Самуил Яковлевич Маршак. Статьи, выступления, заметки, воспоминания
страница №2
...ского чтения и "левацки" настроенныелитературные критики изгнали на короткое время из библиотеки старого
Андерсена и отвадили наших детских писателей от сказочных образов.
Но дело не в этом. Сказке уже давно подрезали крылья и за рубежом, и у
нас до революции.
Где сейчас в Западной Европе Асбьернсен {34}, Гофман {35}, Гауф {36},
Андерсен, Лабуле {37}, Топелиус {38}? Где их наследники - новые сказочники
той же смелости и того же таланта?
Вы не найдете ни одного имени, достойного хотя бы в малой степени
числиться в этой плеяде.
А кто у нас перед революцией - в последние дни старой России писал
сказки для детей? Сказок печаталось много. Сказка и детская книжка были
почти равнозначащими понятиями.
В святочных номерах даже взрослых газет и еженедельных журналов очень
часто печатались сказки.
Но что это были за сказки? Из всего сказочного богатства в них уцелел
только прокатный ассортимент ангелов, фей, русалок, эльфов, гномов, троллей,
леших, принцесс и говорящих лягушек.
А кто из вас, если говорить по совести, знает хотя бы основное различие
между эльфом, гномом и кобольдом?
Вы смешиваете их потому, что они мало чем отличались друг от друга в
нашей предреволюционной сказке. У эльфов, ангелов, русалок были одинаковые
золотые волосы и бирюзовые глаза. У леших, гномов и троллей - одинаковые
ватные бороды.
А ведь в старой народной сказке у каждого гнома, кобольда и эльфа была
своя родина, свой характер и даже своя профессия. Одни жили в горах Силезии
и занимались рудокопным делом, другие ковали щиты и мечи в подземных пещерах
Шварцвальда, третьи пасли стада на лесных полянах Англии и Франции. Недаром
химический элемент кобальт получил свое название от маленького легендарного
рудокопа-кобольда в острой шапочке.
Но в предреволюционной детской сказке от всей характеристики гнома и
кобольда только и уцелела острая шапочка.
Сказочные существа сделались безработными, безродными, бездушными и
безличными, превратились в блестящие и дешевые вороха елочных украшений. В
их пеструю и беспринципную компанию попали заодно и ангелы, которых
лавочники и лавочницы наделяли своими чертами - самодовольством и румянцем.
От близкого соседства все персоналки сказок перепутались. Хитрые и злые
русалки стали похожи на кротких ангелов, у ангелов выросли стрекозиные
крылья, как у эльфов, тролли и гномы начали разносить по домам подарки для
добрых детей, как это обычно делал рождественский дед.
Теряя подлинность, сказка вместе с тем теряла и свои бытовые черты,
свой ритм и фабулу. В самом приступе к сказке, в первых ее строках не
чувствовалось уже того юмора и вкуса, с которыми приступал когда-то к своему
повествованию Ганс Христиан Андерсен ("В Китае, как известно, все жители
китайцы и сам император китаец"). Исчезла великолепная слаженность эпизодов,
которую вы найдете в народной сказке или андерсеновском "Соловье". Да и
действия стало маловато.
Я не говорю уже о доморощенных дамских изделиях вроде "Сказок голубой
феи" Лидии Чарской.
Такие безличные и бесцветные - несмотря на всю пестроту заемных
декораций - сказки не проникали глубоко в память и сердце маленького
читателя и только портили его вкус.
Хорошо еще, если в противовес им на детской книжной полке оказывались
сказки Пушкина, "Ашик-Кериб" Лермонтова, "Конек-Горбунок" Ершова, "Аленький
цветочек"; Аксакова, сказки Льва Толстого, В. М. Гаршина {39}, М. Горького,
"Корейские сказки" Н. Г. Гарина-Михайловского {40}, "Аленушкины сказки" Д.
Н. Мамина-Сибиряка.
Эти сказки - вместе с "Тысячей и одной ночью" {41}, Андерсеном, Гауфом,
Перро {42}, братьями Гримм {43} - обогащали воображение ребенка, открывали
ему сказочный мир, в основе которого лежит мир живой и реальный с подлинными
и разнообразными характерами героев {В статье "Сказка крылатая и бескрылая"
(см. кн. "Воспитание словом", 1964), написанной на основе 4 главы доклада,
упоминаются также русские народные сказки, "Алиса в стране чудес" Кэрролла и
"Путешествие Нильса на гусях" Лагерлеф.}.
В лучших литературных и народных притчах и сказках была своя тенденция
- борьба за справедливость, сочувствие обездоленным, - но эта тенденция
никогда не переходила в назойливую назидательность.
Зато многочисленные сказочницы - поставщицы предприимчивых издательств
и большинства детских журналов - пропитывали свои сказки от первого до
последнего слова густым сиропом морали. Каждое действующее лицо в сказке
было у них глашатаем добродетели.
В начале века у нас перевели премированную на одном из конкурсов
немецкую сказку Эллы Фон Краузе "Королева - жалость". Она не была лишена
известных литературных достоинств. И, однако, даже в такой достаточно
квалифицированной сказке водяной и русалки, безбожно забыв свое языческое
происхождение, высовываются из воды и, обращаясь к принцессе, убедительно
произносят, будто с церковной кафедры: "Люби и страдай, люби и страдай!.."
Это водяной-то и русалки!
Сейчас на Западе авторы детских сказок все больше и больше отказываются
от такой примитивной добродетели и постепенно заражаются скептицизмом
литературных снобов.
Мне попалась как-то современная английская сказка о "Принцессе, на
которой никто не хотел жениться". В этой сказке все навыворот. Принцессу
зовут "Prettyflower" - "Прелестный цветок", - а она так безобразна, что люди
при встрече поворачиваются к ней спиной и берут в рот кусочек сахару.
Страшный дракон в сказке питается... туалетным мылом.
С лордов, кронпринцев и "полукронпринцев" {Слова "кронпринц" и
"полукронпринц" автор сказки производит от названий монет - "крона" и
"полукрона". (Прим. автора.)}, которые выражают желание сразиться с мыльным
чудовищем, король требует залога в тысячу гиней, как требуют с подрядчиков
на торгах.
