Иоганн Вольфганг Гете. Страдания юного Вертера
страница №5
...неведомым блаженством. Прости меня, прости! О, я знал, что ты любишь меня,знал с первого же задушевного взгляда, с первого пожатия руки, и все же,
когда я уходил, а Альберт оставался возле тебя, я вновь отчаивался и томился
мучительным сомнением.
Помнишь, ты прислала мне цветы, когда в том несносном обществе мы не
могли перемолвиться хотя бы словом или пожать друг другу РУКУ? Полночи
простоял я перед ними на коленях, - ведь они были для меня залогом твоей
любви. Но, увы, эти впечатления изгладились, как в душе верующего
мало-помалу угасает сознание милости господней, щедро ниспосланной ему в
явных и священных знамениях.
Все проходит, но и вечность не охладит тот живительный пламень, который
я выпил вчера с твоих губ и неизменно ощущаю в себе! Она меня любит! Мои
руки обнимали ее, мои губы трепетали на ее губах, шепча из уст в уста
бессвязные слова. Она моя! Да, Лотта, ты моя навеки.
Пусть Альберт твой муж! Что мне в том? Он муж лишь в здешнем мире, и
значит, в здешнем мире грех, что я люблю тебя и жажду вырвать из его объятий
и прижать к себе. Грех? Согласен, и я себя караю за него; во всем его
неземном блаженстве вкусил я этот грех, впитал с ним жизненную силу и
крепость. И с этого мгновения ты моя, моя, о Лотта! Я ухожу первый! Ухожу к
отцу моему, к отцу твоему. Ему я поведаю свое горе, и он утешит меня, пока
не придешь ты, и тогда я поспешу тебе навстречу и обниму тебя, и так в
объятиях друг друга пребудем мы навеки перед лицом предвечного.
Я не грежу, не заблуждаюсь! На пороге смерти мне все становится яснее.
Мы не исчезнем! Мы свидимся! Увидим твою мать! Я увижу, узнаю ее и перед
ней, перед твоей матерью, твоим двойником, открою свою душу".
Около одиннадцати Вертер спросил своего слугу, вернулся ли Альберт.
Слуга ответил, что вернулся, он сам видел, как прохаживали его лошадь. Тогда
барин дал ему незапечатанную записочку такого содержания:
"Не одолжите ли вы мне для предстоящего путешествия свои пистолеты?
Желаю вам долго здравствовать!"
Милая Лотта плохо спала эту ночь; то, чего она ждала со страхом,
разрешилось, и разрешилось так, как она не могла ни предвидеть, ни ожидать.
Кровь ее обычно текла ровно и безмятежно, теперь же была в лихорадочном
возбуждении, и тысячи противоречивых чувств смущали ее чистую душу. Не огонь
ли объятий Вертера горел в ее груди? Или же гнев на его дерзость? А может
быть, она негодовала, сравнивая настоящее свое состояние с ушедшими днями
невозмутимой и простодушной невинности и беспечной уверенности в себе?
Каково будет ей встретиться с мужем? Рассказать ему о происшествии, в
котором ей нечего скрывать и все же так трудно признаться? Оба они слишком
долго молчали, и теперь ей первой придется нарушить молчание и в самую
неподходящую минуту поразить мужа столь неожиданной исповедью. Уже самое
известие о приходе Вертера будет ему неприятно, а тут еще это неожиданное
потрясение! Смеет ли она надеяться, что муж надлежащим образом, без
малейшего предубеждения, примет случившееся? Смеет ли она желать, чтобы он
заглянул ей в душу? Но, с другой стороны, как ей хитрить с человеком, перед
которым душа ее всегда была открыта и чиста, как хрустальный сосуд, с
человеком, от которого она никогда не скрывала и не умела скрывать свои
чувства? Эти противоречивые ощущения смущали и тревожили ее, а мысли то и
дело возвращались к Вертеру, - он был потерян для нее, она же не могла
оставить его, но увы, должна была предоставить самому себе, а он, теряя ее,
терял все.
Она сама не сознавала, как тяжко сказывалась на ней теперь преграда,
выросшая между нею и мужем! Из-за какой-то скрытой розни у них, разумных,
порядочных" людей, начались недомолвки, каждый все больше убеждался в своей
правоте и неправоте другого, отношения так обострялись и усложнялись, что
под конец, в самую решительную минуту, от которой зависело все, узел уже
невозможно было развязать. Если бы в порыве счастливой откровенности
согласие их восстановилось, если бы между ними ожила взаимная
снисходительная любовь и растопила их сердца, друг наш, пожалуй, был бы
спасен...
К этому примешалось еще одно особое обстоятельство. Как мы знаем из
писем Вертера, он никогда не скрывал, что стремится уйти из жизни. Альберт
постоянно спорил с ним, и между собой супруги тоже иногда толковали об этом.
