А.Авторханов. Технология власти.
страница №6
... сделать соответствующиеполитические выводы. Надо любой ценой ускорить созыв съезда. Да и
мотивировка отставки правых должна была заставить ЦК запросить решение
съезда по спорным вопросам. Правые подавали в отставку, но "капитуляции"
тут, собственно, никакой не было. Правые заявляли, что поскольку аппарат ЦК
узурпировал у них власть и сознательно создал невозможные условия работы,
они вынуждены оставить свои посты, но что они по-прежнему убеждены в
гибельности политики большинства ЦК, которая расходится со всеми директивами
партийных, в частности XIV и XV, съездов. Правые оставили за собою право
доложить очередному съезду свои взгляды и защищать их на этом съезде.
"Нынешняя линия большинства ЦК приведет объективно к установлению диктатуры
партийной олигархии для государственно-крепостнической эксплуатации рабочих
и военно-феодальных грабежей крестьянства. Мы предупреждали ЦК и хотим
предупредить партию от этого гибельного для партии и советского государства
пути. Разговоры о "правой оппозиции" служат дымовой завесой для усыпления
бдительности партии перед этой величайшей опасностью... Какой выход? Выход
только один: назад к Ленину, чтобы идти вперед по Ленину! Другого выхода
нет. Мы в состоянии убедить партию в этом. Поэтому мы требуем немедленного
созыва очередного съезда партии". Таков был, приблизительно, смысл длинного
заявления "трех" об их отставке. Заявление это тогда не было оглашено
(впервые оно было оглашено на апрельском пленуме ЦК 1929 года уже как
обвинительный документ против правых), но оно стало известным в партии. Оно
в значительной мере способствовало и сближению троцкистов с бухаринцами.
Троцкисты считали, что если Бухарин и не "капитулировал" перед Сталиным, то
он, несомненно, капитулировал перед Троцким, который уже в "Новом курсе"
предвидел основные контуры нынешней политики ЦК. Бухарин, с запозданием
более чем на четыре года, пришел со своей группой к тем же выводам. Отсюда и
произошло сближение между троцкистами, возглавляемыми известным советским
философом Н. Каревым, и Стэном, лидером группы правых в нашем Институте. На
теоретическом фронте СССР оба они были звездами первой величины. Так как
троцкисты не могли открыто выступить, то Кареву пришлось "капитулировать"
перед Стэном. Он предложил своей группе прекратить борьбу против правых, а
всякие свои теоретические выступления против сталинизма строить в духе
концепции бухаринской школы. То же самое сделали троцкистские группы и в
других учебных и научно-исследовательских учреждениях (Мадьяр - в
Коммунистической академии, Миф - в ассоциации по изучению национальных и
колониальных проблем при КУТВ им. Сталина, Плотников - в РАНИИОН и т.д.).
Таким образом, то, что не удалось Бухарину сверху, в беседе с
Каменевым, легко удалось лидерам местных групп снизу. Тот же контакт был
установлен и с бывшими зиновьевцами в Ленинграде, где была раньше основная
база Зиновьева (О. Тарханов, Г. Сафаров, Ральцевич и др.), и с
национал-коммунистами Скрыпника в Харькове. В других национальных
республиках у правых были свои группы в Средней Азии (секретарь ЦК
Узбекистана Икрамов, председатель Совнаркома Файзулла Ходжаев, председатель
Совнаркома Туркменистана - Курбанов), в Азербайджане (Ахундов, Мусабеков,
Бунаит-Заде), в Грузии (Буду Мдивани - троцкист, Орахелашвили - бухаринец).
В московских "землячествах" из националов в оппозиции к Сталину находились
Рыскулов (зам. председателя Совнаркома РСФСР), Коркмасов (зам. председателя
Комитета нового алфавита), Нурмаков (зам. секретаря ЦИК СССР) и др.
Как я уже указывал, многие из секретарей обкомов сначала открыто
поддерживали группу Бухарина, но после центрального совещания при ЦК они
замолчали, хотя не было известно, как они, да и другие, поведут себя на
съезде партии. Только немедленным партийным съездом должно было предупредить
их окончательное поглощение аппаратом ЦК. Уже начавшаяся смена секретарей в
Москве и в других районах страны была грозным предупреждением. Надо было
спешить. Но чем настойчивее правые требовали созыва съезда, тем
подозрительнее Сталин к этому требованию относился. Время работало на него.
