им государству.
КАТОН
Семья и детство (1-3)
Строгость нрава (4-8)
Военная служба (9-15)
Начало государственной деятельности (16-19)
Заговор Катилины и борьба с Метеллом (20-29)
Катон при триумвирате (30-34)
Миссия на Кипре (35-40)
Катон против Помпея (41-48)
Катон против Цезаря (49-55)
Африканская война (56-65)
Самоубийство Катона (66-73)
1. Началом своей громкой славы род Катона обязан прадеду Катона
Младшего, человеку, чья нравственная высота доставила ему огромную
известность среди римлян и высшую власть, как об этом рассказывается в его
жизнеописании {1}. После смерти родителей Катон с братом Цепионом и сестрою
Порцией остались круглыми сиротами. Вместе с ними осиротела и Сервилия,
единоутробная сестра Катона, и все дети росли и воспитывались в доме Ливия
Друза, своего дяди с материнской стороны, который руководил в ту пору
государственными делами; ибо он отличался замечательным красноречием и
величайшей воздержностью, да и умом никому из римлян не уступал.
Сообщают, что уже в детские годы Катон манерою речи, выражением лица,
даже ребяческими своими играми и забавами обнаруживал нрав твердый,
непреклонный и бесстрастный. Его желаниям была присуща упорная - не по
возрасту - целеустремленность; если ему льстили, он бывал несговорчив и
груб, но еще сильнее противился тому, кто пытался его запугать. Он был и не
смешлив - настолько, что даже улыбка редко когда смягчала его черты, - и на
гнев не скор, но рассердившись, ни за что не желал простить обидчика. Учился
он вяло и усваивал значения медленно, но раз усвоенное запоминал крепко и
надолго. И вообще, дети способные легче припоминают услышанное однажды, но у
тех, кто воспринимает слова учителя с усилием, с напряжением, память более
цепкая: все, что они выучат, словно выжженное огнем, запечатлевается в душе.
Кроме того учение Катону затрудняла, по-видимому, и его упрямая
недоверчивость. В самом деле, учиться - значит не что иное, как испытывать
на себе определенное воздействие, а быстро склоняться на уговоры свойственно
тем, у кого меньшая сила сопротивления. Вот почему скорее мы убедим в чем бы
то ни было молодого, нежели старика, больного, нежели здорового: согласие
проще всего найти там, где слабее всего способность сомневаться. Катон
слушался своего наставника и выполнял все его приказания, но каждый раз
допытывался о причинах и задавал вопрос "почему"? Наставник его, по имени
Сарпедон, был, правда, человек мягкий и наготове для ученика держал
обыкновенно объяснение, а не колотушку.
2. Катон был еще мальчиком, когда союзники римлян стали домогаться прав
римского гражданства. И вот однажды Помпедий Силон, воинственный и очень
влиятельный человек, приятель Ливия Друза, несколько дней гостивший в его
доме и подружившийся с детьми, сказал им: "Попросите-ка за нас дядю, чтобы
он помог нам в хлопотах о гражданстве". Цепион, улыбнувшись, согласился, а
Катон, ничего не отвечая, глядел на гостей угрюмым и неподвижным взором, и
тогда Помпедий продолжал, обращаясь к нему: "Ну, а ты что скажешь нам,
мальчик? Разве ты не можешь вместе с братом заступиться за нас, чужеземцев,
перед дядей?" Катон по-прежнему не отвечал ни слова, но и самим молчанием, и
угрюмостью лица, казалось, отвергал их просьбу. Помпедий поднял его над
окном и, словно намереваясь разжать руки, пригрозил: "Соглашайся или сейчас
брошу тебя вниз"! - но, хотя он говорил суровым тоном и много раз встряхивал
висевшее в его руках тело, Катон без трепета, без боязни выдержал это долгое
испытание. В конце концов, Помпедий опустил его на пол и тихо промолвил
своим друзьям: "Какая удача для Италии, что он еще ребенок! Будь он
мужчиной, мы бы, по-моему, не получили у народа ни единого голоса в нашу
пользу".