Альберт был ярым противником такого конца и с раздражением, несвойственным
его натуре, утверждал не раз, что имеет веские причины сомневаться в
серьезности подобного намерения; он даже отпускал по этому поводу шутки и
внушил свое неверие Лотте.
Отчасти это успокаивало ее, когда она представляла себе горестную
картину, но в то же время мешало ей поделиться с мужем мучившими ее сейчас
опасениями.
Когда Альберт возвратился, Лотта в смущении поспешила ему навстречу, он
был мрачен, дело его не удалось, потому что сосед оказался несговорчивым и
мелочным человеком. Плохая дорога только усугубила его досаду.
Он спросил, все ли благополучно, и она поторопилась сообщить, что вчера
вечером приходил Вертер. Он спросил, нет ли писем, и услышал в ответ, что
письмо и несколько пакетов лежат у него в комнате. Он пошел туда, и Лотта
осталась одна. Встреча с мужем, которого она любила и почитала, внесла
перемену в ее чувства. Ей стало спокойнее на душе при мысли о его
благородстве, его любви и доброте, ее потянуло к нему, она взяла свою работу
и, как бывало, пошла за ним в кабинет. Он был занят делом, распечатывал и
просматривал пакеты. Содержание некоторых из них было, видимо, не из
приятных. Она о чем-то спросила его, он ответил кратко, подошел к конторке и
стал писать.
Так они пробыли друг подле друга около часа, и на душе у Лотты
становилось все тяжелее. Она чувствовала, что, будь он даже в наилучшем
расположении духа, ей не под силу открыть ему то, что ее угнетает; на нее
напала тоска, тем более мучительная, что она пыталась овладеть собой,
сдержать слезы.
Появление слуги Вертера до крайности взволновало ее. Он вручил Альберту
записку, и тот спокойно повернулся к жене со словами:
- Дай, пожалуйста, пистолеты. Пожелай ему счастливого пути, - добавил
он, обращаясь к слуге.
Ее точно громом поразило, она поднялась шатаясь, голова у нее шла
кругом, с трудом добрела она до стены, дрожащими руками сняла пистолеты,
смахнула с них пыль, но помедлила отдать их и промешкала бы еще долго, если
бы вопросительный взгляд Альберта не поторопил ее. Не в силах вымолвить ни
слова, она протянула слуге роковое оружие, а когда тот ушел, собрала свою
работу и в несказанной тревоге поспешила к себе в спальню. Воображение
пророчило ей всякие ужасы. Минутами она готова была броситься к ногам мужа и
открыть ему то, что произошло, свою вину, свои страхи. И тут же понимала
бесполезность такого шага; меньше всего могла она рассчитывать, что муж
послушается ее и пойдет к Вертеру. Перед обедом явилась добрая приятельница
с намерением о чем-то спросить и сейчас же уйти, однако осталась и оживила
беседу за столом; поневоле надо было сделать над собой усилие, говорить,
рассказывать и хоть немного забыться.
Слуга принес Вертеру пистолеты, и тот взял их с восторгом, когда
услышал, что их дала сама Лотта. Он велел принести вина и хлеба, отправил
слугу обедать и принялся за письмо.
"Они были в твоих руках, ты стирала с них пыль, я осыпаю их поцелуями,
- ведь ты прикасалась к ним. И ты, небесный ангел, покровительствуешь моему
решению! Ты, Лотта, протягиваешь мне оружие, из твоих рук хотел я принять
смерть и вот теперь принимаю ее. Я подробно расспросил слугу. Ты дрожала,
отдавая пистолеты, и не сказала мне "прости"! Горе мне, горе, не сказала
"прости"! Неужто твое сердце закрылось для меня из-за того мгновения, что
навеки связало нас с тобой? Пройдут тысячелетия, Лотта, но не сотрут его
следа! Я знаю, чувствую - не можешь ты ненавидеть того, кто так страстно
тебя любит".
После обеда он приказал слуге запаковать все окончательно, порвал много
бумаг и вышел из дому, чтобы уплатить мелкие долги. Потом вернулся, снова
вышел и, невзирая на дождь, отправился за город в графский парк, побродил по
окрестностям, вернулся под вечер и сел писать.
"Вильгельм, я в последний раз видел поле, лес и небо. Прощай и ты!
Дорогая матушка, простите меня! Будь ей утешением, Вильгельм! Благослови вас
господь! Дела мои в порядке. Прощайте! До нового, радостного свидания!"
"Я плохо отблагодарил тебя, Альберт, но ты простишь мне. Я нарушил мир
твоей семьи, я посеял недоверие между вами. Теперь я положу этому конец.