Полное издевательство над сказочными персонажами! Чистейшая пародия на
сказку!
Дети, которые будут воспитаны на таких сказках, вряд ли разовьют
творческое воображение, способность "талантливо мечтать", о которой говорит
Горький.
Но зато они вырастут вполне светскими людьми, обладающими богатым
запасом каламбуров и анекдотов и готовыми прикрыть любой компромисс
элегантным скептицизмом.
Сейчас среди взрослых на Западе в большом ходу анекдоты с вывернутой
наизнанку моралью. Основная схема их такова:
"У меня ужасная неприятность: я остался к завтраку без поджаренного
хлеба". - "Как же это случилось?" - "Очень просто. Моя бабушка, поджаривая
хлеб, упала в камин и сгорела до ботинок".
Такова же приблизительно мораль множества современных сказок и детских
стихов.
Есть в нынешней французской литературе для детей сборник сказок,
который называется "Зеленая Шапочка". Это откровенная пародия на "Красную
Шапочку", "Спящую красавицу" и другие сказки Перро.
В старинной "Спящей красавице" принц будит от долгого сна свою невесту
и женится на ней.
В новой сказке принц тоже будит спящую красавицу и тоже женится на ней.
Но красавица, проспавшая сто лет, так старомодно одевается и так странно
ведет себя в обществе, что принц вынужден обратиться к фее с просьбой снова
усыпить спящую красавицу...
Это тоже сказка навыворот, тоже перелицованная сказка.
Для чего писателям перелицовывать сказки? На этот вопрос ответить
трудно.
Правда, элементы пародии есть и в лучших сказках старых мастеров. Вы
найдете их у Андерсена.
Даже "Дон-Кихот" Сервантеса можно считать пародией, или, вернее,
сатирой на рыцарские романы. Но при всей своей ироничности Сервантес создал
поэтический образ последнего странствующего рыцаря, переживший на много
веков ходульные образы предшествовавших ему рыцарских романов. А "Зеленая
Шапочка" вряд ли переживет "Красную Шапочку".
Такие пародии возникают из какой-то внутрилитературной полемики,
щеголяющей остротой и оригинальностью и рассчитанной на изысканного, а не на
простого, непосредственного в своих чувствах читателя.
Но поиски оригинальности - всегда безнадежное дело. Человек,
стремящийся освободиться от банальности, похож на муху, которая пытается
оторваться от смазанного клеем листа - "тэнгльфута". Освободишь от клея
банальности одну ногу - увязнет другая!
Настоящая оригинальность может быть только там, где есть новые мысли и
свежие чувства. А поисками оригинальных приемов, своеобразных сюжетных
поворотов делу не поможешь.
Прежде всего пародийность современных сказок объясняется глубоким и
безнадежным скептицизмом их авторов. Скептический взгляд, на жизнь считается
у литературных снобов главным условием хорошего тона и вкуса.
Недавно вышла талантливая книга известного французского писателя Андре
Моруа "Страна тридцати шести тысяч желаний".
Моруа рассказывает очень причудливо и остроумно историю одной девочки,
которую дома всегда бранили за то, что у нее "тридцать шесть тысяч желаний".
Однажды во сне девочка попала в сказочную страну. Эта страна так и
называется - "Страна тридцати шести тысяч желаний". Все желания детей в
сказочной стране мгновенно исполняются. Беда только в том, что желание
одного ребенка убивает желание другого. Скажем, вы пожелаете, чтобы появился
шоколадный торт, а ваш сосед пожелает, чтобы этот торт провалился сквозь
землю. Вы захотите поиграть в мяч, а ваш сосед захочет, чтобы этот мяч
лопнул.
Казалось бы, вывод отсюда простой. В эту анархию тридцати шести тысяч
желаний следовало бы внести какой-то порядок. Или еще проще: надо научиться
желать чего-нибудь хорошего не только для себя, но и для других. Однако
Моруа делает другой вывод: разочаровавшись в сказочной стране, девочка
возвращается к себе в детскую, смиренно подчиняется скучному домашнему
режиму, против которого она так бунтовала, а через год ее уже не принимают в
"Страну тридцати шести тысяч желаний". Да ей там и делать больше нечего!
В "Стране тридцати шести тысяч желаний" суждено побывать нам всем, пока
мы не выросли и не поумнели, - какая это, в сущности, грустная и
скептическая мораль! Как противоречит она морали настоящей сказки, которая
учит человека желать и добиваться осуществления своих желаний!
Справедливость требует, чтобы, оглядываясь на недавнее прошлое, мы
отметили кое-какие сказки, которые еще имеют право называться сказками. В
них бутафория не вытеснила сказочных образов. Таковы, например, сказки
Киплинга {44}, в которых слышится живой и особенный голос рассказчика,
умеющего завоевать внимание и доверие маленького читателя {В статье "Сказка
крылатая и бескрылая" упоминаются также "причудливые сказки в стихах и в
прозе английского поэта Александра Мильна".}.
Но разве и эти шутливые истории не напоминают по своей сути пародии на
детскую сказку с моралью? Ведь именно в этой пародийности - их неожиданность
и острота.
Отчего у носорога шкура в складках? Да оттого, что под шкуру попали
хлебные крошки. Почему у слоненка длинный нос? Потому, что слоненок был
любопытен и совал нос куда не следует.
Это хорошие и талантливые сказки. Да и могут ли они быть плохими, если
их рассказывает человек, умеющий изобретать причудливые игры, говорить с
читателем то громко, то вкрадчиво-тихо, то насмешливо, то ласково.
И все же такие сказки могли появиться только в литературе, пресыщенной
сказочными образами и не знающей, что с ними делать дальше.
А киплинговские "Джунгли" - это конечно, не сказка. Это повесть, от
которой пошли все современные англо-американские рассказы об охотниках и
животных, полунатуралистические и полуромантические. Главный стержень
"повести", как и почти всей западной зоологической беллетристики, - это
закон зверя-охотника, "закон джунглей".
Упрощенная в своей законченности философия хищника суживает, а не
расширяет мир. Сказке здесь делать нечего. Одряхление сказки, идейное и
формальное, знаменательно для литературы, которая теряет перспективу и веру
в будущее.