Один из родственников в день своего рождения пригласил Катона вместе с
другими мальчиками на праздничный обед, и все дети, старшие и младшие
вперемешку, собравшись в какой-то части дома, играли в суд - произносили
обвинительные речи, уводили в тюрьму осужденных. И вот кто-то из старших
отвел одного "осужденного" - очень красивого мальчика - в спальню и заперся
с ним наедине. Мальчик стал звать на помощь Катона. Тот, быстро сообразив, в
чем дело, подбежал к дверям, оттолкнул тех, кто караулил вход и преградил
ему дорогу, вывел мальчика и, в гневе, пошел с ним домой, а следом, провожая
Катона, двинулись другие дети.
3. Он приобрел такую славу, что когда Сулла, готовя для публичного
зрелища так называемую Трою {2} - священные конные состязания для подростков
- и собрав мальчиков благородного происхождения, назначил им двух
предводителей, то одного из них мальчики приняли из почтения к его матери
(он был сыном Метеллы, супруги Суллы), а другого, Секста, племянника Помпея,
принять отказывались и не желали ни упражняться под его началом, ни слушать
его распоряжений. Сулла спросил, кого же они хотят в начальники, все
закричали: "Катона!" - и Секст сам, добровольно уступил Катону эту честь,
признавая в нем более достойного.
Сулла был старым другом семьи Катона и время от времени приглашал его к
себе и беседовал с ним - милость, которую он оказывал очень немногим по
причине величия своей власти и высоты своего могущества. Сарпедон очень
дорожил этими посещениями, считая, что они служат не только чести, но и
безопасности его воспитанника, и часто водил мальчика приветствовать Суллу,
чей дом в ту пору, из-за бесчисленного множества приводимых на допрос и
страдавших под пытками, с виду ничем не отличался от застенка. Катону был
тогда четырнадцатый год. Видя, как выносят головы людей, известных в Риме, и
присутствующие потихоньку вздыхают, он спросил как-то раз своего наставника,
почему никто не убьет хозяина этого дома. Сарпедон ответил: "Его боятся,
сынок, еще больше, чем ненавидят". - "Почему же тогда, - продолжал мальчик,
- ты не дал мне меч - я бы его убил и избавил отечество от рабства!" Услышав
эту речь и увидев его глаза, его пылающее гневом и яростью лицо, Сарпедон
был испуган до крайности и впредь зорко за ним следил, чтобы Катон не
отважился на какой-нибудь слишком дерзкий поступок.
Когда он был еще совсем маленький, его спросили однажды: "Кого ты
любишь больше всех?" - "Брата". - "А потом?" - "Брата", - ответил он снова.
То же повторилось и в третий раз, и четвертый и так до тех пор, пока
спрашивающий не отступился. Возмужав, Катон привязался к брату еще сильнее.
Ему было уже двадцать лет, но он никогда не обедал без Цепиона, никуда не
ездил без него и даже не ходил на форум. Вот только пристрастия брата к
благовониям он не разделял и вообще вел жизнь бережливую и строгую. Поэтому
Цепион, когда восхищались его воздержностью и скромностью, говорил, что по
сравнению с остальными он, действительно, и скромен и воздержан. "Но, -
прибавлял он, - когда я сравниваю свою жизнь с жизнью Катона, мне кажется,
что я ничем не лучше Сиппия". (Этот Сиппий, имя которого он называл, был
одним из тех, кто пользовался скверною славой неженки и охотника за
наслаждениями).