Прощай! О, пусть смерть моя принесет вам счастье! Альберт, Альберт, дай
счастье этому ангелу! И да пребудет благодать господня над тобой".
Весь вечер он разбирал бумаги, многое порвал и бросил в камин,
запечатал несколько пакетов и надписал на них адрес Вильгельма. Они
содержали небольшие заметки, отрывочные мысли, кое-что из этого я видел; в
десять часов он велел подбросить дров в камин и принести бутылку вина, после
чего отослал спать своего слугу, каморка которого, как и хозяйские комнаты,
выходила на задний двор. Слуга лег, не раздеваясь, чтобы поспеть вовремя:
барин сказал ему, что почтовых лошадей подадут к шести часам.
"После одиннадцати.
Все тихо вокруг меня, и душа моя покойна. Благодарю тебя, господи, что
ты даровал мне в эти последние мгновения столько тепла и силы.
Я подхожу к окну, дорогая, смотрю и вижу сквозь грозные, стремительно
несущиеся облака одиночные светила вечных небес! Вы не упадете! О нет!
Предвечный хранит в своем лоне и вас и меня. Я увидел звезды Большой
Медведицы, самого милого из всех созвездий. Когда я по вечерам уходил от
тебя, оно сияло прямо над твоими воротами. В каком упоении смотрел я,
бывало, на него! Часто я простирал к нему руки, видя в нем знамение и
священный символ своего блаженства! И еще... Ах, Лотта, все, все напоминает
здесь о тебе! Ты повсюду вокруг меня! Я, как ненасытное дитя, собирал все
мелочи, которых касалась ты, моя святыня!
Завещаю тебе милый силуэт и прошу бережно хранить его. Тысячи раз я
целовал его, тысячи раз кивал ему в знак привета, когда уходил или
возвращался домой.
Я написал твоему отцу и просил его позаботиться о моем прахе. На
дальнем краю кладбища в сторону поля растут две липы. Под ними хочу я
покоиться. Он сделает это по дружбе. Попроси его за меня. Я не собираюсь
навязывать благочестивым христианам посмертное соседство злосчастного
страдальца. Ах, мне хотелось, чтобы вы похоронили меня у дороги или в
уединенной долине, чтобы священник и левит, благословясь, прошли мимо
могильного камня, а самаритянин пролил над ним слезу.
Пора, Лотта! Без содрогания беру я страшный холодный кубок, чтобы
выпить из него смертельный хмель! Ты подала мне его, и я пью без колебаний.
Весь, весь до дна! Так вот как исполнились желания и надежды моей жизни!
Холодный и бесчувственный, стучусь я в железные врата смерти!
О, если бы мне даровано было счастье умереть за тебя! Пожертвовать
собой за тебя, Лотта! Я радостно, я доблестно бы умер, когда бы мог
воскресить покой и довольство твоей жизни. Но увы! Лишь немногим славным
дано пролить свою кровь за близких и смертью своей вдохнуть в друзей
обновленную, стократную жизнь.
Я хочу, чтобы меня похоронили в этой одежде, она освящена твоим
прикосновением: я просил о том же твоего отца. Моя душа витает над гробом.
Не позволяй осматривать мои карманы. Вот этот розовый бант был на твоей
груди, когда я впервые увидел тебя среди твоих детей, расцелуй их за меня и
расскажи об участи несчастного их друга. Милые мои! Они и сейчас окружают
меня! Ах, как я потянулся к тебе, с первой же минуты не мог я оторваться от
тебя! Пусть этот бант положат со мной в могилу. Ты мне' подарила его в день
рождения! Ах, как жадно вкушал я все эти радости! Не думал я, что сюда
приведет меня мой путь!..
Будь спокойна, молю тебя, будь спокойна!..
Они заряжены... Бьет полночь! Да будет так! Лотта, прощай! Прощай,
Лотта!.."
Один из соседей увидел вспышку пороха и услышал звук выстрела; но все
стихло, и он успокоился.
В шесть часов поутру входит слуга со свечой. Он видит своего барина на
полу, видит пистолет и кровь. Он зовет, трогает его; ответа нет, раздается
только хрипение. Он бежит за лекарем, за Альбертом.
Лотта слышит звонок, ее охватывает дрожь. Она будит мужа, оба встают;
захлебываясь от слез, слуга сообщает о происшедшем, Лотта без чувств падает
к ногам Альберта. Когда врач явился к несчастному, он застал его на полу в
безнадежном состоянии, пульс еще бился, но все тело было парализовано. Он
прострелил себе голову над правым глазом, мозг брызнул наружу. Ему открыли
жилу в руке, кровь потекла, он все еще дышал.