У сказки есть замечательная возможность охватывать сразу бесконечные
пространства, перелетать из края в край, сталкивать различные времена,
сочетать самые крупные вещи с вещами самыми маленькими, преодолевать
непреодолимые препятствия.
Если сказка этими возможностями не пользуется, значит, плохо ее дело.
Оторвавшись от почвы, от реальности, она теряет все: и свою веселую энергию,
и мудрость, и чувство справедливости, и дар воображения и предвидения.
Ну, а как у нас?
Если делать простой и здравый вывод из всего того, что здесь сказано,
то наши дети уже должны читать толстые книги новых сказок, разнообразных,
веселых и героических.
Ведь для того, чтобы говорить о героях, нам не надо вспоминать Ричарда
Львиное Сердце {45} или выдумывать какого-нибудь доблестного рыцаря в
серебряных латах, с белыми перьями на шлеме. Героическое от нас совсем
близко, мы отделены от него всего только каким-нибудь десятком лет, а иногда
даже одним днем.
Расспросите любого нашего современника - молодого ученого, порта,
командира, - кем он был и что он делал на своем веку. И окажется, что он пас
гусей, а потом пас коров, а потом бунтовал, а потом воевал, и еще много было
у него всяческих приключений - больше, чем у того удачливого солдата,
который нашел подземный клад в андерсеновской сказке "Огниво".
Рассказать про такого нашего современника - это еще не значит написать
сказку. Это значит - написать биографию. Но когда кругом тысячи таких
биографий, то как не родиться настоящей сказке.
Нужно только не _регистрировать_, а _сочинять и воображать_. Нужно не
обкрадывать свое время, а помогать ему работать.
Героическая биография - еще не сказка. Очерк о новом блюминге и
комбайне - это тоже не сказка.
"Техника на грани фантастики" - сама по себе только материал для
научно-технической книжки или для какого-нибудь детского "вундербуха", книги
чудес, которую под разными названиями выпускают предприимчивые заграничные
издатели. Ребенка удивляют до тех пор, пока он не перестает удивляться.
Сказка о ковре-самолете не тем хороша, что человек в ней летает по
воздуху. Это был бы тоже своего рода "вундербух", и больше ничего. Но
человек, летящий на ковре-самолете, летит не зря. Без ковра-самолета он не
поспел бы вовремя за тридевять морей, за тридесять земель, а это ему нужно
до смерти.
Ковер позволяет обогнать время.
Мы не собираемся возрождать в Советской стране старую сказку. Нам не к
чему воскрешать гномов и эльфов, даже тех гномов и эльфов, которые еще были
рудокопами и пастухами.
Мы знаем, что напрасно и наивно было бы ожидать возрождения тех
художественных форм, которые были когда-то целиком основаны на
мифологическом отношении к природе. И если бы поэты попытались теперь
механически воссоздать народный эпос, у них получилась бы, по выражению
Маркса, "Генриада" взамен "Илиады" {46}.
Недаром так бесплодны были усилия предреволюционных писателей-эстетов,
пытавшихся дать новую жизнь старой сказке, реставрируя ее словесные причуды,
ее затейливый орнамент.
Это было похоже на те попытки дать волосам "новую жизнь на голове
другой", о которых говорит Шекспир.
Стилизованные сказки исчезают вместе с модой, их породившей.
Нам дороги накопленные веками богатства народной поэзии, но мы верим,
что наши сказочники будут пользоваться этим наследством умело и смело,
черпая из фольклора то, что в нем живо и в самой сущности своей современно,
как это делали, создавая сказки, Пушкин, Лев Толстой, Андерсен.
Мы будем внимательно изучать народный эпос, старую сказку, легенду,
былину. Но у нас уже настало время для создания новой сказки.
И дело здесь не только в том, что у нас люди вступили в состязание со
временем, что они прокладывают пути в тех местах, где еще не ступала нога
человеческая, нет, главное в том, что они чувствуют свою правоту. Эта
правота позволяет делать большие моральные выводы, без которых возможна
только стилизация или шутливая пародия на сказку.
Ну и что же? Возникла ли у нас детская сказка, то есть
поэтически-фантастическое повествование, утверждающее новые идеи и факты, а
не та прежняя сказка - пародийная или откровенно-дидактическая?
Надо прямо сказать: у нас еще нет такой сказки. Во всяком случае, то
немногое, что в этом роде написано, еще не может заменить по своей простоте,
законченности и занимательности старинную "Красную Шапочку" или "Аленький
цветочек"?
В чем же тут дело? Может быть, в тенденциозности наших детских сказок,
в их морали? Но ведь и в "Красной Шапочке" есть мораль, да еще какая
назидательная! Ежели тебя послали по делу, так не останавливайся по дороге я
не разговаривай с незнакомыми, а то еще, чего доброго, незнакомец окажется
волком. Да ведь это такое наставление, которое ни одному ребенку не может
быть по вкусу! А между тем "Красную Шапочку" дети готовы слушать двадцать
раз подряд. Это потому, что каждое положение в этой сказке так ясно, по
своей обстановке, последовательности и логике мотивов, что любой ребенок
может поставить себя на место героини сказки, может играть в Красную
Шапочку. Даже в андерсеновских сказках, с более сложной моралью, эта мораль
подается в таких конкретных, умно и бережно подобранных деталях, что ребята
радуются каждому повороту, видят и переживают каждую мелочь. А вывод? Вывод
они невольно делают сами - и не в конце сказки, а на всем ее протяжении.
Беда наших новых сказок не в их морали, а в аллегоризме- Детали играют
в них второстепенную, декоративную роль. А самое действие лишено какой бы то
ни было конкретности.
Почему "Мальчиш Плохиш" в сказке Гайдара "О военной тайне" предает
"буржуинам" своих товарищей, помогающих Красной Армии? Очевидно), только
потому, что его зовут Плохиш. Никакими характерными чертами - ни личными, ни
социальными - он не наделен. А между тем, при всей условности, сказка
нуждается в отчетливой мотивировке поступков, в разнообразии характеров и
голосов. Не то вместо сказки получается какая-то аллегория в духе XVIII
века, где герои охарактеризованы одними только именами: княгиня Ветрона,
королевич Добронрав, царевна Отрада или Услада.