Но тогда оставался выход, предусмотренный уставом партии: по требованию
нескольких партийных организаций правые имели право создать организационный
комитет по созыву экстренного съезда, если ЦК отказывался его созывать.
Нашли бы правые голоса для этой цели в нескольких областных организациях? Я
смею утверждать, особенно в свете последующих событий, что нашли бы. Но
Бухарин, Рыков и Томский решительно отказывались встать на этот путь, чтобы
не быть обвиненными в фракционности в случае своего поражения. Они хотели
действовать в рамках "законности" и хоронить Сталина с его же "законного"
согласия. Они плохо знали Сталина, но Сталин их знал отлично. Пугая их
жупелом фракционности и авторитетом партийной законности, Сталин действовал
вполне "законно": нещадно чистил руками Молотова партийный и советский
аппарат от явных и потенциальных бухаринцев. В этих условиях был созван в
декабре 1928 года XIII съезд ВЦСПС, на котором произошла первая открытая
проба сил правых и сталинцев в профсоюзном движении. Для страны, для
рабочего класса это был обычный очередной съезд профессиональных союзов. Для
ЦК, для сталинского большинства и бухаринского меньшинства съезд был
важнейшей проверкой сил. Ведь надо иметь в виду, что ЦК большевиков управлял
страной как-никак "для пролетариата, через пролетариат и во имя
пролетариата". Само государство называлось "рабочим государством", а его
социальную сущность нарекли грозным именем: "диктатура пролетариата". Не
диктатура большевистской партии, а именно диктатура пролетариата. Когда-то
Зиновьев написал, что у нас, в конечном счете, диктатура партии, так как
партия находится у вла сти (Зиновьев не был тогда в опале), Сталин во время
"новой оппозиции" придрался и к этому: "Как это так, диктатура партии? Нет,
у нас не диктатура партии, а диктатура пролетариата". Этот самый пролетариат
в лице своих избранных делегатов на местных съездах собирался теперь в
Москве говорить о своих нуждах и пожеланиях. Понятно, какое это имело для
Сталина значение в свете происходивших в Политбюро разногласий. В
Центральном совете профсоюзов и в его президиуме Сталин имел очень
незначительное влияние - только одна маленька группка в лице Шверника,
Андреева, Лозовского, Лепсе и недавно назначенного сюда Л. Кагановича. Все
другие члены Совета, его президиума и руководства отраслевых Центральных
комитетов профессиональных союзов были сторонниками Томского. Таково было
положение и на местах. Выборы на VIII съезд также дали чисто "правое"
большинство. Дело объяснялось, видимо, тем, что Политбюро все еще скрывало
от рабочих, что их "лидер" Томский является "правым оппортунистом" и
"тред-юнионистом". Это обстоятельство создавало парадоксальное положение.
Надо было получить от пролетариата осуждение "правого уклониста" Томского и
его друзей по группе Рыкова, Бухарина, Угланова, но требовать этого открыто,
да еще от такого явно правооппортунистического съезда было невозможно.
Изобретательные мастера сталинской школы и здесь нашли выход: под видом
"критики и самокритики" сталинцы один за другим выходили на трибуну с
"разоблачениями" "обюрократившегося аппарата" ВЦСПС, с заявлениями о
забвении руководителями ВЦСПС "интересов и нужд" рабочих, о проникновении в
ряды советских профсоюзов чуждой буржуазной идеологии, об опасности
тред-юнионистского перерождения руководителей, о правой опасности в
профсоюзной практике. Все это было направлено в первую очередь против
Томского и его коллег в ВЦСПС - Догадова, Мельничанского, Артюхиной,
Полонского, Шмидта и др. Еще смелее и откровеннее была критика на заседаниях
фракции ВКП (б) съезда. Здесь Каганович прямо потребовал признать работу
президиума ВЦСПС неудовлетворительной, что было равносильно провалу
кандидатуры Томского на пост председателя Центрального совета
профессиональных союзов. Первое же голосование показало, что фракция ВКП (б)
не разделяет оценки секретаря ЦК партии Кагановича о работе Томского. Из
почти трехсот партийных делегатов за предложение Кагановича (ЦК) голосовал
едва один десяток. Получился открытый бунт "пролетариата" против "своей"
диктатуры. Каганович, который предназначался на пост председателя ВЦСПС
вместо Томского, впервые за всю свою службу Сталину не справился с
порученной задачей. Посланный ему на помощь второй секретарь ЦК Молотов
дезавуировал Кагановича. Молотов заявил, что Томский является членом
