Плутарх. Фокион и Катон
страница №3
...ед назойливыми просителями: дескать, без согласия Катонаничего сделать нельзя.
В последний день своей квестуры, когда чуть ли не весь Рим торжественно
проводил его до дому, он вдруг услышал, что Марцелла в казначействе окружила
целая толпа влиятельных друзей и понуждает выдать им какую-то сумму - якобы
в возмещение ссуды, сделанной казне. Марцелл был с детских лет товарищем
Катона и вместе с ним безупречно выполнял свои обязанности квестора, но сам
совершенно не умел и как бы стыдился отказывать просителям и легко делал
людям всевозможные одолжения. Катон немедленно вернулся, обнаружил, что
Марцелла уже заставили сделать соответствующую запись, и, потребовав писчие
доски, на глазах у безмолвствовавшего Марцелла стер запись. Затем он вывел
Марцелла из казначейства и доставил домой, и ни в тот день, ни позже Марцелл
ни единым словом его не упрекнул, напротив, до конца сохранил к нему прежнюю
дружбу и приязнь.
Уже и сложив с себя квестуру, Катон не оставил казначейство без
присмотра: что ни день там бывали его рабы, переписывая ежедневную ведомость
прихода и расхода, а сам он за пять талантов купил книги, содержавшие
расчеты по заведованию государственным достоянием со времени Суллы, и
постоянно держал их под рукой.
19. В сенат он приходил первым и уходил с заседания последним, и
нередко, пока остальные не торопясь собирались, Катон сидел молча и читал,
прикрывая книгу тогой. В пору заседаний он никогда не уезжал из города. В
более поздние времена Помпей, убедившись, что Катон неизменно и с
непоколебимым упорством противодействует его беззаконным начинаниям, стал
применять всевозможные уловки, чтобы помешать Катону явиться в сенат: то
надо было сказать речь в защиту друга, то принять участие в третейском суде,
то обнаруживалось еще что-нибудь неотложное. Но Катон быстро разгадал злой
умысел и стал отказывать всем, взявши за правило во время заседаний сената
ничем иным не заниматься. Ведь он посвятил себя государственным делам не
ради славы или наживы и не по воле случая, как некоторые другие, но избрал
государственное поприще, считая его нарочито предназначенным для честного и
порядочного человека, в твердом убеждении, что общественным нуждам следует
уделять больше внимания, чем уделяет пчела своим сотам; между прочим он
позаботился и о том, чтобы друзья и гостеприимцы, которые были у него
повсюду, сообщали ему, какие важные события произошли в провинциях, и
присылали копии вынесенных там важнейших распоряжений и судебных приговоров.
Однажды, когда он выступил против народного вожака Клодия, сеявшего великие
смуты и мятежи и старавшегося очернить в глазах народа жрецов и жриц
(опасности подвергалась даже Фабия, сестра Теренции, супруги Цицерона),
когда, повторяю, он выступил против Клодия и, навлекши на него бесславие и
позор, заставил покинуть город, то в ответ на слова признательности, с
которыми обратился к нему Цицерон, заметил, что признательность следует
питать к государству, ибо лишь ради государства трудится и борется с
противниками Катон.
Благодаря всему этому он пользовался такой громкой славой, что раз, во
время какого-то процесса, оратор, увидев, что противная сторона выставила
одного-единственного свидетеля, сказал, обращаясь к судьям: "Одному
свидетелю верить нельзя, будь то даже сам Катон", а у народа его имя уже
тогда вошло в пословицу, и о вещах необыкновенных и невероятных говорили,
что это, дескать, и в устах Катона было бы похоже на выдумку. Некий сенатор,
человек порочный и расточительный, держал речь о бережливости и
воздержности, и Амней, поднявшись со своего места, воскликнул: "Послушай,
это, право же, непереносимо! Ты обедаешь, как Лукулл, строишь дворцы, как
Красс, а поучаешь нас, как Катон!" И вообще людей испорченных и
разнузданных, но любителей важных и суровых слов в насмешку звали Катонами.
20. Многие убеждали Катона искать должности народного трибуна, но он не
считал разумным употреблять сопряженную с нею огромную власть в обычных
обстоятельствах - ведь и сильное лекарство, говорил он, применяют лишь в
случаях крайней необходимости. Теперь он был свободен от общественных дел и,
забрав с собою книги и философов, отправился в Луканию, в свои поместья,
предоставлявшие возможность проводить время самым приятным и благородным
образом. В дороге ему встретилась целая толпа слуг с вьючными животными,
нагруженными всевозможной утварью, и услышав, что это возвращается в Рим
Метелл Непот, собирающийся домогаться должности народного трибуна, Катон
остановился в молчании и, немного помедлив, приказал своим поворачивать
назад. На изумленные взгляды и вопросы друзей он ответил так: "Разве вы не
понимаете, что Метелл опасен уже и сам по себе - своим безрассудством, а
теперь, вернувшись по замыслу и по желанию Помпея, он грозно обрушится на
государство и все приведет в смятение? Нет, сейчас не время для путешествия
и отдыха, нужно либо одолеть этого человека, либо погибнуть славною смертью
в борьбе за свободу". Все же, уступая просьбам друзей, он добрался сначала
до своих поместий и провел там несколько дней, а затем пустился в обратный
путь. Прибыв в город вечером, он на другое же утро явился на форум и
предложил свою кандидатуру на должность трибуна - чтобы в дальнейшем, имея
власть, противостать Метеллу и его планам. Дело в том, что главная сила
трибуна - в праве запрещать, а не действовать самому, и если решение
одобряется голосами всех трибунов, кроме одного, верх берет этот
единственный несогласный голос.
21. Сперва Катона поддерживали лишь немногочисленные друзья, но стоило
намерениям его обнаружиться, как вот уже все порядочные и известные граждане
сплотились вокруг него, предсказывая верный успех на выборах и уверяя, что с
их стороны в этом не будет ни малейшей заслуги, напротив - это он оказывает
отечеству и лучшим из римлян величайшую услугу, намереваясь теперь, ради
свободы и спасения государства, вступить в опасную борьбу за должность,
которую прежде столько раз мог получить без всяких хлопот, но - не пожелал.