Только временами улавливаем мы в этой сказке живую, смелую,
по-мальчишески веселую интонацию Гайдара, умеющего говорить с малышами так
ласково и просто ("Ушел Мальчиш, лег спать, но не спится ему, ну никак не
засыпается..."). Основной же стиль сказки однообразно-приподнятый, без
модуляций. Почти в одном тоне и ритме разговаривают "Краснозвездный
всадник", отец и брат "Мальчиша" и даже "Главный буржуин".
"Ах вы, негодные трусищи-буржуищи! - восклицает предводитель всех
"буржуинов". - Как это вы не можете разбить такого маловатого?"
Эта однообразная мажорность ослабляет эффект сказки, в замысле которой
есть и поэтичность, и неподдельная искренность.
Совсем по-другому написаны повести Гайдара - "Р.В.С." и "Школа", -
произведения не менее романтические, но гораздо больше связанные с
реальностью.
В "Школе" поступки героев вполне убедительны. Читатель верит, что Борис
Гориков, сын расстрелянного солдата-большевика, должен в конце концов
разобраться в разноголосых политических спорах Февральской революции и
сделаться большевиком. И все же это происходит не так просто. Герой повести
зарабатывает свои убеждения той ценой, какой они действительно достаются
живому человеку. И красноармейцем он становится тоже не сразу: в первом же
горячем деле он бросает бомбу, забыв о предохранителе, а вместо того чтобы
ударить врага прикладом винтовки, по-ребячьи кусает его за палец.
В повести есть настоящие наблюдения, которые позволяют верить в
правдивость автора и его книжки. Как прочно запоминается, например, сухая
травинка, прилипшая к письму, которое привез с фронта солдат, весь
пропитанный тяжелым запахом йодоформа.
Есть в ней и та теплота и верность тона, которые волнуют читателя
сильнее всяких художественных образов ("Рядом с матерью стоял перепачканный
в глине, промокший до нитки, самый дорогой для меня солдат - мой отец").
Красноармейский командир в этой повести, бывший сапожник, надел в
Октябрьские дни праздничный костюм и только что сшитые им на заказ хромовые
сапоги и с тех пор, как выражается он сам, "ударился навек в революцию".
Прочитав книгу, двенадцатилетний читатель чувствует, что автор, как и
его герой, тоже ударился навек в революцию.
И за это читатель любит Гайдара.
Отчего же на сказку у Гайдара не хватило теплоты, наблюдательности,
драматизма? Ведь и в сказке вы узнаете его почерк, его манеру говорить с
маленьким читателем, как с товарищем и будущим соратником. И пишет он о той
же гражданской войне, которую сам пережил. И даже герой у него в сказке
почти такой же, как и в повести, - мальчик, который попал на войну.
Очевидно, автор считал, что в сказке не может быть места подробностям -
сухим травинкам и хромовым сапогам, что в сказке нужно только самое крупное
обобщение. Вот красные, а вот белые, вот доблестный герой, а вот гнусный
изменник.
Ну что же, в каком-то смысле это правильно. Сказка действительно живет
не разрозненными, бытовыми подробностями, а обобщением.
Но обобщение не должно быть общим местом.
И повести и сказке в равной мере нужен материал: быт, люди, вещи.
Разница только в том, что для сказки надо из груды материала отбирать самое
принципиальное, самое меткое и самое простое.
Не только бытовая, но даже и волшебная сказка требует реальных
подробностей. Вспомните пестрые и шумные восточные базары "Тысячи и одной
ночи". Вспомните церемонный императорский двор в андерсеновском "Соловье" и
почти такой же церемонный птичий двор в "Гадком утенке". Вспомните, наконец,
любую из былин о кулачных боях на новгородском мосту или о богатырской
заставе под Киевом. Везде - быт, живые люди, характеры. Да еще какие
характеры, - сложные, с юмором, с причудой!
Если есть такие характеры в сказке, в ней может быть и живое действие,
и настоящая борьба без предрешенного исхода, а не аллегория и риторика под
видом сказочной фабулы {В последнем издании статьи ("Воспитание словом",
1964) автором сделано следующее подстрочное примечание: "Статья эта писалась
в то время, когда еще не было таких современных сказочников, как талантливая
шведская писательница Астрид Линдгрен и замечательный итальянский поэт и
прозаик Джанни Родари.}.
5. Повесть о детях и для детей
Когда-то, в самую раннюю пору революции, о детской повести можно было
сказать почти то же, что мы говорим сейчас о сказке. Первая повесть была так
же бедна содержанием и условна, как та сказка, которая появилась у нас
только теперь, после снятия с нее педагогического запрета {47}.
Новая повесть о новом быте, адресованная новому читателю - ребенку,
была не только нужна, - в ней чувствовалась уже настоятельная необходимость.
А между тем вырваться из круга традиций предреволюционной детской
литературы было не так-то легко.
От недавнего прошлого наша детская библиотека получила наследство
большое, но весьма сомнительное. Каталоги книг, изданных перед революцией
для детей, - это объемистые томы аннотаций.
Чего тут только не было! Астрономия, зоология, руководство для
собирателей бабочек, жизнь и быт разных народов, мифы Древней Греции...
А какой длинный перечень романов для юношества, повестей для старшего
возраста, сказок и рассказов для младшего!
В этом перечне изредка мелькали имена Доде {48}, Диккенса, Гюго,
Толстого, Тургенева, Короленко, попадались книжки Элизы Ожешко {49} и Марии
Конопницкой {50}, но, пожалуй, больше всего было популярных повестей,
принадлежавших неутомимому перу англо-американских детских писательниц и их
менее преуспевавших сестер, писавших по-русски.
В западных повестях для детей было больше выдумки. Некоторая
сентиментальность иной раз уживалась в них с юмором. А наши поставщики
ходких повестей особым юмором не блистали.
Но родственное сходство переводной и отечественной специфически детской
литературы было несомненно. Та и другая интересовались преимущественно
сиротками и найденышами таинственного происхождения. Та и другая
проповедовали скромность, милосердие и терпение. Впрочем, в конце концов
всегда оказывалось, что эти добродетели представляют собой самый краткий и
верный путь к благополучию и карьере.
Весь мир - вернее, мирок - этой условной, идиллической литературы,
отечественной и переводной, неподвижно и прочно покоился на своих устоях.