Политбюро и работает по поручению партии. Хотя у него есть ошибки, как они
могут быть у каждого, но предложение оценить работу Президиума ВЦСПС как
неудовлетворительную является со стороны Кагановича неправильным, что
доказывает, что и Каганович может ошибаться. Каганович получил публичную
пощечину, но престиж ЦК был спасен. Коммунисты умеют жертвовать собой в
интересах партии! Но инцидент с резолюцией Кагановича и вынужденное
отступление ЦК показали, что не один Томский "правый", а весь "пролетариат",
даже в лице его коммунистического авангарда съезда, "обуржуазился". Он не
хочет своего счастья. Его надо принудить к этому счастью. Сталин отныне
понял, что "парламентское" решение спорных вопросов или парламентское
устранение неугодных соперников - дело действительно "буржуазное". Довольный
тем, что вовремя сумел исправить свою оплошность и таким образом избежать
"гражданской войны" против "пролетариата", ЦК поспешил закрыть съезд. На
следующем, IX, съезде из делегатов VIII съезда присутствовал только тот один
десяток, который голосовал за Кагановича. Но Каганович лидером
профессиональных союзов не стал. Эту роль ЦК передал Швернику, единственным
положительным качеством которого было и осталось умение молчать, когда дело
обстоит слишком плохо.
XIV. БУХАРИН И ТОМСКИЙ
Биография Бухарина не написана. Между тем его влияние в формировании
идеологии и программы Октябрьской революции было много сильнее влияния
Сталина и едва ли уступало влиянию Троцкого, который большевиком стал,
собственно, после июльских дней 1917 года. Единственный источник, из
которого можно черпать некоторые подцензурные сведения о Бухарине,- это
литературно-биографический очерк о Бухарине Д. Марецкого в "БСЭ" 1927 года.
Еще один год, и у нас не было бы и этих сведений из дореволюционной
биографии Бухарина. У Марецкого я и беру важнейшие даты. Однако настоящая
драма, а стало быть, и настоящая биография Бухарина, как политика и
идеолога, началась, собственно, после 1927 года.
Николай Иванович Бухарин родился 27 сентября ст. ст. 1888 года. Отец
его, Иван Гаврилович, был учителем городской начальной школы. Бухарину было
17 лет, когда он вступил в революционный кружок учащихся. В 1906
году он вступил в партию большевиков в Замоскворецком районе, он
становится профессиональным пропагандистом партии. В 1907 году Бухарин
поступил на экономическое отделение юридического факультета Московского
университета, продолжая подпольную работу в партии К 1908 году Бухарин
настолько известен в партии, что его избирают членом Московского комитета. В
1909 году Бухарин дважды арестовывается за нелегальную революционную работу.
Арестованный уже третий раз в 1910 году, он ссылается в Онегу, откуда ему
удается бежать. Вскоре он эмигрирует в Германию и поселяется временно в
Ганновере.
В 1912 году Бухарин впервые встречается с Лениным (в Кракове), с
которым впредь, при всех теоретических и политических разногласиях, никогда
не порывает близких отношений. Ленин предлагает Бухарину активно
сотрудничать в большевистской прессе ("Правда", "Просвещение"). Бухарин, с
оговоркой сохранения свободы в теоретических вопросах, принимает
приглашение. В 1912 году он переезжает в Вену, где продолжает участвовать в
большевистских эмигрантских делах, слушает одновременно лекции Бем-Баверка и
Визера, подготавливает свою первую теоретическую работу "Политическая
экономия рантье" и пишет ряд других критических работ против Струве,
Туган-Барановского, Оппенгаймера, Бем-Баверка. Здесь же, в Вене, Бухарин
впервые знакомится со своим будущим убийцей - Сталиным, который только что
бежал сюда из ссылки. Бухарин же помогает Сталину в составлении известной
работы, принесшей Коба-Джугашвили славу "марксистского знатока" по
национальному вопросу - "Марксизм и национальный вопрос" (первоначально эта
работа называлась "Социал-демократия и национальный вопрос"). Бухарин не
только подбирал и переводил для Сталина цитаты из К. Реннера, Отто Бауэра,
но и редактировал литературно всю работу в целом, после чего она и была
принята Лениным к печатанию в журнале "Просвещение" (1913 г.). Перед войной
1914 года Бухарин был арестован австрийской полицией как "русский шпион", но
освобожден благодаря вмешательству тех же лидеров австрийских
социал-демократов, которых Бухарин и Сталин бичевали в "Просвещении". Из
Австрии его выслали в Швейцарию.