4. Катон получил сан жреца Аполлона и поселился особо. Он зажил еще
скромнее, - хотя после раздела отцовского состояния на его долю пришлось сто
двадцать талантов, - подружился со стоическим философом Антипатром Тирским и
больше всего интереса проявлял к учениям о нравственности и о государстве:
неудержимо, словно по наитию свыше, стремясь ко всякой добродетели, он
особенно горячо полюбил справедливость - прямолинейную, не знающую уступок
ни по снисходительности, ни по личному расположению. Он упражнялся и в
ораторском искусстве, видя в красноречии своего рода оружие и считая, что
учение о государстве, точно так же как любой большой город, должно быть
боеспособно. Однако он никогда не упражнялся в чужом обществе, никто не
слышал его речей, так что однажды кто-то из приятелей сказал ему: "Катон,
люди порицают твое молчание". - "Лишь бы они не порицали мою жизнь, -
отвечал Катон. - Я начну говорить лишь тогда, когда буду уверен, что мне не
лучше было бы промолчать".
5. Так называемая Порциева базилика была воздвигнута Катоном Старшим в
те годы, когда он занимал должность цензора. Там обыкновенно занимались
делами народные трибуны, и так как одна из колонн загораживала их кресла,
они решили снести ее или же переставить. Это впервые привело Катона на
форум. Он оспорил решение трибунов и восхитил сограждан первою пробой своего
красноречия и своего мужества. Слова его не блистали ни свежестью, ни
изяществом, но были откровенны, полновесны, суровы. Впрочем, к суровости
мысли присоединялось радующее слух благозвучие, а запечатленный в речи
характер вызывал улыбку, сообщая какую-то веселость важной манере оратора.
Сам голос был такой силы, что его слышали все собравшиеся на форуме, и
вдобавок не знал утомления: впоследствии Катону не раз случалось говорить
целый день без отдыха и перерыва. Тем не менее, выиграв дело, он снова
вернулся к молчанию и упражнениям.
Неутомимо закалял он и тело, приучая себя и в жару и в морозы ходить с
непокрытою головой и во всякое время года передвигаться только пешком.
Спутники его ехали верхом, а сам Катон шел рядом, присоединяясь то к одному,
то к другому и беседуя с каждым поочередно. С удивительной выдержкой и
терпением переносил Катон болезни. Если его лихорадило, он запирался и
никого к себе не пускал до тех пор, пока не чувствовал перелома в недуге и
надежного облегчения.
6. За обедом бросали жребий, кому брать кушанье первому, и если жребий
выпадал неудачно для Катона, а друзья все-таки желали уступить первенство
ему, он говорил, что не годится нарушать волю Венеры {3}. Вначале он пил
только одну чашу и сразу же поднимался из-за стола, но со временем стал
выказывать чрезвычайную приверженность к питью, так что часто проводил за
вином всю ночь до зари. Причину этого друзья видели в общественных делах,
которые отнимают у Катона весь день, ничего не оставляя для ученых бесед, а
потому до рассвета он сидит с философами над чашею вина. И когда некий
Меммий в присутствии Цицерона обронил замечание, что, дескать, Катон ночи
напролет пьянствует, Цицерон его перебил: "Ты еще скажи, что дни напролет он
играет в кости!"
Глядя на своих современников и находя их нравы и привычки испорченными
и нуждающимися в коренном изменении, Катон считал необходимым во всем идти
противоположными путями: так, видя всеобщее увлечение ярко-красной тканью,
сам стал одеваться в темное. Часто он появлялся после завтрака в
общественных местах босой и в тоге на голом теле - не для того, чтобы
снискать этими странными замашками славу, но приучая себя стыдиться только
истинно позорного, на любое же иное неодобрение отвечать презрительным
равнодушием. Получив от своего двоюродного брата Катона наследство
стоимостью в сто талантов, он обратил все в деньги и предложил их взаймы без
процентов нуждающимся друзьям. А иные из друзей, с согласия и одобрения
Катона, даже закладывали в казну его поместья и рабов.