Толпа приверженцев и единомышленников, сошедшихся к нему, была, как
сообщают, до того многочисленна, что он лишь с величайшим трудом и даже с
угрозой для жизни смог проложить себе путь на форум. Избранный трибуном
вместе с Метеллом и другими кандидатами, Катон вскоре обнаружил, что
соискатели консульства действовали подкупом, и обратился к народу с резким
укором, закончив свою речь клятвой выступить, не взирая на лица, с
обвинением против любого, кто раздавал гражданам деньги {12}. Все же Силану,
который был женат на его сестре Сервилии, и следовательно, приходился ему
свойственником, он сделал снисхождение и оставил его в покое, а Луция Мурену
привлек к суду за то, что тот, якобы, с помощью подкупа достиг должности
вместе с Силаном. По закону обвиняемый имел право приставить к обвинителю
постоянного стража, чтобы быть осведомленным обо всех приготовлениях к
обвинительной речи, но человек, приставленный Муреною к Катону и сначала
следивший за каждым его шагом, скоро увидел, что тот не пользуется никакими
противозаконными или же злонамеренными приемами, напротив - идет к обвинению
прямым и честным путем, проявляя и благородство, и даже доброжелательность;
убедившись в этом, он проникся таким восхищением перед нравом и образом
мыслей Катона, что, встретившись с ним на форуме или же подойдя к дверям
дома, спрашивал, будет ли он сегодня заниматься делами, связанными с
обвинением, и если Катон отвечал, что не будет, уходил с полным доверием к
его словам. Защищал Мурену Цицерон, консул того года, и на суде, метя в
Катона, без конца шутил и подтрунивал над стоическими философами и над их
так называемыми странными суждениями {13}. Судьи смеялись, а Катон, как
сообщают, улыбнувшись краешком губ, сказал своим соседям: "Какой шутник у
нас консул, господа римляне". Мурена был оправдан. Он не последовал примеру
людей скверных и глупых, не затаил злого чувства против Катона, но во время
своего консульства спрашивал его совета в самых важных делах и вообще
оказывал ему и уважение и доверие. Впрочем, Катон был обязан этим самому
себе: грозный и страшный на ораторском возвышении или в сенате, когда дело
шло о защите справедливости, он в остальное время бывал со всеми
благожелателен и приветлив.
22. Еще до своего вступления в должность Катон много раз приходил на
помощь Цицерону, который был тогда консулом и выдерживал частые битвы с
противниками, между прочим - помог ему успешно завершить самое великое и
славное из его деяний - борьбу против Катилины. Сам Катилина, замышлявший
пагубный для Рима переворот и старавшийся разжечь разом и мятеж и войну, был
изобличен Цицероном и бежал из города. Однако Лентул, Цетег и с ними многие
другие участники заговора, обвиняя Катилину в малодушии и нерешительности,
замыслили сжечь Рим дотла и ниспровергнуть его владычество, вызвав восстание
италийских племен и войну на границах. Но, как об этом рассказано в
жизнеописании Цицерона {14}, их планы обнаружились, собрался сенат, и первый
подал свое мнение Силан, который заявил, что считает необходимым применить
крайнюю меру наказания. Его поддержал другой, третий, и так все - вплоть до
Цезаря. Искушенный в мастерстве красноречия и склонный скорее раздуть любую
смуту в государстве, чем дать ей погаснуть, - ибо в переворотах и смутах он
видел благоприятную почву для собственных замыслов, - Цезарь поднялся с
места и, произнеся много увлекательных и человеколюбивых фраз, в заключение
советовал не казнить заговорщиков без суда, но запереть их в тюрьме и
некоторое время выждать. Своей речью он до такой степени изменил
умонастроение сенаторов, боявшихся народа, что даже Силан отрекся от прежней
решимости и объяснил, что и он имел в виду не смерть, а лишь тюрьму: это,
дескать, крайнее из наказаний, какому можно подвергнуть римского гражданина.
23. При виде такой перемены, когда все вдруг прониклись сдержанностью и
человеколюбием, против нового мнения, не медля ни минуты, гневно и страстно
выступил Катон: резко осудив Силана за слабость и непостоянство, он затем
набросился на Цезаря, который, прикрываясь человеколюбивыми фразами и
лицемерным желанием угодить народу, подкапывается под основы государства и
запугивает сенат, а между тем сам должен бы трепетать, должен радоваться,
если все окончится для него благополучно и он уйдет свободным от подозрения
и наказания, после того как столь явно и дерзко пытается спасти общих врагов
и, судя по его же словам, нисколько не жалеет о великом и прекрасном
отечестве, стоящем на краю гибели, зато печалится и проливает горькие слезы
о тех, кому лучше бы вообще не родиться на свет, - горюет, что они своею
смертью избавят Рим от страшного кровопролития и грозных опасностей.
Говорят, что из речей Катона сохранилась лишь эта одна, ибо консул Цицерон,
заранее выбрав отличавшихся быстротою руки писцов и научив их несложным
значкам, которые заменяли по многу букв каждый, рассадил этих писцов по всей
курии. Тогда еще не готовили так называемых стенографов и вообще не владели
этим искусством, но, как видно, лишь напали на первые его следы {15}. Итак,
верх взял Катон: он еще раз переубедил сенаторов и заговорщикам был вынесен
смертный приговор.
24. Мы как бы набрасываем здесь изображение души, и если при этом не
следует пропускать даже незначительных черточек, в которых находит свое
отражение характер, то вот какой существует рассказ. Когда между Цезарем и
Катоном шла напряженная борьба и жаркий спор и внимание всего сената было
приковано к ним двоим, Цезарю откуда-то подали маленькую табличку. Катон
заподозрил неладное и, желая бросить на Цезаря тень, стал обвинять его в
тайных связях с заговорщиками и потребовал прочесть записку вслух. Тогда
Цезарь передал табличку прямо в руки Катону, и тот прочитал бесстыдное
письмецо своей сестры Сервилии к Цезарю, который ее соблазнил и которого она
горячо любила. "Держи, пропойца" - промолвил Катон, снова бросая табличку
Цезарю, и вернулся к начатой речи.
По-видимому, вообще женская половина семьи доставляла Катону одни
неприятности. Та сестра, о которой мы только что говорили, пользовалась
дурной славой из-за Цезаря. Другая Сервилия вела себя еще безобразнее. Она
вышла замуж за Лукулла, одного из первых в Риме людей, и родила ему ребенка,
но затем муж выгнал ее из дому - за распутство. А самое позорное, что и
супруга Катона, Атилия, не была свободна от такой же вины, и ее скандальное
поведение вынудило Катона расстаться с нею, несмотря на двоих детей, которых
он прижил с этой женщиной.