Общественные перегородки были почти непроницаемы. Если какой-нибудь
маленькой уличной певице удавалось проникнуть в графский замок и даже
положить голову на костлявое плечо старого графа, то скоро выяснялось, что
дитя улицы приходится владельцу замка родной внучкой. Конечно, эта внучка
навсегда сохраняла в памяти годы, прожитые в бедности, и становилась лучшим
другом для бедняков.
А кто такие были эти бедняки? Трудно сказать. В одной повести - это
бедные крестьяне, живущие в "избушке", в другой - сапожник, которому не
хватает денег на елку.
А в знаменитой книжке "Отчего и почему маленькой Сюзанны"
девочка-аристократка, мадемуазель де Сануа, щедро отправляет все свои
новогодние подарки дочкам одного бедного лавочника.
Это происходит после такого разговора:
"- Не все девочки получают новогодние подарки, - сказала горничная.
- Что ты говоришь? - спросила Сюзанна с неподдельным удивлением. -
Девочки целый год ведут себя хорошо и не получают подарков?
- Да, барышня.
- Отчего же?
- Оттого, что они бедные.
- А! - проговорила Сюзанна и после небольшого раздумья сказала,
вздохнув: - Это правда".
Так легко и грациозно говорили о бедности французские повести для
детей. Наши сотрудницы "Задушевного слова" {51} этак не умели.
Даже наиболее реакционные из них невольно заражались от нашей
радикальной и народнической беллетристики склонностью к деревенским
выражениям, - таким, как "мыкать горе", "ноженьки подкосились",
"тошнехонько", "страдная пора", "лишние рты".
Даже Лидия Чарская, которая на всю жизнь сохранила институтские манеры,
и та старалась говорить как можно простонароднее, когда речь заходила о
бедности.
После изысканного обеда в богатом доме, куда он случайно попал, "Ваня с
полным удовольствием уписывает за обе щеки краюху черного хлеба, густо
посыпанную солью. Его родители приучили своего мальчика с самого раннего
детства к таким простым завтракам, и они кажутся ему, Ване, лучше всяких
разносолов..."
Но на той нее странице той же книги голодный мальчик говорит о голоде
приблизительно так, как говорили о нем проголодавшиеся корнеты перед легким
завтраком у Донона: {52}
"Только бы заморить червячка!" (Повесть Л. Чарской "Счастливчик".)
Мальчики и девочки могли разговаривать у Чарской, как им вздумается. На
детскую книжку критика редко обращала внимание. Да и стоило ли всерьез
говорить о ней, если она чаще всего донашивала обноски западной специально
детской литературы, а та в свою очередь кроила и перекраивала лоскутья
сюжетов Фильдинга {53}, Диккенса и Гюго?
В сущности, все отвергнутые внуки, сыновья и дочери, все таинственные
найденыши и похищенные наследники из детских книжек были в каком-то
отдаленном свойстве с героями из большой литературы - с "Человеком, который
смеется" Гюго, с Флоренс Домби {54}, с Эсфирью из "Холодного дома" и с
Давидом Копперфильдом Диккенса/
Но подумать только, во что превратила идиллически благополучная книга
для детей сложные судьбы героев большой литературы! Куда девались социальная
сатира и причудливый быт романов Чарльза Диккенса? Где обличительный пафос и
острота положений Виктора Гюго, превращающего циркового урода в одного из
пэров Англии для того, чтобы он мог разглядеть пороки своего крута и
навсегда отречься от него?
По счастью, дети не ограничивались литературой, изготовленной
специально для них. Они читали русские народные сказки, "Царя Салтана",
"Конька-Горбунка", а потом - когда становились постарше, - "Дубровского",
"Тараса Бульбу", "Вечера на хуторе", повести Л. Толстого, рассказы
Тургенева. В руки к ним попадали и настоящий Диккенс {55}, и настоящий Гюго
{56}, и Фенимор Купер {57}, и Жюль Берн, и Марк Твен. Издавна стали их
друзьями и любимцами Гулливер, Робинзон Крузо, Дон-Кихот.
Иной раз и в собственно детской библиотеке появлялись хорошие книги -
Андерсен, Перро, Братья Гримм, Топелиус, повесть Л. Кэрролла "Алиса в стране
чудес" {58}. Для детей были написаны "Кавказский пленник" Толстого,
"Каштанка" Чехова, "Зимовье на Студеной" Мамина-Сибиряка, "Вокруг света на
"Коршуне" Станюковича {59}, "Белый пудель" и другие рассказы Куприна.
Только эти" в сущности говоря, считанные книги - с придачей еще
двух-трех десятков названий - и уцелели в детской библиотеке после
революции. Институтские повести Лидии Чарской и крестьянские рассказы
Клавдии Лукашевич {60} умерли в один и тот же день, вместе со многими
переводными и подражательными книгами для детей. В рамки
традиционно-детской, сентиментальной повести нельзя было втиснуть новый
жизненный материал, новые идеи, героев нашего времени. Да и на прошлое мы
взглянули другими глазами.
Старая - дореволюционная литература для взрослых не пережила в первые
дни революции такого потрясения, какое испытала литература для детей.
Пушкина и Толстого, Тургенева и Гоголя, Некрасова и Щедрина, Короленко,
Чехова и Горького не надо было упразднять. Революция взяла на себя почетную
обязанность передать их самым широким массам читателей, сделать их
всенародным достоянием. А вот детская библиотека - особенно
предреволюционных лет была - почти полностью обречена на слом вместе со всей
системой буржуазного воспитания.
В библиотеке для взрослых ведущей была прогрессивная литература.
Значительная часть детской библиотеки была снабжена казенными ярлыками:
"проверено", "одобрено", "рекомендовано".
Только сейчас, при глубоком и внимательном отборе, мы можем взять из
детских книжек самых разных времен и разных типов то, что еще может
послужить "нам на пользу. Большая же часть книг, перечисленных в старых
толстых каталогах, погибла безвозвратно.
Не удивительно, что наши первые советские повести для детей, лишенные
настоящей преемственности и не успевшие по-новому осмыслить мир, были по
большей части собранием случайных фактов и эпизодов, хроникой событий, а
иногда наивным лубком.