7. Когда Катон решил, что пришло время жениться, - а до той поры он не
был близок ни с одной женщиной, - он сначала обручился с Лепидой, до него
просватанной за Метелла Сципиона, который затем, однако, отказался от
уговора, так что помолвка была расторгнута. Но перед самою свадьбой Лепиды
Сципион снова передумал и всеми правдами и неправдами отнял у Катона
невесту. В страшном гневе и ожесточении Катон хотел было обратиться в суд,
но друзья удержали его, и тогда его юношеский запал и жгучая обида излились
в ямбах: он осыпал Сципиона бранью, употребив для этого всю едкость Архилоха
{4}, но не позволяя себе его разнузданных и мальчишеских выходок. Женился он
на Атилии, дочери Сорана, и она была его первой женщиной - первой, но не
единственной, как у Лелия, друга Сципиона. Лелий оказался удачливее: за всю
долгую жизнь он не знал иной женщины, кроме той, которую взял в жены с
самого начала.
8. Когда началась война с рабами - ее называют еще Спартаковой войной,
- Катон вступил добровольцем в войско, которым командовал Геллий. Он сделал
это ради своего брата Цепиона, служившего у Геллия военным трибуном. Хотя
ему и не удалось найти применение для своего мужества и усердия в той мере,
в какой ему хотелось, ибо начальники вели войну плохо, все же среди
изнеженности и страсти к роскоши, которые владели тогда солдатами, он
обнаружил такое умение повиноваться, столько выдержки, столько отваги,
неизменно соединявшейся с трезвым расчетом, что, казалось, ни в чем не
уступал Катону Старшему. Геллий отметил его наградами и славными почестями,
но Катон не принял ни одной из них, сказав, что не совершил ничего,
заслуживающего награды, и уже с той поры прослыл чудаком.
Вскоре был принят закон, запрещавший соискателям высших должностей
пользоваться услугами номенклатора {5}, и единственным человеком,
повиновавшимся этому закону, оказался Катон, который выступил кандидатом на
должность военного трибуна. Он принял на себя труд без чужой помощи
приветствовать встречных, называя их по имени, больно задевши этим даже
своих приверженцев и почитателей: чем яснее постигали они благородство его
поступков, тем горше становилось им при мысли, что подражать Катону они не в
силах.
9. Избранный военным трибуном, Катон был отправлен в Македонию к
претору Рубрию. Сообщают, что супруга его сокрушалась и плакала, и один из
друзей Катона, Мунатий, сказал ей так: "Будь покойна, Атилия, я сберегу тебе
твоего Катона". - "Конечно", - подтвердил Катон. После первого дневного
перехода, едва закончив обед, он обратился к Мунатию: "Смотри, не вздумай
нарушить обещание, которое ты дал Атилии, - не оставляй меня ни днем, ни
ночью", - и сразу же приказал приготовить две постели в одной спальне. И
впредь Мунатий всегда спал с ним рядом, сам очутившись под потешною охраною
Катона.
Всего Катона сопровождали пятнадцать рабов {6}, два вольноотпущенника и
четверо друзей; сопровождающие ехали верхами, а сам он все время шел пешком,
присоединяясь то к одному, то к другому и беседуя с каждым поочередно. Когда
он прибыл в лагерь и претор назначил его начальником одного из многих
стоявших там легионов, то считая важным, поистине царственным делом,
проявить не собственную доблесть - доблесть лишь одного человека, но сделать
похожими на себя своих подчиненных, он к грозной силе, какая свойственна
власти, присоединил силу слова, в каждом случае убеждал и наставлял,
подкрепляя затем убеждения наградами и наказаниями, и трудно было сказать,
какими вследствие всех этих трудов стали его воины: более миролюбивыми или
более воинственными, более отважными или более справедливыми - столько ужаса
наводили они на врагов, так приветливо и дружелюбно обходились с союзниками,
так боялись совершить несправедливость, так горячо жаждали заслужить
похвалу. И то, о чем Катон совершенно не старался и не заботился, окружало
его в изобилии - добрая слава у солдат, их любовь и безграничное уважение.