25. Затем он женился на Марции, дочери Филиппа; она считалась
нравственной женщиною, но о ней ходит множество толков самого различного
свойства. Впрочем, эта сторона жизни Катона вообще полна необъяснимых
загадок - словно какая-нибудь драма на театре. Фрасея, ссылаясь на Мунатия,
товарища и близкого друга Катона, излагает дело так. Среди многих
почитателей Катона были такие, что явственнее прочих выказывали свое
восхищение и любовь, и к их числу принадлежал Квинт Гортензий, человек с
громким именем и благородного нрава. Желая быть не просто приятелем и другом
Катона, но связать себя самыми тесными узами со всем его домом и родом, он
попытался уговорить Катона, чтобы тот передал ему свою дочь Порцию, которая
жила в супружестве с Бибулом и уже родила двоих детей: пусть, словно
благодатная почва, она произведет потомство и от него, Гортензия. По избитым
человеческим понятиям, правда, нелепо, продолжал он, но зато согласно с
природою и полезно для государства, чтобы женщина в расцвете лет и сил и не
пустовала, подавив в себе способность к деторождению, и не рождала больше,
чем нужно, непосильно обременяя и разоряя супруга, но чтобы право на
потомство принадлежало всем достойным людям сообща, - нравственные качества
тогда щедро умножатся и разольются в изобилии по всем родам и семьям, а
государство благодаря этим связям надежно сплотится изнутри. Впрочем, если
Бибул привязан к жене, он, Гортензий, вернет ее сразу после родов, когда
через общих детей сделается еще ближе и самому Бибулу и Катону. Катон на это
ответил, что, любя Гортензия и отнюдь не возражая против родственной связи с
ним, находит, однако, странным вести речь о замужестве дочери, уже выданной
за другого, и тут Гортензий заговорил по-иному и, без всяких околичностей
раскрыв свой замысел, попросил жену самого Катона: она еще достаточно
молода, чтобы рожать, а у Катона уже и так много детей. И нельзя сказать,
что он отважился на такой шаг, подозревая равнодушие Катона к жене, -
напротив, говорят, что как раз в ту пору она была беременна. Видя, что
Гортензий не шутит, но полон настойчивости, Катон ему не отказал и заметил
только, что надо еще узнать, согласен ли на это и Филипп, отец Марции.
Обратились к Филиппу, и он, уступив просьбам Гортензия, обручил дочь - на
том, однако, условии, чтобы Катон присутствовал при помолвке и удостоверил
ее. Хоть это и относится ко времени более позднему, я не счел целесообразным
откладывать рассказ, раз уже вообще зашла речь о женщинах.
26. После казни Лентула и его товарищей Цезарь не оставил без внимания
нападки и укоры, сделанные ему в сенате, но прибег к защите народа и,
возбуждая главным образом пораженные недугом, растленные слои общества и
привлекая их на свою сторону, настолько испугал Катона, что тот убедил сенат
снова поддержать неимущую чернь продовольственными раздачами; расходы
составили, правда, тысячу двести пятьдесят талантов ежегодно, но зато
человеколюбивая и щедрая эта мера разом свела на нет созданную Цезарем
угрозу.
Вскоре Метелл, вступив в должность трибуна, принялся возмущать народ в
Собрании и предложил закон, призывающий Помпея Магна как можно скорее
прибыть с войском в Италию и взять на себя спасение государства от бед,
которые готовит ему Катилина. Это был лишь благовидный предлог, самая же
суть закона и его цель состояла в том, чтобы передать верховную власть над
Римом в руки Помпея. Собрался сенат, и так как Катон не напал на Метелла с
обычной резкостью, но вполне дружелюбно и мягко его увещевал, а под конец
обратился даже к просьбам и расточал похвалы дому Метеллов за постоянную
верность аристократии, то Метелл возомнил о себе еще больше, исполнился
презрения к Катону, - который, как ему показалось, в испуге отступает, - и
разразился высокомерной и дерзкой речью, угрожая ни в чем не считаться с
волей сената. Тогда Катон, изменившись в лице и заговорив совсем иным тоном
и в иной манере, ко всем прежним словам прибавил решительное утверждение,
что, покуда он жив, Помпею с оружием в городе не бывать, и этими словами
внушил сенату уверенность, что ни сам он, ни его противник собою не владеют
и не в силах рассуждать здраво: поведение Метелла было настоящим безумием,
ослепленный злобою и пороком, он увлекал государство к гибели, а в Катоне
была видна одержимость добродетели, яростно отстаивающей благо и
справедливость.
27. Наступил день, когда народу предстояло одобрить или же отвергнуть
закон Метелла; в распоряжении последнего находились выстроившиеся на форуме
наемники-чужеземцы, гладиаторы и рабы, а также немалая часть народа, которая
возлагала на переворот большие надежды и потому с нетерпением ждала Помпея,
да и в руках Цезаря, - в то время претора, - была немалая сила, с Катоном же
были только виднейшие граждане, да и те разделяли скорее его негодование и
обиду, нежели решимость бороться, а потому домом Катона владели величайшее
уныние и страх, так что иные из друзей, собравшись вместе, бодрствовали всю
ночь в тяжких и бесплодных раздумьях, не чувствуя голода, а жена и сестры
плакали и молились, но сам он беседовал со всеми смело и уверенно, старался
успокоить тревогу близких, пообедал как обычно и крепко спал до утра, пока
его не разбудил один из товарищей по должности - Минуций Терм.
Они спустились на форум, и провожали их немногие, зато многие шли
навстречу и настоятельно просили поберечь себя. Увидев, что храм Диоскуров
окружен вооруженными людьми и лестница охраняется гладиаторами, а наверху
сидят сам Метелл и рядом с ним Цезарь, Катон остановился и сказал,
обернувшись к друзьям: "Наглый трус! Вы только поглядите, какое войско он
набрал против одного, и к тому же совершенно безоружного человека!" Вместе с
Термом он немедленно направился прямо к ним. Занимавшие лестницу гладиаторы
расступились перед обоими трибунами, но больше не пустили никого, так что
Катон едва сумел втащить за собою на ступени Мунатия, схватив его за руку.