Как-то странно перечитывать теперь даже такую талантливую и связанную с
реальностью книгу, как "Ташкент - город хлебный" Неверова {61}. Сколько в
ней народнического "горя горького", сколько ругани, кряхтения, "чвоканья"! А
какое изобилие натуралистических подробностей! Тут и засаленные лохмотья, и
вши, и гниды, и дерьмо. На протяжении всей повести тащится из Бузулука в
Ташкент облепленный умирающими мужиками поезд.
Где-то на станциях мелькают комиссары и чекисты, люди времени военного
коммунизма. Но вся их роль заключается в том, чтобы снять Мишку Додонова с
поезда или посадить его на поезд, а больше нечего им делать в этой повести,
написанной, в сущности, в запоздалых традициях народнической литературы.
Только теплушечный поезд в ней новость.
Впрочем, писатели первых лет революции, не только детские, но и те,
которые писали книги для взрослых, часто изображали теплушки и голод.
Я не думаю, что в детских книжках нельзя рассказывать о голоде и о
страшной голодной смерти. Пусть наши дети знают, какой ценой завоеван их
сегодняшний день.
Но детская повесть должна открывать широкие перспективы, должна быть
способна к обобщениям больше, чем книга для взрослых.
А у нас выходило одно из двух: либо неверовское "горе горькое", либо
романтически бесшабашная удаль очень популярных в свое время бляхинских
"Красных дьяволят" {62}, которые взяли в плен аж самого батьку Махно! Где-то
в промежутке между "Ташкентом - городом хлебным" и "Дьяволятами" оказались
повести Сергея Григорьева "С мешком за смертью" и "Тайна Ани Гай" {63}.
В этих книгах тоже есть теплушки, и голод, и мешочники. Но постепенно
темп повести все ускоряется, и вот уже вместо скучных теплушек перед нами
мелькают таинственные автомобили заграничных авантюристов. На наших глазах
совершается загадочное похищение героини повести. Ее спасает благородный
шестнадцатилетний бандит. Повесть о революции незаметно превращается в
традиционный детектив с примесью идиллического детского романа о мальчике и
девочке, разлученных и ищущих друг друга.
Но Сергей Григорьев - писатель, а не случайный человек в литературе. У
Сергея Григорьева есть книги, в основу которых положен более подлинный
материал - такие, как "Мальчий бунт", "Берко-кантонист", "Красный бакен".
Поэтому даже авантюрная его повесть не могла докатиться до прямой
бульварщины.
А вот Остроумов в своем "Макаре Следопыте" {64} ухитрился перещеголять
самого Пинкертона.
Пинкертон в свое время изготовлялся по заграничным образцам. Поэтому он
был несколько суховат и по-своему лаконичен - ему отпускалось не больше
десяти страничек на каждый подвиг. Никакой психологии, никакой лирики!
А в пухлых книжках Остроумова хватает места для всего: и для лирических
сцен, в которых участвуют красный разведчик Макар и позабывшая свои
классовые интересы дочь помещика Любочка, и для сцен бытовых с участием
патентованных корчмарей-евреев, которые визжат и цепляются за полы барских
кафтанов. Это уже напоминает не Пинкертона, а одно из приложений к
старинному черносотенно-мещанскому журналу "Родина" {65}.
Старая рутина долго тяготела над детской литературой. Наши повести либо
скатывались в унылый натурализм, и тогда у них не было ни задачи, ни
размаха, ни чувства времени; либо взлетали в лжеромантические туманы, теряя
всякую почву, всякое подобие материала и фактов.
А нужна была другая книга, сочетающая смелый реализм с еще более смелой
романтикой, книга, которая бы не боялась неизбежных в наши дни суровых
фактов, но умела бы поднимать их на такую оптимистическую высоту, откуда они
не были бы страшны.
Такие книги у нас стали появляться. Конечно, мы еще не можем успокоить
себя сознанием того, что наши читатели-дети подучили от художественной
литературы все, что нужно для их роста, для воспитания их убеждений,
интересов и вкусов. До этого еще очень далеко.
Но какие-то принципиальные позиции у нас уже нащупаны и постепенно
завоевываются.
У нас есть смелые, поэтические и в то же время не оторванные от
реальности повести Гайдара, о которых мы уже говорили. В дореволюционной
детской литературе была бы немыслима такая книга, как "Республика Шкид" Г.
Белых и Л. Пантелеева.
Написали ее еще юноши, только что сами вышедшие из школы, где
воспитываются беспризорные. Казалось бы, они легко могли потонуть в куче
мелких наблюдений, превратить свою повесть в бесформенный дневник. Но этого
не случилось. "Республика Шкид" - одна из первых книг о перевоспитании
человека в нашей стране. Не экзотический быт беспризорных, не "блатная
музыка" - главное содержание повести (а ведь мы знаем, как соблазнительны
для молодых писателей причудливый быт и причудливый язык).
Пожалуй, больше всего любят ребята эту книгу за то, что в ней есть
пролог и эпилог, начало и конец.
История ее героев начинается на заросших травой питерских улицах, на
барахолках, у вокзалов, где толпятся в ожидании мешочников мальчишки с
тележками. А кончается история вступлением в жизнь ребят, воспитанных новой
школой и советской жизнью, возмужавших и полных надежд.
Все эти герои встречаются друг с другом на последних страницах книги.
Один из них появляется в длинной серой шинели и новеньком синем шлеме. Он -
командир РККА. Другого своего товарища авторы, которые и сами служат героями
повести, находят за кулисами заводского театра. Он - режиссер. Третий
вваливается, когда его совсем не ждут, в непромокаемом пальто и высоких
охотничьих сапогах. Он - агроном и только что приехал из совхоза,
Я думаю, что далеко не все писатели из литературы для взрослых оценят
такой простой и наивный конец повести.
"Ну что ж, - скажут они, - это очень традиционно".
Совершенно верно, это очень традиционный мотив, встречающийся в самых
разнообразных литературных произведениях, посвященных школе, - в том числе и
в стихах Пушкина о лицейской годовщине. Вспомните "19 октября 1825 года":
Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полуночных морей?
Счастливый путь... С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О, волн и бурь любимое дитя...
. . . . . . . . . . . . . . . .
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе - фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Все тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.