Судя по тому, что на спинке кресла была кровь, стрелял он, сидя за
столом, а потом соскользнул на пол и бился в судорогах возле кресла.. Он
лежал, обессилев, на спине, головой к окну, одетый, в сапогах, в синем фраке
и желтом жилете. Весь дом, вся улица, весь город были в волнении. Пришел
Альберт. Вертера уже положили на кровать и перевязали ему голову. Лицо у
него было как у мертвого, он не шевелился. В легких еще раздавался ужасный
хрип, то слабея, то усиливаясь; конец был близок.
Бутылка вина была едва почата, на столе лежала раскрытой "Эмилия
Галотти".
Не берусь описать потрясение Альберта и горе Лотты.
Старик амтман примчался верхом, едва получив известие, и с горькими
слезами целовал умирающего. Вслед за ним пришли старшие его сыновья; в
сильнейшей скорби упали они на колени возле постели, а самый старший,
любимец Вертера, прильнул к его губам и не отрывался, пока он не испустил
дух; тогда мальчика пришлось оттащить силой. Скончался Вертер в двенадцать
часов дня. Присутствие амтмана и принятые им меры умиротворили умы. По его
распоряжению Вертера похоронили около одиннадцати часов ночи на том месте,
которое он сам для себя выбрал. Старик с сыновьями шли за гробом, Альберт
идти не мог - жизнь Лотты была в опасности. Гроб несли мастеровые. Никто из
духовенства не сопровождал его.
ПРИМЕЧАНИЯ
Роман в письмах "Страдания юного Вертера" - второе относительно крупное
произведение молодого Гете, которое принесло ему всемирную славу.
Столь бурный, столь мгновенно-массовый литературный успех никогда уже
не выпадал на долю великого поэта. Казалось, читатели всех стран только и
ждали выхода в свет книги, вместившей, вопреки своим малым размерам, все
беды и смутные чаяния страждущего человечества. Французский перевод
нашумевшего немецкого романа попал в 1786 году в руки семнадцатилетнего
Наполеона Бонапарта и тут же стал настольной книгой угрюмого мечтателя,
грезившего о великих воинских подвигах.
Двадцать два года спустя, во время Эрфуртского свидания Наполеона с
русским самодержцем Александром I, могущественный император французов
возымел желание встретиться с автором "Вертера". Памятная аудиенция
состоялась 2 октября 1808 года. "Voila un hommel" - Вот это человек! - так
встретил Наполеон прославленного поэта. - Сколько вам лет? Шестьдесят? Вы
прекрасно сохранились". Император не поскупился на любезности. Семь раз, так
утверждал он, им был прочитан знаменитый роман; не разлучался он с ним и во
время Египетского похода. Воздав должное целому ряду особенно нравившихся
ему страниц, Наполеон походя позволил себе и одно критическое замечание:
почему-де романист мотивировал самоубийство героя не только несчастной
любовью, но и уязвленным честолюбием? "Это ненатурально! Этим вы снижаете
веру читателя в исключительность его великой страсти. Почему вы так
поступили?" Не оспаривая упрека императора, Гете заметил, что писатель, быть
может, заслуживает снисхождения, если он с помощью такого приема, пусть даже
неправомерного, добивается эффекта, иными средствами недостижимого.
Наполеон, видимо, удовлетворился полученным ответом. Быть может, император
невольно припомнил и признал, что тогда, задолго до Тулона, до 13
вандемьера, до Аркольского моста - этих первых фанфар, возвещавших начало
триумфального шествия "нового Цезаря", - он и сам едва ли бы так увлекся
романом, в котором все сводилось бы только к трагической развязке истории
одной несчастной любви и ничто не призывало к борьбе с пагубным
феодально-юридическим укладом, мешавшим свободному материальному и
моральному развитию новых людей, нового класса, новой эры в истории
человечества. Именно тесное сцепление разнородных причин, обусловивших
гибель Вертера, личных и общественных обстоятельств и отозвалось так широко
в сердцах немецких и иноземных читателей.
"Страдания юного Вертера" вышли в свет в 1774 году, за пятнадцать лет
до начала Французской буржуазной революции. В политически отсталой,
феодально-раздробленной Германии о каких-либо социальных переменах можно
было разве только грезить. Как ни нелепо-анахронична сравнительно с другими
- централизованными - европейскими государствами была тогдашняя Германия
(или Священная Римская империя германской нации, как она неоправданно пышно
продолжала называться), как ни номинально-призрачна была возглавлявшая ее
верховная власть, - ее феодально рассредоточенный полицейски-бюрократический
строй еще не утратил относительной прочности. Хотя бы по той причине, что в
стране, говоря образным языком Энгельса, "не было той силы, которая могла бы
смести разлагающиеся трупы отживших учреждений". Бюргерство, раздробленное,
как и все в этой державе, на множество больших и малых самостоятельных или
полусамостоятельных княжеств, еще не сложилось в дееспособную политическую
величину, сплоченную единством национально-классовых интересов. То же
приходится сказать и о городском плебействе, и о подъяремных крепостных
хлебопашцах.