Поднявшись, он сразу же сел между Метеллом и Цезарем и этим прервал все их
разговоры. Оба они были в замешательстве, а все расположенные к Катону
граждане, увидевшие его лицо и восхищенные его дерзкой отвагой, подошли
ближе и громкими криками призывали Катона мужаться, а друг друга -
сплотиться, стоять крепко и не покидать в беде свободу и ее защитника.
28. Служитель взял в руки текст законопроекта, но Катон запретил ему
читать, тогда Метелл стал читать сам, но Катон вырвал у него свиток, а когда
Метелл, знавший текст наизусть, продолжал читать по памяти, Терм зажал ему
рот рукой и вообще не давал вымолвить ни звука, и так продолжалось до тех
пор, пока Метелл, убедившись, что борьба эта безнадежна, а, главное,
замечая, что народ начинает колебаться и склоняется на сторону победителей,
не передал вооруженным бойцам приказание броситься с угрожающим криком
вперед. Все разбежались кто куда, на месте остался только Катон, засыпаемый
сверху камнями и палками, и единственный, кто о нем позаботился, был Мурена
- тот самый, которого он прежде привлек к суду: он прикрыл его своей тогой,
громко взывал к людям Метелла, чтобы они перестали бросать камни, и, в конце
концов, обнимая Катона, с настоятельными увещаниями увел его в храм
Диоскуров. Когда Метелл увидел, что противники его бегут с форума и подле
ораторского возвышения никого нет, он счел свою победу полной и
окончательной, дал приказ бойцам снова удалиться, а сам, с важным видом
выступив вперед, приготовился открыть голосование. Между тем беглецы быстро
оправились от испуга, повернули и ворвались на форум с таким грозным криком,
что приверженцев Метелла охватило смятение и страх: решив, что враги
раздобылись где-то оружием и вот-вот на них набросятся, они дружно, все как
один, покинули ораторское возвышение. Когда они рассеялись, Катон вышел к
народу со словами похвалы и ободрения, народ же теперь был готов любыми
средствами низвергнуть Метелла, а сенат объявил, что поддерживает Катона и
решительно против законопроекта, который несет Риму мятеж и междоусобную
войну.
29. Сам Метелл был человеком упорным и бесстрашным, но, видя, что его
сторонники трепещут при одном имени Катона и считают его совершенно
неодолимым, он неожиданно появился на форуме, скликнул народ и произнес
длинную, полную ненависти к Катону речь, а в конце закричал, что бежит от
тираннии Катона и от составленного против Помпея заговора и что Рим,
оскорбляющий великого мужа, скоро об этом пожалеет. Сразу вслед за тем он
отбыл в Азию, чтобы доложить обо всем Помпею, и ярко блистала слава Катона,
который избавил город от тяжкого бремени трибунского самовластия: свалив
Метелла, он до известной степени подорвал могущество самого Помпея. Но еще
больше славу он стяжал, когда воспротивился намерению сената с позором
лишить Метелла должности и добился для него прощения. В том, что он не
растоптал своего врага и не надругался над повергнутым, народ видел признаки
человеколюбия и воздержности, а люди, мыслящие более глубоко, полагали, что
он не хочет озлоблять Помпея, и находили это правильным и целесообразным.
Вскоре возвратился из своих походов Лукулл {16}. Мало того, что Помпей,
по-видимому, отнял у него счастливое завершение и славу этих походов -
теперь он мог еще лишиться триумфа, ибо Гай Меммий возводил на Лукулла
всевозможные вины и подстрекал против него народ - скорее из желания угодить
Помпею, нежели из какой-то личной ненависти. Катон, находившийся в свойстве
с Лукуллом - тот женился на его сестре Сервилии - а кроме того глубоко
возмущенный страшной несправедливостью самого дела, выступил против Меммия,
навлекши этим и на себя множество обвинений и наветов. В конце концов, едва
не лишившись должности, якобы превращенной им в оружие тираннии, он все же
вышел из борьбы победителем, заставив Меммия самого отказаться от суда и
тяжбы. Лукулл справил триумф и еще крепче подружился с Катоном, приобретя в
нем надежную защиту и оплот против всевластия Помпея.
30. Между тем Помпей во всем своем величии возвращается из похода, и
великолепие и радушие приема, который ему оказывают, внушает ему
уверенность, что ни одна его просьба не встретит отказа у сограждан, а
потому он отправляет вперед своего посланца просить сенат отложить
консульские выборы, чтобы он мог сам поддержать кандидатуру Пизона.
Большинство сенаторов готово было согласиться, но Катон, не столько
тревожась об отсрочке самой по себе, сколько желая разочаровать Помпея в
первых же его надеждах, возражал и, склонив сенат на свою сторону, убедил
его ответить отказом. Это немало встревожило Помпея, и в уверенности, что он
будет сталкиваться с Катоном на каждом шагу, если только не приобретет его
дружбы, он пригласил к себе Мунатия, друга Катона, чтобы сообщить ему о
своем желании породниться с Катоном, женившись на старшей из двух его
взрослых племянниц и взяв младшую в жены сыну. (Некоторые, правда, сообщают,
что он посватался не к племянницам, а к дочерям Катона.) Мунатий рассказал
об этом Катону, его супруге и сестрам, и женщины, соблазненные могуществом и
славой Помпея, были в восторге от его предложения, но Катон, нимало не медля
и не раздумывая, с глубокою обидою отвечал: "Ступай, Мунатий, ступай и скажи
Помпею, что Катона в сети гинекея {17} не поймать! Но расположение его я
ценю и, если он будет поступать справедливо, не откажу ему в дружбе, которая
окажется прочнее всякого родства, однако заложников Помпеевой славе во вред
отечеству не выдам!" Женщины были очень огорчены, а друзья порицали Катона,
находя его ответ вместе и грубым и высокомерным.
Но вскорости, стараясь доставить кому-то из друзей должность консула,
Помпей разослал по трибам {18} деньги, и этот подкуп стал широко известен,
так как деньги отсчитывались в садах Помпея. Тогда Катон заметил жене и
сестрам: "Вот в каких делах должны соучаствовать и нести свою долю позора
те, кто связан с Помпеем" - и они согласились, что он решил правильнее,
отвергнув сватовство. Впрочем, если судить по дальнейшим событиям, Катон
совершил страшную ошибку, не пожелав вступить с Помпеем в родство и тем
самым обратив его помыслы к Цезарю и представив случай заключить брак,
который, слив воедино силу Помпея и Цезаря, едва вообще не погубил римского
могущества, а существовавшему в ту пору государственному устройству положил
конец. Ничего этого, возможно, и не случилось бы, если бы Катон, страшась
мелких проступков Помпея, не просмотрел и не остался равнодушен к самому
главному - к тому, что тот своим могуществом увеличил могущество Цезаря.