Царскосельский лицей - это, конечно, не "ШКИД", не школа имени
Достоевского на Петергофском проспекте.
Молодой блестящий дипломат князь Горчаков - это не Цыган, агроном из
совхоза. И, наконец, лирическое послание Пушкина к друзьям - это совсем не
то, что детская повесть, написанная двумя начинающими писателями ровно через
сто лет после пушкинских стихов.
Но есть в этой суровой и шершавой советской повести что-то напоминающее
ту гордость, с которой Пушкин говорит о своих друзьях, которые, "ступая в
жизнь", разошлись по разным путям.
Уж не потому ли это, что юноши нашего времени, питомцы любого детдома,
любой окраинной школы и фабзавуча, видят перед собой такие же открытые
дороги, какие лежали когда-то только перед немногими баловнями судьбы?
Вступление ребят в жизнь, в борьбу, в работу - это главное содержание
наших лучших детских повестей.
"Швамбрания" Кассиля - талантливая повесть, в которой рассказывается о
том, как революция ворвалась в комнатный мирок интеллигентской семьи и
вынесла оттуда на широкую дорогу советской жизни двух маленьких гимназистов
- двух "швамбранов", жителей выдуманной страны; "Тансык" Алексея Кожевникова
{66} - книга о казахском юноше-кочевнике, которого перевоспитал Турксиб, и,
наконец, маленькая повесть Пантелеева "Часы", в которой рассказана история о
том, как золотые часы, зарытые Петькой Валетом во дворе детского дома,
неожиданно оказались под штабелями березовых дров и вынудили маленького
бродягу остаться в детдоме до тех пор, пока он не стал настоящим человеком,
гражданином Советского Союза, - во всех этих книгах говорится о юном
человеке, который находит свое место в жизни.
И даже в повести, где герои лежат прикованные к койкам туберкулезного
санатория, и там главная тема - участие ребят в той созидательной жизни,
которая идет за стенами санатория. Я говорю о повести К. Чуковского
"Солнечная".
Если бы книга на такую тему была написана кем-нибудь из дореволюционных
детских писателей, в ней были бы грустные, лирические размышления, белые
розы на могиле всеобщего любимца и счастливый отъезд его краснощекою
маленького друга, который нехотя покидает добрых докторов и ангелоподобных
сестер милосердия.
6. О кораблях и караванах
Революция поставила перед нами требование говорить с детьми без ложной
сентиментальности, без фальшивых идиллий, говорить с ними о реальной жизни,
суровой и радостной.
Эта реальная жизнь, в которой столько еще незнакомых людей и столько
трудных, заманчивых дел, всегда привлекала и привлекает подростка, который
заранее примеряет на себе судьбы самых разных героев, обязанности и задачи
самых различных профессий.
Но о реальных судьбах и о настоящих профессиях наши старые детские
книги говорили мало. И вот ребята чуть ли не с десяти лет набрасывались на
авантюрную литературу, на пестрые номера какого-нибудь "Мира приключений"
{67}.
Тут, по крайней мере, были капитаны, водолазы, летчики, изобретатели,
таинственные адские машины, альпинисты, охотники и цирковые наездницы. А в
детских книгах и не пахло морской солью, - там держался нагретый комнатный
воздух и пахло манной кашей.
Наша советская литература для детей еще молода, еще мало у нас книг,
открывающих детям ворота в серьезную и ответственную жизнь. Но уже стало
ясно, что легковесной, полунаучной, полубульварной литературе, в которой
нельзя отличить геолога-разведчика от частного сыщика, - не место в
Советской стране. Недаром хиреют у нас всякие "Всемирные следопыты" {68} и
другие журналы, пытающиеся возродить рыночную литературу сильных ощущений.
Напрасно пытаются они спасти свой контрабандный груз, поднимая над ним
иной раз советский флаг. Такой контрабанды у нас не утаишь.
Конечно, нельзя сказать, что мы уже навеки освободились от той
фальсификации жизни и борьбы, которая так хитро была пущена в оборот
предприимчивыми издателями в буржуазных странах.
В какой-нибудь грубо тенденциозной, сухой и программной книжке для
ребят, среди едва подкрашенной протокольной прозы, вдруг "послышится со дна
пропасти грозный голос рассерженного зверя, орлы и коршуны глухо
заклекочут", выражая свое неудовольствие по поводу того, что герой повести
"очнулся и помешал их пиру, сытному и обильному".
А герой повести, который только что свалился вместе с конем с узкой
горной тропинки в зияющую пропасть, садится и оглядывается...
Мы узнаем этот орлиный клекот и голос рассерженного зверя. Мы слышали
их в бульварных лесах и ущельях мистера Кервуда {69}, самого опытного
организатора прыжков и полетов в пропасть.
Пора нам по достоинству оценить все эти патентованные "сальто-мортале".
Когда детские писатели перестанут излагать принципиальное содержание
своих повестей в виде сухих и пресных протоколов, тогда им не понадобится
больше подсыпать в книгу для вкуса кервудовской соли и пинкертоновского
перца.
Лучшим доказательством этого служат те немногочисленные детские книги,
которые написаны на основании настоящего жизненного материала и проникнуты
настоящей идеей.
Такие книги не нуждаются ни в какой посторонней приправе. Им не
приходится подкреплять свой сюжет готовыми приключениями, взятыми напрокат
из арсенала бульварной литературы. У них есть свои волнующие эпизоды, свои
приключения, естественно вытекающие из самого существа дела.
Несмотря на реализм, в их стиле и положениях есть даже какая-то
сказочность.
Открываем одну из таких книг и читаем:
"До сих пор все следы были известны наперечет. Зем~ зем оставляет
треугольные следики. Джейран, пустынная антилопа, - разделенные печати
копытец. Навозный жук имеет тройной след, так как посередине тащит хвостик.
Но этот новый след не похож на все известные до сих пор. Две широкие полосы
протянулись по песку. На каждой поперек отпечатаны палочки, как бы елкой.
Можно подумать, что две невиданных размеров змеи ползли все время рядом*
беседуя и держа между собою одну и ту же дистанцию.
Тогда еще никто из местных старожилов не знал, что лапы, оставившие
след в елочку, сделаны из прочной и толстой резины марки "Красный
треугольник". Автомобили "Рено-Сахара" провели крепкую зарубку через пески".