Ибо, приказывая другим, он сам добровольно подчинялся тем же приказам и
одеждою, пешей ходьбою, всем своим образом жизни скорее напоминал солдат,
чем начальников, зато характером, разумом и красноречием превосходил любого
из тех, кого именовали императорами и полководцами; все это мало-помалу и
принесло ему искреннюю преданность подчиненных. Подлинная, неложная жажда
доблести возникает лишь из глубочайшей преданности и уважения к тому, кто
подает в ней пример; просто хвалить достойных людей, не любя их, - значит
почитать их добрую славу, не восхищаясь самою доблестью и не желая подражать
ей.
10. Узнав, что Афинодор, по прозвищу "Горбун", большой знаток
стоического учения, живет в Пергаме, но по старости лет самым решительным
образом отвергает какие бы то ни было дружеские связи с царями и
властителями, Катон решил, что и он ничего не достигнет, посылая к философу
письма или же нарочных, и, так как закон предоставлял ему право на два
месяца покинуть службу, сам отплыл в Азию, надеясь, что достоинства
собственной души помогут ему не упустить эту добычу. Он встретился с
Афинодором, одолел его в споре и, заставив изменить прежний образ мыслей,
привез с собою в лагерь, ликуя и гордясь, в полной уверенности, что завладел
достоянием более прекрасным и славным, нежели царства и народы, которые
Помпей и Лукулл покоряли в ту пору силой оружия.
11. Катон еще служил, когда его брат, на пути в Азию, заболел и слег во
фракийском городе Эне. Катона немедленно известили об этом письмом. На море
была сильная буря, большого корабля, годного для такого путешествия, в
Фессалонике не нашлось, и Катон с двумя друзьями и тремя слугами вышел из
гавани на маленьком грузовом судне. Едва-едва не утонув и спасшись лишь
благодаря какой-то удивительной случайности, он все же не застал Цепиона в
живых и, насколько мы можем судить, перенес эту потерю более тяжело, чем
полагалось философу: я имею в виду не только слезы, не только ласки, которые
он расточал мертвому телу, сжимая его в объятиях, и вообще силу скорби, но и
расходы на погребение - он сжег вместе с трупом дорогие благовония и одежды,
а затем поставил на площади в Эне памятник из тесаного фасосского мрамора
стоимостью в восемь талантов. Об этом злорадно толковали иные, привыкшие ко
всегдашней непритязательности Катона, а потому и не понимавшие, сколько
мягкости и нежности было в этом непоколебимом и суровом человеке, не
поддававшемся ни страху, ни жажде наслаждений, ни бесстыдным просьбам.
Города и властители, чтобы почтить умершего, прислали к похоронам много
разных даров, но Катон денег не принял ни у кого, а благовония и украшения
оставил, возместив, однако, приславшим стоимость их подарков. Наследниками
Цепиона были его маленькая дочь и сам Катон, однако при разделе наследства
он не потребовал ничего в счет понесенных им расходов. И все же, хотя он и
тогда поступил безупречно, и в дальнейшем поступал не иначе, нашелся человек
{7}, который написал, будто Катон просеял прах умершего через решето, ища
расплавившегося в огне золота! Да, как видно, не только меч свой, но и стиль
{8} считал этот человек не подлежащими ни суду, ни ответу!
12. Когда срок службы Катона пришел к концу, его проводили не только
добрыми пожеланиями - это дело обычное - и не похвалами, но плачем и
нескончаемыми объятиями, бросали ему под ноги плащи, устилая путь, и
целовали руки - честь, которую римляне в ту пору оказывали очень немногим из
императоров.