То, что "Страдания юного Вертера" читались во всех городах и весях его
родины, что бессчетные пиратствующие книготорговцы, не спросись автора,
перепечатывали его роман небывалыми тиражами, Гете нисколько не удивляло.
Поражало его другое: то, что "Вертером" в не меньшей мере были увлечены и
французы, - "а что им до наших бед и страданий!" Ведь еще в бытность свою
страсбургским студентом Гете успел понаслышаться в "полуфранцузском Эльзасе"
самых радужных разговоров о предстоящих переменах. Ходили благоприятнейшие
слухи о якобы просвещенных взглядах наследника престола. Все уповали, что
"существующие порядки" умрут чуть ли не в день и час, когда перестанет
биться старое сердце Людовика XV.
Пятнадцать лет сопутствовал "Вертер" читателям до того, как разразилась
великая революция, сокрушившая дворянскую монархию во Франции. Ни при одной
из предшествовавших ей буржуазных революций, ни в Нидерландах в XVI, ни в
Англии в XVII, ни даже в Северной Америке в XVIII столетии не произошло
столь коренной ломки устаревших учреждений и порядков, какую осуществила
французская революция на исходе позапрошлого века, знаменуя четкий
водораздел между феодальной эрой и буржуазно-капиталистической.
Но примечательно, что знаменитый немецкий роман не утратил своей
популярности и после того, как этот "водораздел" стал непреложной явью.
Старый уклад поверженной французской монархии, если не всюду в Европе, то
достоверно во Франции, отошел в безвозвратное прошлое, но горечь жизни,
отвращение к жизни, к ее несовершенствам не разлучились с земной юдолью,
неотрывно сопутствовали людям, наделенным более ранимым сердцем, и в
новоявленную эру. "Пресловутая "эпоха Вертера", если как следует в нее
всмотреться, обусловлена не столько общим развитием мировой культуры,
сколько частным развитием отдельного человека, прирожденное свободолюбие
которого было вынуждено приноравливаться к ограничивающим формам устаревшего
мира. Несбыточность счастья, насильственная прерванность деятельности,,
неудовлетворенное желание нельзя назвать недугом определенного времени, а
скорее недугом отдельного лица. И как было бы грустно, не будь в жизни
каждого человека поры, когда ему кажется, будто "Вертер" написан только для
него одного", - сказал Гете Эккерману 2 января 1824 года.
Не вразрез с ранее высказанным утверждением, что-де чрезвычайный успех
"Вертера" был вызван тем, что "юный мир сам подкопался под свои устои", а,
напротив, в дальнейшее его развитие,. Гете говорил (в частности, в письме от
3 декабря 1812 г., обращенном к другу Цельтеру по случаю постигшего его
большого горя-самоубийства сына), что современность с ее "нешуточным
безумием" и "нестерпимым внешним гнетом" может всегда и на любом этапе
исторического бытия пробудить в юном, незащищенном сердце "волю к смерти".
"Я мог бы написать нового "Вертера", от которого у людей волосы станут дыбом
пуще, чем при чтении первого". Гете, мужественно приявший мир со всеми его
невзгодами и радостями, всегда помнил, каких усилий ему стоило преодоление
"неприятия мира" как в "эпоху Вертера", так - увы! - и позднее.
И отсюда - совсем особое отношение создателя "Вертера" к своему раннему
творению. Из прочих своих сочинений Гете нередко читал по просьбе друзей и
почитателей отдельные отрывки, но никогда не из "Вертера"; да и сам только
дважды перечитывал его. Первый раз - в восьмидесятых годах позапрошлого
века, когда он, говоря его словами, "повторно вернул "Вертера" в материнское
чрево для вторичного его рождения" (так в письме к Кнебелю от 21 ноября 1882
г.). Только в 1886 году окончательный текст романа был раз и навсегда
установлен. К тому же времени относятся и знаменательные слова писателя к
его подруге, госпоже Шарлотте фон Штейн: "Я исправляю Вертера и нахожу, что
автор сделал глупость, не застрелившись по окончании этой вещи".
Вторично (и в последний раз) поэт соприкоснулся со своим юношеским
романом в 1823 году, в горестный год заката его последней любви и светлых
надежд увенчать его страстное влечение законным браком.
И надо же было, чтобы как раз теперь, летом 1823 года, из Лейпцига
подоспело предложение книгоиздательства Вейланда, пятьдесят лет назад
осуществившего первоиздание знаменитого романа! Наследники старика Вейланда
просили господина тайного советника украсить эту книгу новым предисловием.