31. Но эти события были еще впереди. А в ту пору Лукулл горячо спорил с
Помпеем из-за порядков в Понте - каждый требовал, чтобы утверждены были его
распоряжения, - Катон, считая, что Лукуллу наносится вопиющая обида, был на
его стороне, и Помпей, видя, что в сенате он терпит поражение, и желая
приобрести поддержку народа, стал призывать солдат к разделу земли. Когда же
Катон и тут воспротивился и не дал закону пройти, лишь тогда Помпей был
вынужден обратиться к Клодию, наглейшему из вожаков народа и его льстецов, и
стал сближаться с Цезарем, и в какой-то мере причиной этому послужил сам
Катон. Дело в том, что Цезарь, возвратившись из Испании, которой он управлял
в звании претора, хотел искать консульства на выборах и в то же время
добивался триумфа, а так как закон требовал, чтобы соискатели высших
должностей находились в Риме, а полководец в ожидании триумфального шествия
оставался за городскими стенами, Цезарь просил у сената дозволения хлопотать
о консульстве заочно. Многие сочувствовали его желанию, но Катон был против
и, зная, что сенаторы готовы уступить Цезарю, говорил весь день до темноты,
тем самым помешав сенату принять решение. Тогда Цезарь, махнувши рукой на
триумф, немедленно приехал в город и стал домогаться консульства и дружбы
Помпея. После благополучного избрания он обручил с Помпеем свою дочь Юлию, и
тут-то они и заключили союз для совместной борьбы с государством: один
предлагал новые законы о разделе земли между неимущими и устройстве колоний,
а другой всячески поддерживал эти предложения. Лукулл и Цицерон, примкнувши
ко второму консулу, Бибулу, пытались противодействовать их планам, но
горячее всех боролся Катон, уже тогда подозревавший, что от дружбы и
единства Цезаря с Помпеем ничего хорошего и честного ждать не приходится.
"Не столько я боюсь раздела земель, - говорил он, - сколько награды, которой
потребуют за него эти совратители и потатчики народа".
32. Сенат разделял его суждение, и немалое число граждан за стенами
курии соглашались с Катоном, недовольные странным поведением Цезаря. И
верно, то, на что прежде отваживались в угоду толпе лишь самые дерзкие и
отчаянные из народных трибунов, делал теперь человек, облеченный консульской
властью, позорно и низко заискивая перед народом. Недовольство римлян
испугало Помпея и Цезаря, и они перешли к прямому насилию. Прежде всего, по
пути к форуму на голову Бибулу вывернули корзину навоза, затем напали на его
ликторов и изломали им розги, и, наконец, полетели камни и дротики, многие
были ранены, а все остальные опрометью бежали с форума. Последним уходил
Катон - медленным шагом, то и дело оборачиваясь и призывая сограждан в
свидетели. Таким-то вот образом был не только утвержден раздел земли, но и
принято дополнительное постановление, чтобы весь сенат поклялся признать
закон действительным и защищать его от любого противника, причем
отказавшемуся произнести клятву грозило жестокое наказание. Все вынуждены
были поклясться, держа в памяти горькую участь старого Метелла {19}, который
не пожелал присягнуть в верности такому же примерно закону и изгнанником
покинул Италию при полном безразличии народа к его судьбе. Поэтому вся
женская половина дома, проливая обильные слезы, молила Катона уступить и
принести клятву, и друзья и знакомые неотступно просили его о том же. Самое
успешное воздействие оказал на него и, в конце концов, убедил дать присягу
оратор Цицерон. Он внушал Катону, что, считая своим долгом в полном
одиночестве противиться общему решению, он, возможно, нарушает и законы
справедливости, но, во всяком случае, глупость и безумие не щадить своей
жизни из-за сделанного и завершенного дела, в котором ничего уже не
изменишь, и наихудшим злом будет, если он бросит государство на произвол
злоумышленников, то самое государство, ради которого терпит все труды и
муки, и словно бы с облегчением, с удовольствием перестанет за него
бороться. Если Катон не нуждается в Риме, то Рим в Катоне нуждается,
нуждаются в нем и все его друзья, и первый - он сам, Цицерон: ведь ему
готовит гибель Клодий, который так и рвется в бой и уже почти вооружился
трибунскою властью. Такие и подобные им просьбы и доводы, звучавшие
беспрерывно, дома и на форуме, как сообщают, смягчили Катона и, в конце
концов, сломили его упорство - хотя и последним (не считая лишь Фавония,
одного из ближайших его друзей), он все-таки пошел к присяге.
33. Воодушевленный своим успехом, Цезарь предложил еще один закон - о
разделе почти всей Кампании {20} между неимущими и нуждающимися гражданами.
Ему не противоречил никто, кроме Катона. Цезарь приказал прямо с ораторского
возвышения отвести его в тюрьму, но и тут Катон не пал духом, не умолк, -
напротив, по дороге в тюрьму он продолжал говорить о новом законе, призывая
римлян обуздать тех, кто вершит дела государства подобным образом. Следом за
ним шел сенат в глубоком унынии и лучшая часть народа - огорченная,
негодующая, хотя и безмолвная, и от Цезаря не укрылось их угрюмое
неодобрение, но он не отменил своего приказа - во-первых, из упорства, а
затем, ожидая, что Катон обратится с жалобой и просьбою о помощи к трибунам.
Когда же стало ясно, что он этого ни в коем случае не сделает, Цезарь сам,
не зная, куда деваться от стыда, подослал кого-то из трибунов с поручением
отнять Катона у стражи.
Этими своими законами и милостями Помпей и Цезарь приручили толпу, так
что Цезарю были отданы в управление Иллирия и вся Галлия вместе с войском из
четырех легионов сроком на пять лет (услышав об этом, Катон сказал вещее
слово - что, дескать, римляне сами, своим же постановлением впускают тиранна
в цитадель), а Публия Клодия, выведя его, вопреки обычаю и праву, из числа
патрициев и присоединив к плебеям, выбрали народным трибуном. Помпей и
Цезарь заверили его, что не будут препятствовать изгнанию Цицерона, и в
благодарность он готов был во всем подчиниться их воле. Консулами были
избраны Кальпурний Пизон - тесть Цезаря, и Авл Габиний - один из усерднейших
льстецов Помпея, как утверждают те, кому известны были его характер и образ
жизни.