Прежде чем выступить на государственном поприще, Катон из
любознательности пожелал объехать Азию, чтобы познакомиться с особенностями
каждой провинции, ее обычаями и образом жизни, а заодно угодить галату
Дейотару, который, по праву старинной дружбы и гостеприимства, связывавших
их семьи, просил его побывать в Галатии, - и вот как он путешествовал. На
рассвете он отправлял своего хлебопека и повара в то место, где думал
провести следующую ночь. Очень скромно, без всякого шума они прибывали в
город и, если только там не оказывалось никого из друзей или знакомых отца
Катона, готовили своему хозяину пристанище на постоялом дворе, никому не
причиняя беспокойства. Если же не было и постоялого двора, лишь тогда они
обращались к городским властям и с благодарностью принимали любую квартиру,
какую бы те не отвели. Нередко случалось, что их словам вообще не давали
веры и с пренебрежением отмахивались от посланцев - потому лишь, что они
являлись к властям спокойно, без угроз, и тогда Катон находил их на улице, с
пустыми руками. Впрочем, к самому Катону власти проявляли еще меньше
внимания: видя, как он молча сидит на своей клади, они были почти уверены,
что это человек робкий и ничтожный. В таких случаях он обыкновенно вызывал
их и говорил им: "Негодяи, неужели вы не боитесь так обращаться с гостями?
Не одни Катоны будут к вам приезжать. Дружелюбием и гостеприимством умерьте
могущество победителей, которые только и ищут повода применить насилие на
том основании, что миром ничего получить не могут".
13. В Сирии, как сообщают, с ним случилось забавное происшествие.
Подходя к Антиохии, он заметил у городских ворот множество людей,
выстроившихся по обе стороны дороги: среди них был отряд молодых юношей в
коротких плащах, против юношей в скромном безмолвии стояли мальчики,
некоторые из собравшихся - вероятно, жрецы или главы города - оделись в
белое платье и увенчали себя венками. Первою мыслью Катона было, что город
устраивает ему почетную встречу, и, уже гневаясь на своих людей, высланных
вперед, которые этому не воспрепятствовали, он велел друзьям спешиться, и
все вместе они двинулись дальше пешком. Когда же они были совсем близко,
распорядитель всего этого торжества, строивший толпу в ряды, человек уже
почтенного возраста, с посохом и в венке, подошел один к Катону и, даже не
поздоровавшись, спросил, где они оставили Деметрия и когда он будет здесь.
Деметрий был вольноотпущенник Помпея и пользовался у него заслуженно большим
доверием, а потому все наперебой старались угодить этому человеку: ведь
тогда, если можно так выразиться, взоры целого мира были устремлены к
Помпею. На друзей Катона напал такой смех, что они не в силах были прийти в
себя, даже проходя через ряды антиохийцев, а Катон, в сильном смущении,
сказал только: "Несчастный город!" - и не проронил больше ни звука, но
впоследствии обыкновенно тоже смеялся, вспоминая или рассказывая об этом
случае.
14. Впрочем Помпей собственным примером наставил на истинный путь тех,
кто по неведению относился к Катону неподобающим образом. Когда Катон пришел
в Эфес и явился к Помпею, чтобы приветствовать его - старшего годами,
намного превосходившего его самого славой и стоявшего тогда во главе
несметного войска, Помпей, увидев Катона, не оставался на месте, не позволил
себе принять его сидя, но бросился навстречу, словно к кому-нибудь из самых
влиятельных людей, и подал ему руку. Восхищаясь нравственной высотой Катона,
он горячо хвалил его и во время самого свидания, перемежая похвалы с
ласковыми приветствиями, и еще горячее - позже, за глаза, так что теперь уже
все пристально наблюдали за Катоном, дивились в нем как раз тому, что раньше
вызывало презрение, размышляли о его кротости и великодушии. Вместе с тем
очевидно было, что в предупредительности и заботах Помпея о Катоне больше
уважения, чем любви, и ни от кого не укрылось, что Помпей, как ни радовался
присутствию Катона, все же вздохнул с облегчением, когда тот собрался
уезжать. И действительно, всех прочих молодых людей, которые к нему
прибывали, Помпей всячески старался удержать и оставить при себе, Катона же
ни о чем подобном не просил и с легким сердцем проводил гостя - точно его
появление каким-то образом ограничило полноту власти Помпея. Однако среди
всех, отплывавших в Рим, лишь одному Катону, по сути дела, поручил он своих
детей и жену, которая, впрочем, была с Катоном в родстве.