Гете дал на то свое согласие. Но предисловие не было написано: рана,
нанесенная тяжелой утратой, еще не зарубцевалась. Автор предпослал
юбилейному изданию стихотворение, обращенное к Вертеру не как к вымышленному
герою, а как к своему alter ego, в котором имеются такие строки:
Тебе уйти, мне - жить на долю пало,
Покинув мир, ты потерял так мало.
Нет, Гете недаром остерегался всю свою жизнь перечитывать "Вертера". По
его утверждению, высказанному все в той же беседе с Эккерманом, на которую
мы уже ссылались, этот роман "сплошь усеян зажигательными бомбами". Читая
его, "становится как-то не по себе и невольно пробуждается страх, что ты
вновь подпадешь под власть патологической силы, некогда его породившей".
Трагической почвой, вскормившей "Страдания юного Вертера", был Вецлар,
резиденция имперского суда, куда Гете прибыл в мае 1772 года по желанию
отца, мечтавшего о блестящей юридической карьере сына. Записавшись
адвокатом-практиком при имперском суде, Гете не заглядывал в здание судебной
палаты. Тем усерднее он посещал дом амтмана (то есть управляющего обширной
экономией Тевтонского ордена), куда его влекло пылкое чувство к Шарлотте,
старшей дочери хозяина, невесте секретаря ганноверского посольства Иоганна
Кристиана Кесгнера, с которым Гете поддерживал доброприятельские отношения.
11 сентября того же 1772 года Гете, внезапно и ни с кем не простившись,
покидает Вецлар, приняв решение вырваться из двусмысленной ситуации, в
которой он очутился. Искренний друг Кесгнера, он увлекся его невестой, и та
не осталась к нему равнодушной. Это знает каждый из трех, - отчетливее всех,
пожалуй, трезвый и умный Кестнер, уже готовый вернуть Шарлотте данное ею
слово. Но Гете, хотя и влюбленный, хотя и безумствующий, уклоняется от
великодушной жертвы друга, которая и от него, Гете, потребовала бы ответной
жертвы-отказа от абсолютной свободы, без которой он, бурный гений, не
представлял себе своей только что начинавшей развертываться литературной
деятельности - своей борьбы с убогой немецкой действительностью. С нею не
мирился какой бы то ни было покой, какая бы то ни было устроенность жизни.
Горечь разлуки с прелестной девушкой, страдания юного Гете были неподдельны.
И не подлежит сомнению, что мысль о самоубийстве порою казалась молодому
поэту единственным выходом из трагического сплетения разнородных чувств и
тяжких сомнений. Так или иначе, но Гете разрубил этот туго затянувшийся
узел. "Он ушел, Кестнер! Когда вы получите эти строки, так знайте, что он
ушел... - так писал Гете в ночь перед его бегством из Вецлара. - Теперь я
один и вправе плакать. Оставляю вас счастливыми, но не перестану жить в
ваших сердцах".
Не знаю, не содержится ли в последней строчке записки намек на то, что
он "литературно отчитается" перед друзьями в своих вецларских переживаниях.
"Вертер", - говорил Гете в старости, - это тоже такое создание, которое
я, подобно пеликану, вскормил кровью собственного сердца". Все это так,
конечно, но еще не дает оснований видеть в Вертере всего лишь главу
автобиографии, произвольно снабженную трагической развязкой-самоубийством
вымышленного героя. Нет, Гете ни в малой мере не Вертер, сколько бы автор ни
наделял героя своими душевно-духовными качествами, в том числе и собственным
лирическим даром. Иные письма Вертера (не говоря уже о замечательных "его"
переводах из Оссиана) даже метрически сходствуют с вдохновенными "большими
гимнами" Гете. Не стирает разности между писателем и героем романа и то, что
"Страдания юного Вертера" так густо насыщены эпизодами и настроениями,
взятыми из самой жизни, как она сложилась в период пребывания Гете в
Вецларе; попали в текст романа и подлинные письма поэта, почти не
измененные... Весь этот "автобиографический материал", более обильно
представленный в "Вертере", чем в других произведениях Гете, все же
оставался только материалом, органически вошедшим в конструкцию
художественно-объективного романа. Иначе говоря, "Вертер" - свободный
поэтический вымысел, а не бескрылое воссоздание фактов, не подчиненных
единому идейно-художественному замыслу.
Но, не являясь автобиографией Гете, "Страдания юного Вертера" с тем
большим основанием могут быть названы характерной, типической "историей его
современника". Общность автора и его героя сводится прежде всего к тому, что
и тот и другой - сыны дореволюционной Европы XVIII века, оба в равной мере
втянуты в бурный круговорот новой мыслительности, порвавшей с традиционными
представлениями, владевшими людским сознанием на протяжении средневековья
вплоть до позднего барокко. Эта борьба с обветшалыми традициями мышления и
чувствования охватила самые различные области духовной культуры. Все тогда
подвергалось сомнению и пересмотру.