34. Но, хотя эти люди держали власть так твердо, хотя они и подчинили
себе римлян, одних - щедрыми милостями, других - страхом, Катона они
по-прежнему боялись. Вдобавок им было тягостно и мучительно вспоминать, что
победа над этим человеком досталась им не даром, но ценою напряженных
усилий, срама и позорных изобличений. Клодий даже и не надеялся свалить
Цицерона, пока рядом был Катон, но, только об этом и думая, он, сразу же как
вступил в должность, пригласил к себе Катона и заявил, что видит в нем
честнейшего и достойнейшего из римлян и готов дать доказательства своей
искренности. Многие, продолжал он, хотят получить в управление Кипр и
привести к покорности Птолемея {21} и просят их туда отправить, но лишь
одного Катона он, Клодий, считает достойным и охотно оказывает ему услугу.
"Какая же это услуга - это ловушка и надругательство!" - вскричал Катон, и
Клодий с нестерпимым высокомерием отвечал: "Что ж, если ты такой
неблагодарный и не признаешь моих услуг, поедешь вопреки собственной воле".
С этими словами он отправился в Народное собрание и провел закон о
назначении Катона. Снаряжая его в путь, Клодий не дал ему ни единого
корабля, ни единого воина, ни единого служителя - никого, кроме двух писцов,
из которых один был вор и отъявленный негодяй, а другой - клиент Клодия. А
вдобавок, словно дела Кипра и Птолемея были сущей безделицей, он поручил
Катону вернуть на родину византийских изгнанников - желая, чтобы тот как
можно дольше находился вдали от Рима, пока сам он исполняет свою должность.
35. Оказавшись сам в такой крайности, Катон дал совет Цицерону,
которого Клодий уже гнал и теснил, не поднимать мятежа, не ввергать
государство в кровопролитную войну, но подчиниться обстоятельствам, тем
самым спасая родину еще раз. На Кипр он отправил одного из друзей, Канидия,
советуя Птолемею уступить без сопротивления и обещая ему в этом случае жизнь
безбедную и почетную, ибо римский народ готов сделать его жрецом богини в
Пафосе {22}. Сам Катон оставался на Родосе, занимаясь необходимыми
приготовлениями и ожидая ответа.
В это время на Родос прибыл египетский царь Птолемей. У него вышел
раздор с подданными и, в гневе на них, он покинул Александрию и держал путь
в Рим, надеясь, что Помпей и Цезарь вооруженной рукой вернут его на царство.
Птолемей хотел встретиться с Катоном и известил его о своем приезде, ожидая,
что тот посетит его сам. Катон, однако, как раз перед тем принял
слабительного и пригласил Птолемея прийти к нему, если царь пожелает, а
когда он явился, не вышел ему навстречу и даже не поднялся с места, но
приветствовал, как любого случайного гостя, и просил сесть. Сперва Птолемей
был немало озадачен, дивясь такому высокомерию и крутости нрава, никак не
сочетавшимися с простой и скромной наружностью хозяина, но потом, когда
заговорил о своих делах и услышал речи, полные разума и глубокой
откровенности, услышал порицания Катона, объяснявшего ему, с каким
благополучием он расстался и каким мучениям себя обрекает, отдаваясь во
власть римских властителей, чье мздоимство и алчность едва ли насытишь, даже
если обратишь в деньги весь Египет, когда услышал совет плыть назад и
примириться с подданными и обещание, что Катон сам поплывет вместе с ним и
поможет восстановить мир, - услышав все это, царь словно очнулся от
какого-то безумия или же умоисступления и, ясно видя всю правоту и всю
мудрость Катона, захотел было последовать его увещаниям. Друзья, однако ж,
отговорили его, но стоило ему оказаться в Риме {23} и в первый раз
приблизиться к дверям кого-то из власть имущих, как он горько пожалел о
своем неразумном решении и подумал, что не речью достойного человека он
пренебрег, а скорее вещанием бога.
36. Между тем, на счастье Катона, Птолемей Кипрский покончил с собой,
отравившись ядом. Хотя, судя по слухам, он оставил огромные богатства, Катон
все же решил плыть в Византий, а на Кипр, не вполне полагаясь на Канидия,
отправил Брута, своего племянника. В Византии он примирил изгнанников с их
согражданами и, восстановив в городе согласие, отплыл на Кипр. Там он нашел
горы поистине царской утвари и украшений - чаши, столы, драгоценные камни,
пурпур, - которые надо было продать и обратить в деньги, но, желая вникнуть
во все возможно глубже, и за каждую вещь получить наивысшую цену, и повсюду
побывать самому, и все высчитать с величайшею точностью, он не только
отказывался доверять порядкам и обычаям, принятым на торгах, но и вообще
подозревал всех подряд - слуг, глашатаев, покупателей, даже друзей; в конце
концов, он сам стал вести переговоры и торговаться с каждым из покупщиков в
отдельности и таким образом продал почти весь товар. Своим недоверием он
оскорбил всех друзей, а самого близкого из них, Мунатия, едва не превратил в
злейшего врага, так что этот случай доставил Цезарю, когда он писал книгу
против Катона, пищу для самых едких замечаний и нападок.
37. Впрочем сам Мунатий сообщает, что причиной его гнева и злобы была
не подозрительность Катона, а недостаток внимания к нему, Мунатию, и его
собственная ревность к Канидию. Ведь Мунатий и сам издал о Катоне сочинение,
которому в основном следует Фрасея. Итак, он пишет, что прибыл на Кипр
последним и получил очень незавидное помещение для жилья. Он направился было
к Катону, но у дверей его остановили, сказав, что Катон с Канидием разбирают
какой-то сложный вопрос, а позже на свои сдержанные упреки он получил весьма
несдержанный ответ, что, дескать, слишком горячая любовь, по слову
Феофраста, нередко рискует сделаться причиной ненависти. "Вот и ты, -
продолжал Катон, - любя с непомерною силой, считаешь, что тебя ценят меньше,
чем ты того заслуживаешь, а потому сердишься. Но я обращаюсь к Канидию чаще,
чем к другим, ради его опытности и ради верности: во-первых, он прибыл сюда
раньше нас, а во-вторых, показал себя безукоризненно честным". Катон говорил
это Мунатию с глаза на глаз, но затем передал их разговор Канидию. Узнав об
этом, Мунатий больше не стал ходить к обеду и не являлся, если его звали
посоветоваться о делах. Катон пригрозил, что потребует с него денежный залог
- так обычно поступают с ослушниками, - но Мунатий, пренебрегши этой
угрозой, покинул Кипр и долгое время хранил гнев и обиду. Позже Марция,
которая была тогда еще за Катоном, переговорила и с тем, и с другим, а тут
как раз случилось, что Барка пригласил обоих к обеду. Катон пришел
последним, когда остальные были уже за столами, и спросил, где ему лечь.