После встречи Катона с Помпеем слава Катона разнеслась далеко, города
наперебой старались выказать ему свою заботу, осаждали приглашениями,
устраивали пиры в его честь, так что он даже просил друзей следить за тем,
как бы он, ненароком, не подтвердил предсказания Куриона. Курион, друг и
близкий товарищ Катона, нисколько не одобрявший, однако, его суровости,
как-то спросил, думает ли он после окончания военной службы поехать
посмотреть Азию. Тот отвечал, что непременно поедет. "И прекрасно сделаешь,
- заметил Курион, - ты вернешься оттуда более приветливым и обходительным".
Таковы примерно были его подлинные слова.
15. Галат Дейотар, человек уже преклонных лет, звал к себе Катона,
чтобы доверить его надзору свой дом и сыновей, и едва тот прибыл, осыпал его
всевозможными дарами, а затем неотступными просьбами их принять до такой
степени озлобил гостя, что, приехав под вечер и переночевав, он на следующее
же утро, около третьего часа {9}, снова пустился в путь. Но, пройдя дневной
переход, он в Пессинунте застал новые дары, еще богаче и обильнее прежних, и
письмо от Дейотара, просившего не отказываться от подарков; если же он
все-таки откажется, продолжал галат, пусть хотя бы друзьям позволит
разделить их между собою, ибо друзья его, без сомнения, достойны получить
награду из рук Катона, хотя собственных его средств на это и не достает.
Однако Катон не согласился, - даже видя, что некоторые из друзей поддались
соблазну и в душе ропщут, - и сказал только, что всякое мздоимство легко
находит для себя предлог и оправдание, друзья же его получат свою долю во
всем, что он сможет приобрести честно и заслуженно. Затем он отослал дары
обратно.
Когда он уже искал корабль, идущий в Брундизий, друзья говорили ему,
что прах Цепиона не следовало бы везти на том же судне, но Катон ответил им,
что скорее расстанется со своею душой, чем с этим прахом, и вышел в море. И
сообщают, что плавание, по какому-то стечению обстоятельств, оказалось до
крайности опасным, меж тем как остальные добрались довольно благополучно.
16. Возвратившись в Рим, он проводил время либо дома, в обществе
Афинодора, либо на форуме, подавая помощь друзьям в суде. Возраст уже
позволял ему искать должности квестора, но он выступил соискателем лишь
тогда, когда прочел все относящиеся к исполнению этой должности законы,
расспросил сведущих людей обо всех частностях и подробностях и составил себе
представление о размерах власти и правах квестора. Вот почему он сразу же,
как занял должность, произвел большие перемены в деятельности служителей и
писцов казначейства, которые, постоянно держа в своих руках государственные
акты и законы, а начальников получая всякий раз молодых {10} и, по
неопытности, безусловно нуждающихся в учителях и наставниках, не
повиновались им, но скорее сами становились их начальниками, - и так
продолжалось до тех пор, пока за дело с жаром не взялся Катон. Он не
удовольствовался званием квестора и почестями, которые оно давало, но,
владея и разумом, и мужеством, и собственным суждением, решил, что впредь
писцы будут выполнять лишь те обязанности, какие им надлежит выполнять, а
именно - обязанности слуг; с тем он и принялся изобличать виновных в
злоупотреблениях и учить заблуждающихся по неведению. Но так как эти наглецы
перед остальными квесторами заискивали, против Катона же дружно ополчились,
он одного из них выгнал, уличив в мошенничестве при разделе наследства, а
другого привлек к суду за легкомысленное отношение к своим обязанностям.