Гете долго носился с мыслью литературно откликнуться на все, что он
переживал в Вецларе. Мы вправе предполагать, что он говорит об этом уже в
письме (вероятно, от июля 1773 г.), адресованном Кестнеру: "...если счастье
улыбнется, вы вскоре получите нечто в другой манере (чем "Гец". - Н. В.). Я
обрабатываю мою ситуацию в драму наперекор богу и людям". Но драма не была
написана. Гете предпочел прибегнуть к форме романа в письмах. Автор
"Вертера" связывал начало работы над романом с моментом получения известия о
самоубийстве Иерузалеиа, знакомого ему еще по Лейпцигу и Вецлару. Сюжет,
по-видимому, в общих чертах сложился именно тогда. Но за писание романа Гете
взялся только 1 февраля 1774 года. Написан был "Вертер" чрезвычайно быстро.
Весной того же года он был уже закончен. "Я... вдохнул в начатую вещь весь
пыл моей души, не делая различия между вымыслом и действительностью. Я...
сконцентрировал все, что относилось к моему замыслу, пересмотрев под этим
углом недавнюю мою жизнь". Из жизни, из своего расширившегося опыта Гете
почерпал иные черты. Так, он присвоил голубоглазой Шарлотте черные глаза.
Максимилианы Брентано, рожденной фон Ларош, с которой он поддерживал во
Франкфурте любовно-дружеские отношения; так привнес в образ Альберта
непривлекательные черты грубого супруга Максимилианы. Привнесен весь эпизод
с деревенским парнем, убившим своего соперника, взятый из уголовной хроники
Дармштадта (в первой редакции романа он отсутствует).
Письма Вертера состоят не из одних горестных сетований. Из собственной
потребности и идя навстречу пожеланиям Вильгельма, иные его письма носят
"исторический" (мы бы сказали - повествовательный, порою даже
бытописательский) характер. Так возникли прелестные сцены, разыгрывавшиеся в
доме старого амтмана. Или остросатирическое изображение спесивой
аристократической знати в начале второй части романа.
"Страдания юного Вертера", как сказано, роман в письмах, жанр,
характерный для литературы XVIII века. Но в то время, как в романах
Ричардсона, Руссо и второстепенных их современников общая повествовательная
нить плетется целый рядом корреспондентов и письмо одного персонажа
продолжает письмо другого, в "Вертере" все написано одной рукою, рукою
заглавного героя (за вычетом приписки "издателя"). Это сообщает роману
сугубую лиричность и монологичность, и это же дает возможность романисту шаг
за шагом следовать за нарастанием душевной драмы злосчастного юноши.
"Вертер" - один из замечательнейших романов о любви, в котором любовная
тема без остатка сливается с темой "горечи жизни", с неприятием
существующего немецкого общества. Этот типичный для немецкой
действительности роман-трагедия был написан Гете с такой потрясающей силой,
что он не мог не отозваться в сердцах всех людей предреволюционной Европы
XVIII века.
Мелузина - полуженщина-полурыба, персонаж из французской сказки,
сложившийся еще в средние века и из Франции перекочевавший в Германию и в
скандинавские страны. Сказка о Мелузине упоминается Гете в "Поэзии и
правде". Позднее он назвал "Новой Мелузиной" одну из вставных новелл в
"Годах странствий Вильгельма Мейстера".
...Я живо представил себе патриархальную жизнь и т. д. - Имеется в виду
библейское предание о сватовстве прадеда Исаака (Книга Бытия, гл. 24).
Ватте Шарль (1713-1780) - французский эстетик, автор "Рассуждений о
изящной литературе и ее основах" (1747, 1750); Вуд Роберт (1716-1771) -
шотландский археолог. Немецкий перевод его "Очерка о самобытном даровании и
творчестве Гомера", сделанный Михаэлисом, вышел во Франкфурте анонимно в
1773 г. Гете рецензировал его в журнале "Франкфуртские ученые записки" за
1773 г.; Де-Пиль Роже (1635-1709) - французский художник и искусствовед;
Винкельман Иоганн Иоахим (1717-1768) - археологи искусствовед; основной его
труд - "История искусства древности". Гете написал о нем статью "Винкельман"
(1805); Эухьцер Иоганн Георг (1720-1779) - немецкий эстетик; первая часть
его "Общей теории изящных искусств" вышла в 1771 г. Гете написал о ней
критическую статью в том же франкфуртском журнале со всей несдержанностью
"бурного гения". Впоследствии он отзывался о Зульцере благосклоннее; Гейне
Христиан Готлиб (1729-1812) - известный геттингенский филолог, историк
античной литературы.