"Где угодно", - отвечал Барка, и тогда Катон, обведя глазами присутствующих,
сказал, что ляжет рядом с Мунатием, обогнул стол и занял соседнее с ним
место, ничем иным, однако, в продолжение обеда своей доброжелательности не
обнаружив. Лишь после новых просьб Марции Катон написал Мунатию, что хочет
встретиться с ним для какого-то разговора, и Мунатий явился чуть свет, но
Марция его задержала, пока не разошлись все остальные посетители, а затем
вошел Катон, крепко обнял гостя и приветствовал его самым дружеским образом.
Мы задержались на этом рассказе так долго, ибо считаем, что подобные
происшествия не менее, чем великие, бросающиеся в глаза деяния и подвиги,
позволяют понять и ясно представить себе человеческий характер.
38. Всего у Катона собралось без малого семь тысяч серебряных талантов,
и, страшась долгого пути морем, он распорядился приготовить много сосудов,
вмещавших по два таланта и пятьсот драхм каждый, и к каждому привязать
длинную веревку с огромным куском пробковой коры на конце, чтобы, в случае
крушения судна, этот "поплавок", поднявшись сквозь пучину на поверхность,
показывал, где легло "грузило". И деньги, за исключением какой-то
незначительной суммы, прибыли благополучно, но счета по всем сделкам,
которые Катон совершил, заботливо и тщательно вписанные в две книги,
погибли: одну из них вез его вольноотпущенник по имени Филаргир, и корабль
вскоре после выхода из Кенхрей перевернулся, так что весь груз пошел ко дну,
а другую он сам сохранял вплоть до Керкиры, где велел разбить на городской
площади палатки, а ночью моряки, страдая от холода, развели такой громадный
костер, что занялись палатки и книга погибла. Правда, присутствие царских
управляющих, которых он привез с собой в Рим, должно было зажать рот врагам
и клеветникам, но самого Катона эта неудача грызла и терзала, ибо не столько
он хотел представить доказательства собственного бескорыстия, сколько лелеял
честолюбивую мечту дать другим пример строжайшей точности, однако судьба не
позволила этой мечте сбыться.
39. Когда суда завершили морской переход, об этом тут же стало известно
в Риме, и все должностные лица и жрецы, весь сенат и большая часть народа
вышли навстречу Катону к реке, так что оба берега были усеяны людьми и это
плавание вверх по Тибру пышным и торжественным своим видом нисколько не
уступало триумфу. Впрочем, иным показалось глупой заносчивостью, что, увидев
консулов и преторов, Катон и сам не высадился, чтобы их приветствовать, и
даже не остановил суда, но на царском корабле с шестью рядами весел
стремительно мчал вдоль берегов, пока не ввел свой флот в гавань. Однако ж,
когда деньги понесли через форум, не только народ дивился их обилию, но и
сенат, собравшись и воздав Катону подобающие похвалы, постановил
предоставить ему чрезвычайную претуру и право появляться на зрелищах в тоге
с пурпурной каймой. Но Катон отверг эти почести и лишь просил сенат - и
получил от него обещание - отпустить на волю управляющего царским имуществом
Никия, засвидетельствовав усердие и верность этого человека. Консулом был
тогда Филипп, отец Марции, и в известной мере достоинство и сила его власти
возвышали и Катона, хотя надо сказать, что товарищ Филиппа по должности {24}
оказывал Катону всяческое уважение столько же ради замечательных его
качеств, сколько из-за свойства с Филиппом.
40. Цицерон, возвратившийся из изгнания, которым обязан был Клодию, и
вновь приобретший большой вес, в отсутствие своего врага силою сбросил с
места и разбил трибунские таблицы, написанные и поставленные на Капитолии по
распоряжению Клодия, и когда собрался сенат и Клодий выступил с обвинением,
ответил, что Клодий занял должность вопреки закону, а потому все его
действия, предложения и записи следует полагать несостоявшимися и не
имеющими силы. Катона больно задела эта речь и, в конце концов, он поднялся
и сказал так: "Поведение и поступки Клодия в должности трибуна я не считаю
ни здравыми, ни полезными, но если кто отрицает все, сделанное им, то надо
объявить несостоявшимися и мои труды на Кипре, а самое назначение мое -
незаконным, поскольку его предложил избранный вопреки законам трибун. Однако
ж в избрании его не было ничего противозаконного, ибо он с согласия и
разрешения закона перешел из патрицианского рода в плебейский, а если он,
как и многие другие, оказался в должности никуда не годным, надо за
совершенные злоупотребления потребовать к ответу его самого, но не унижать
должность, которая также стала жертвой его злоупотреблений". Цицерон жестоко
обиделся на Катона, и дружба их на долгое время прекратилась, но
впоследствии они вновь стали друзьями.
41. Вскоре Помпей и Красс, встретившись с Цезарем, который приехал
из-за Альп, договорились с ним, что будут домогаться второго консульства, и
если его достигнут, то через Народное собрание продлят Цезарю полномочия еще
на такой же срок, а сами получат важнейшие из провинций, а также необходимые
денежные суммы и войско. То был заговор для раздела верховной власти и
ниспровержения существующего государственного строя. Многие порядочные люди
готовились в тот год предложить свою кандидатуру на консульских выборах, но,
увидев в числе соискателей Красса и Помпея, в страхе отступились - все,
кроме лишь Луция Домиция, супруга сестры Катона, Порции, которого Катон
убедил ни в коем случае не отказываться от прежнего намерения, ибо, говорил
он, это борьба не за должность, а за свободу римлян. Впрочем, и среди
сохранявшей еще здравый рассудок части граждан шли речи, что нельзя
позволять могуществу Красса и Помпея слиться воедино, - ибо тогда
консульская власть сделается непомерно и невыносимо тяжелой, - но одному из
них следует в консульстве отказать. Эти граждане поддерживали Домиция,
убеждали его мужаться и крепко стоять на своем, - при голосовании, дескать,
даже многие из тех, что теперь от страха молчат, будут на его стороне.