Достаточно прочесть эти несколько строк М. Лоскутова из книги
"Тринадцатый караван" {70}, чтобы поверить, что написавший их человек
действительно побывал в песках и своими глазами видел первые следы наших
автомобилей в пустыне.
А вот еще несколько строк из другой книги:
"За многие годы скитаний не видел я берегов, столь мрачных и как бы
угрожающих мореплавателям... До бухты Киндерли мы плыли, преодолевая моряну
- южный ветер, несущий из пустыни пыль и запах серы, ибо в пустыне, как
говорят, лежат серные горы. Ветер этот рождает стесненное дыхание и, надо
полагать, весьма вреден для всего живого...
Вода в заливе была малопрозрачна, в ней плавали мертвые рыбы,
занесенные из моря. На берегу мы нашли великое множество этих мертвых
соленых рыб. По словам матросов, их пробовавших, они вполне годились в
пищу".
Вы читаете эти строки и вспоминаете какого-нибудь Синдбада-морехода,
осторожно причаливающего на своем корабле к неисследованному и, может быть,
враждебному людям острову.
А между тем этот отрывок из вполне реалистической книги Константина
Паустовского о Кара-Бугазе, мертвом заливе Каспийского моря.
У Паустовского, наряду с чувством ответственной проблемы, есть
конкретность, теплота и юмор собственных наблюдений. А ведь ни теплоты, ни
юмора никогда не было у тех компиляторов, которые писали когда-то книги о
земле, природе и людях, не видя по-настоящему ни людей, ни природы, ни
земли.
Но главная удача лучших книг о строительстве и об открытии новой страны
в пределах наших границ заключается в том, что они действительно проникнуты
пониманием "диалектики природы".
Эти книги враждебны прежней, будто бы объективной и беспристрастной
географии и этнографии. Вместо неподвижных представлений о природе, людях и
обычаях, они стремятся показать читателям меняющуюся связь явлений, дать
такое пристрастное и неравнодушное описание земли, после которого возникает
желание бороться и перестраивать жизнь и природу.
Такова, например, новая книга М. Ильина {71}, которую, быть может, уже
знают по нескольким главам, напечатанным в журналах.
Книга эта - о переделке природы, о постройке новых рек, о
"приходо-расходной книге" Каспия, о завоевании пустыни и тундры, о том, как
люди идут по следам геологических процессов в поисках богатств, скрытых в
Земле.
Вот несколько отрывков из одной главы этой новой книги:
"...Есть живая фотография - кино. Живой географической карты еще нет.
Но если бы такая живая карта существовала, мы увидели бы на карте странные
вещи.
На наших глазах Америка тихо снялась бы со своего места и поплыла по
направлению к Азии - через Великий океан. Она плыла бы не очень быстро,
всего только три метра в год или около этого. Но если бы можно было ускорить
ее движение на карте, мы увидели бы, что в конце концов Америка причалила бы
к Азии, подмяв и поломав ее восточные берега. И тогда они вместе составили
бы один великий азиатско-американский материк. Так будет когда-нибудь, если
правильно учение геолога Вегенера о перемещении материков...
Мы заметили бы, что моря не остаются неизменными, что они меняют свои
очертания, как вода на тарелке, если тарелку покачивать. Наступая на сушу,
море затопляло бы целые страны, образуя все новые и новые заливы, острова,
перешейки.
И вслед за тем обратным движением оно открывало бы опять огромные
площади дна...
...Реки, сбегающие с гор, растащили бы при нас эти горы по песчинке и
унесли бы в море...
...Еще быстрее передвигались бы на карте леса, степи, пустыни... Черные
веточки рек шевелились бы и росли. Нам стало бы ясно, что у каждой реки своя
жизнь, полная приключений... Реки на живой карте воевали бы между собой,
отнимая друг у друга притоки, захватывая у соседок верховья и бассейны.
Так было когда-то с Маасом, у которого правые притоки отнял Рейн, левые
отняла Сена. Об этом пишет французский геолог Огг...
...То, что раньше казалось случайным и загадочным, - поворот реки,
разорванная горная цепь, извилина морского берега, - теперь стало бы
понятным, как внезапно решенная задача.
При взгляде на живую карту нам стало бы ясно, почему восточные берега
Америки повторяют западные берега Африки. Там, где у Америки выемка, у
Африки выступ. Геолог Вегенер говорит, что Америка когда-то оторвалась от
Старого Света, как огромная глыба, и пошла на Запад.
Мы узнали бы, что Великий океан - это не просто океан, а рубец, рана на
теле планеты, образовавшаяся еще в те времена, когда Луна оторвалась от
Земли, чтобы идти собственной дорогой (гипотеза Пикеринга)".
Все, что я здесь привел, - это только отрывки из вступления к рассказу
о том, как переделывает у нас Землю социалистический труд.
"Я сказал, - говорится в этой книге дальше, - что живой карты еще нет.
Но это неверно. Я сам видел живую карту. Это было в Академии наук осенью
1933 года.
В конференц-зале около кафедры докладчика (Глеба Максимилиановича
Кржижановского) высилась чуть ли не до самого потолка карта СССР.
И вдруг карта ожила. Поворот выключателя - и на ней вспыхнули красные
черточки плотин, голубые пространства орошенных полей, красные капилляры
каналов, зеленые полосы лесов. Как вены на руке, перетянутые шнуром,
вздулись выше плотин голубые веточки рек, разлились голубыми пятнами
озера-водохранилища. Побежали зеленым пунктиром линии электропередач,
связывая между собой города и области. Загорелись белые огни электростанций.
Вот Самарская ГЭС, вот Ярославская, Пермская, а вот и целое сверкающее
созвездие - плеяда валдайских электростанций.
Это то, чего еще нет. Еще нет этих озер, этих плотин, этих
электростанций. Перед нами была карта нашей страны, какой она будет через
три пятилетки..."
В сущности, новая книга Ильина - это продолжение его "Рассказа о
великом плане". В обеих книгах автор ставит одну и ту же задачу - связать
самые различные геологические, географические, технические проблемы с нашим
строительством, связать в образах и ощущениях, как они связываются в жизни,
- то есть дать о науке и строительстве художественную книгу.
В...