...когда наблюдаю, какими тесными пределами ограничена деятельность
человека, и т.д. - В этом письме от 22 мая Вертер впервые высказывает мысль
о самоубийстве, о добровольном выходе из этих ограничивающих человека тесных
пределов.
Мисс Дженни - героиня романа французской писательницы Марии-Жанны
Риккобони "История мисс Дженни Гленфиль") в 1764 г. переведенный на немецкий
язык Геллиусом, пользовался большим успехом в Германии.
"Векфилдский священник" - знаменитый роман ирландского писателя Оливера
Голдсмита (1728-1774). Гете познакомился с этим романом, будучи
страсбургским студентом, читал его сам и слышал в превосходном чтении
Гердера.
...Призналась, что до страсти любит танцевать немецкий вальс. - На
балах того времени танцевали старинный французский менуэт, англез, и
немецкий "вальс с подскоками", вытесненный позднее плавным и размеренным
английским вальсом.
...и произнесла: "Клопшток!" - Лотта, конечно, имела в виду
великолепную оду Клопштока "Весеннее празднество", и Вертер сразу о том
догадался. Общее понимание искусства свидетельствовало о родстве душ
Шарлотты и Вертера при первой же встрече.
Пенелопа - супруга Одиссея (см. песнь XX "Одиссеи" Гомера).
Лафатер Иоганн Каспар (1741-1801) - викарный пастор, известный
религиозный писатель. Гете в молодости дружил с ним, восхищался его
проповедями и был заинтересован его научно несостоятельным учением,
"физиогномикой", пытающимся постигнуть сущность и отдельные свойства
человека по особенностям его внешнего обличья. Гете восторженно отозвался о
книге Лафатера "Проповеди о пророке Ионе" во "Франкфуртских ученых записках"
за 1773 г. Лафатер был убежденным сторонником иррационализма и даже верил в
"чудеса" шарлатана Калиостро. Впоследствии пути Гете и Лафатера резко
разошлись.
Оссиан - имя легендарного слепого барда, якобы жившего в III в.,
которому шотландский поэт Джеймс Макферсон (1736-1796) приписывал свои
сочинения, выдавая их за переводы найденных им древних гэльских подлинников.
Впрочем, как позднее установили, в основу его поэтических произведений были
и вправду положены древнегэльские тексты, но сильно измененные и дополненные
Макферсоном. Песни Оссиана имели громадный успех на всем европейском
континенте. Макферсон, при всем его ярко выраженном поэтическом таланте, был
расчетливым литератором, сознательно привнесшим в свои переводы-обработки
настроения современной ему английской так называемой "кладбищенской поэзии"
(Эдуарда Юнга, Томаса Грея и др.). Вскоре после страсбургской встречи с
Гердером Гете перевел целый ряд больших и малых песен Оссиана. В "Страданиях
юного Вертера" автор "присвоил" эти переводы своему герою. Примечательно,
что ради Оссиана, певца смерти, Вертер изменяет Гомеру, певцу жизни,
которому он поклонялся до того, как его любовь приняла трагический оборот.
Гомер в ветштейновском издании. - Гомер, вышедший в амстердамском
издательстве И.-Г. Ветштейна, в карманном формате; Эрнести Иоганн Августе
(1707-1781) - выдающийся ученый, профессор классической филологии в
Лейпциге, издавший пятитомное собрание сочинений Гомера с параллельным
латинским текстом.
...из коронационной поры Франца I... - Коронация Франца I (1708-1765)
состоялась во Франкфурте-на-Майне в 1745 г.
Кенникот Беньямин (1718-1783) - английский богослов и известный
гебраист; Землер Иоганн Соломон (1725-1791) и Михаэлис Давид Михаэль
(1717-1791) - видные немецкие богословы.
...поэта древности... - Имеется в виду Оссиан, а никак не Гомер, ибо
поэтом-страдальцем был шотландский бард, последний из каледонских богатырей.
Священник и левит и т. д. - Евангелие от Луки, гл. 10, с. 31-38.
"Эмилия Галотти" - знаменитая трагедия Лессинга, его "бюргерская
Виргиния", как он называл ее, намекая на прообраз Одоардо Галотти - плебея
Люция Виргиния, который, подобно Одоардо, прикончил кинжалом свою дочь, а не
посягнувшего на ее честь патриция Аппия Клавдия. Этим Люций хотел сказать,
что спастись от бесчестья можно только ценою смерти. Но именно это
безмолвное обвинение надменной и развратной знати и вдохновило римских
плебеев на победоносное восстание. Таким же безмолвным призывом к восстанию
кончает и Лессинг свою "бюргерскую Виргинию". И ту же мысль проводит Гете в
финале своего романа, символически положив на стол "мятежного мученика" -
"открытую "Эмилию Галотти".
Н. Вильмонт