Именно этого Помпей и опасался и, когда Домиций, едва забрезжило утро,
спускался при свете факелов на Поле, устроил ему засаду. Первый удар
достался факелоносцу самого Домиция - он упал и сразу испустил дух, потом
получили раны и остальные и все бросились бежать. Только Домиция Катон, хотя
и сам раненный в шею, удерживал на месте, убеждая остаться и до последнего
дыхания не покидать битвы за свободу против тираннов: ведь какова будет их
власть, они достаточно ясно дают понять уже теперь, идя к ней дорогою таких
преступлений. 42.. Домиций, однако, не пожелал подвергать себя прямой
опасности, но укрылся в своем доме, и консулами были избраны Помпей и Красс.
Все же Катон и тут не сложил оружия - теперь он сам выступил
соискателем должности претора, чтобы приобрести опорную позицию для будущих
сражений и чтобы, имея противниками консулов, самому не оставаться частным
лицом. Но те, понимая, что претура благодаря Катону может сделаться
достойной противницей консульства, и страшась этого, прежде всего,
неожиданно и не оповестив значительную часть сенаторов, созвали сенат и
провели решение, чтобы новые преторы вступили в должность немедленно после
избрания {25}, не дожидаясь назначенного законом срока, в который
обыкновенно проходили судебные дела против виновных в подкупе народа. Затем,
обеспечив себе этим решением право безнаказанно подкупать граждан, они
поставили преторами своих прислужников и друзей, сами раздавая деньги и сами
же возглавляя подачу голосов. Впрочем слава и нравственное совершенство
Катона взяли сперва верх и над этими кознями, ибо народ робел, считая
чудовищным злодеянием продать на выборах Катона - Катона, которого Риму не
грех было бы и купить себе в преторы! - и триба, призванная к голосованию
первой, высказалась за него. Тогда Помпей, самым бессовестным образом
солгав, будто он слышал раскат грома, внезапно распустил Собрание: римляне
верят, что такие явления требуют искупительных жертв, и потому при каких бы
то ни было знаках с небес любое решение считают недействительным.
Снова был пущен в ход обильный и щедрый подкуп, лучших граждан выгнали
с Поля и, наконец, силою добились своего: претором вместо Катона был избран
Ватиний. Затем, как сообщают, все, подавшие голоса, в таком вопиющем
противоречии с законами и справедливостью, немедленно удалились чуть ли не
бегом, остальные же, полные негодования, не желали расходиться, с разрешения
кого-то из трибунов тут же открылось Собрание {26}, и Катон, словно
вдохновленный богами, предрек Риму все его будущее, и предостерегал граждан
против Помпея и Красса, которые вынашивают такие замыслы и намерены править
государством так, что должны бояться Катона - как бы он, сделавшись
претором, не взял над ними верх и не расстроил их планы. Когда же, наконец,
он пошел домой, его провожало больше народу, нежели всех вновь избранных
преторов вместе взятых.
43. Гай Требоний предложил законопроект о разделе провинций между
консулами, заключавшийся в том, что одному из них предназначалась Испания и
Африка, а другому - Сирия и Египет с правом начинать и вести войну на суше и
на море с любым противником и покорять любые народы по собственному
усмотрению и выбору, и все остальные, отчаявшись в возможности дать отпор
или хотя бы помешать этому предложению, не стали против него и
высказываться, лишь Катон перед голосованием поднялся на ораторское
возвышение и попросил слова. Он получил - и то с большим трудом - разрешение
говорить два часа, не более, и когда, многое внушая и многое предсказывая
римлянам, израсходовал это время, ему велели замолчать, а так как он
оставался на прежнем месте, подошел ликтор и силой стащил его с возвышения.
Но и стоя внизу, он продолжал кричать, находя слушателей, разделявших его
негодование, и ликтор снова схватил его и увел с форума прочь; не успел
ликтор его отпустить, как он тут же вернулся и подошел к возвышению, громко
взывая к согражданам о защите. Это повторялось много раз, пока Требоний, в
крайнем раздражении, не приказал отвести его в тюрьму, но следом за ним
двинулась целая толпа, внимавшая его словам, ибо он не умолкал и на ходу, и
Требоний, испугавшись, велел его освободить. Так из-за Катона весь день
прошел впустую. Но в последующие дни Помпей и Красс сумели часть граждан
запугать, а иных склонить на свою сторону взятками и одолжениями, и вот,
заперев народного трибуна Аквилия в курии и приставив к дверям вооруженный
караул, а самого Катона, кричавшего, что гремел гром, прогнавши с форума,
немало народу ранив и нескольких человек уложив на месте, приверженцы
консулов, наконец, утвердили закон, но насилие было настолько очевидным, что
многочисленная толпа в ярости бросилась опрокидывать статуи Помпея. Однако
этому воспрепятствовал вовремя подоспевший Катон.
Вслед за тем было внесено еще одно предложение - о провинциях и войсках
Цезаря, и тут Катон обратился уже не к народу, а к самому Помпею, заверяя и
предупреждая его, что себе на шею сажает он теперь Цезаря, сам того не
ведая, и скоро начнет мучительно тяготиться этим бременем, но уже ни
сбросить его, ни дальше нести не сможет, и тогда рухнет вместе с ним на
город, и вспомнит увещания Катона, убедившись, что пользы для самого Помпея
в них заключилось ничуть не меньше, нежели благородства и справедливости.
Помпей, однако, слышал подобные речи не в первый раз и всегда пропускал их
мимо ушей, не веря в измену Цезаря потому, что слишком крепко верил в
собственную удачу и могущество.
44. На следующий год Катон был избран в преторы, но не столько придал
этой должности веса и величия прекрасным ее исполнением, сколько унизил и
осрамил тем, что часто являлся к преторскому возвышению босой и в тоге на
голом теле и в таком виде выносил решения по делам, где речь шла о жизни или
смерти видных людей. Некоторые сообщают даже, что ему случалось суди...