Защищать последнего взялся цензор Лутаций Катул, пользовавшийся всеобщим
уважением не только по высокому достоинству своей должности, но, в первую
очередь, благодаря собственным качествам, - ибо не было римлянина, который
превосходил бы его в справедливости и воздержности, - друг Катона и
поклонник его жизненных правил. Видя, что ни малейших законных оснований
выиграть дело нет, он с полной откровенностью стал просить о помиловании для
своего подзащитного. Катон убеждал его замолчать, но Катул настаивал на
своем все упорнее, и тогда Катон сказал: "Позор, Катул, что тебя, чей долг -
испытывать и проверять наши нравы, лишают цензорского достоинства писцы
казначейства!" Выслушав это замечание, Катул поднял глаза на Катона, словно
собираясь ему возразить, но не сказал ничего и молча, не находя слов то ли
от гнева, то ли от стыда, в полном расстройстве ушел. И все же писец не был
осужден, ибо голосов, поданных в его пользу, было лишь одним меньше, чем
тех, что соглашались с обвинителем, а Марк Лоллий, один из товарищей Катона
по должности, заболел и не явился в суд, и Катул послал к нему, прося помочь
своему подзащитному. Лоллий велел отнести себя на форум и, уже после
окончания дела, подал голос за оправдание {11}. Но Катон более не
пользовался услугами этого писца и не платил ему жалование, ибо отказался
принять в расчет суждение и голос Лоллия.
17. Сломив таким образом своеволие писцов и ведая делами по
собственному усмотрению, Катон в короткий срок достиг того, что казначейству
стали оказывать больше уважения, нежели сенату, и все в Риме считали и
открыто говорили, что Катон придал квестуре консульское достоинство.
Во-первых, обнаружив множество старых долгов, которыми частные лица были
обязаны казне или же, напротив, казна частным лицам, он разом положил конец
беззакониям, которые и терпело и само творило государство: с одних он строго
и неумолимо взыскал причитающиеся суммы, другим быстро и неукоснительно
выплатил, внушив народу почтение и страх, ибо люди видели, как те, кто
надеялся присвоить чужое, вынуждены раскошеливаться и, напротив, получают
деньги те, кто уже не рассчитывал вернуть своего. Затем, во многих случаях
документы представлялись не надлежащим образом, а прежние квесторы, угождая
друзьям или же склоняясь на просьбы, часто принимали у граждан подложные
постановления. Ничто подобное не могло укрыться от взгляда Катона, и как-то
раз, сомневаясь в подлинности одного постановления и не давая веры
многочисленным свидетельским показаниям, он внес его в свои книги не прежде,
чем консулы явились сами и клятвенно подтвердили, что документ подлинный.
Еще были живы многие, кому Сулла давал по тысяче двести драхм в награду
за каждого убитого из числа объявленных вне закона, и все их ненавидели,
считали гнусными преступниками, но привлечь к ответу никто не решался, и
лишь Катон, вызывая каждого поодиночке, требовал вернуть общественные
деньги, которыми они владеют без всякого на то права, и одновременно
яростными словами клеймил их безбожный, беззаконный поступок. Всех, кто
через это прошел, считали обвиненными и, до известной степени, уже
изобличенными в убийстве, их немедленно предавали суду, и суд воздавал им по
заслугам - к радости всех граждан, считавших, что вместе с убийцами
искореняется тиранния минувшего времени и что они собственными глазами
видят, как несет наказание сам Сулла.
18. Нравилось народу и постоянное, неослабное усердие Катона. Никто из
его товарищей по должности не приходил в казначейство раньше, никто не
уходил позднее. Он никогда не пропускал Народного собрания или заседания
сената, не сводил глаз с тех, которые, из личной благосклонности, охотно
предлагали отсрочить тому или иному уплату долга или налога или же выдать
вспомоществование за казенный счет. Показав гражданам казначейство,
очищенное от плутов и недоступное для них, но, вместе с тем, полное денег,
он убедил римлян, что и воздерживаясь от несправедливости, государство может
быть богатым. Некоторым товарищам по должности он пришелся сперва по не
душе, не по нраву, но позже приобрел их любовь тем, что всю неприязнь,
которую возбудил отказ квесторов раздавать общественные деньги и судить
пристрастно, принял на себя один и дал в руки остальным прекрасное
оправдание пер...