Из Швейцарии он через Францию и Англию в 1915 году переезжает по чужому
паспорту в Швецию, где связывается со шведской левой с.-д. (Хеглунд) и ведет
интернационально-ленинскую пропаганду против войны. Шведская полиция
арестовывает Бухарина как "агента Ленина" и высылает в Норвегию. В 1916 году
Бухарин нелегально переезжает в США, где редактирует эмигрантскую газету
"Новый мир". После Февральской революции 1917 года Бухарин выезжает из
Америки через Японию в Россию. Сейчас же после возвращения из-за границы он
принимает деятельное участие в подготовке октябрьского переворота, входит в
состав ЦК, руководит октябрьским переворотом в Москве, становится главным
редактором "Правды", произносит от имени ЦК большевиков известную речь перед
Учредительным собранием.
Во время сепаратных брестских переговоров с Германией Бухарин резко
выступает против позиции Ленина, создает в Москве "группу левых коммунистов"
с собственным органом "Коммунист" и слагает с себя обязанности главного
редактора "Правды". После неудавшегося восстания "левых эсеров" Бухарин
вновь присоединяется к Ленину. Бухарин - один из организаторов Коминтерна
(Ленин, Зиновьев, Троцкий и Бухарин) и бессменный член его Президиума до
1929 года.
Писать Бухарин начал довольно рано, а немецкий язык, как рассказывал
сам Бухарин, изучил специально, чтобы читать классиков немецкой философии и,
конечно, Маркса и Энгельса в оригинале. Первая его научная работа
"Политическая экономия рантье" была написана, когда ему было всего 24 года.
Как экономист и социолог в большевистской партии он не имел конкурентов. Во
многих случаях он был ортодоксальнее Ленина. Он часто расходился по
теоретическим вопросам с Лениным ("империализм", "теория о взрыве
государства", о характере "пролетарского государства", "законы экономики
переходного периода", "национальный вопрос" и т. д.). Ленин не раз прямо или
через свою жену Крупскую (накануне VI съезда партии в августе 1917 года,
когда Ленин скрывался) признавал правоту Бухарина в спорах между ними.
Работоспособность Бухарина поражала всех - он ежедневно редактировал
"Правду" с декабря 1917 года (с маленьким перерывом во время брестского
кризиса в 1918 г.) до апреля 1929 года, постоянно писал ее передовые,
активно участвовал в работах Политбюро и Президиума Коминтерна, делал
многочисленные доклады, читал лекции студентам, редактировал журналы
"Большевик", "Прожектор", был членом Коммунистической академии и Академии
наук СССР (с 1928 г.), аккуратно следил за отечественной и мировой
литературой и при всем этом писал как архиакадемические, так и
архипопулярные книги. Понятно, что в глазах революционной молодежи
октябрьского поколения Бухарин был "теоретическим Геркулесом". Живой и
бойкий, он и физически был силачом. С детства он занимался гимнастикой, не
бросая ее и во время эмигрантских скитаний. Осенью 1928 года, когда в связи
с его сорокалетием Бухарин был избран почетным членом отряда юных пионеров
Москвы и на него торжественно надели пионерский галстук, он дал детям
"честное пионерское слово", что отныне не будет курить. Конечно,
общеизвестна слабость тиранов играть в "детолюбие", но Бухарин и по этой
части был искреннее Сталина и поэтому московские пионеры его больше знали,
как "дядю Колю", чем ведущего члена правящей верхушки в Кремле.
При всем фанатичном преклонении перед Марксом и Энгельсом (в вопросах
философии Бухарин ставил Энгельса выше Маркса), он не был, однако, ни
начетчиком, ни "цитатным" марксистом. Западноевропейскую после-марксистскую
экономическую, философскую и социологическую литературу он знал не хуже
любого университетского профессора. Весьма склонный к абстрактному
теоретизированию в области политической экономии и социологии, он был
"ищущим" марксистом типа Каутского и Плеханова и популяризатором Маркса
("Азбука коммунизма", "Теория исторического материализма") на большевистский
лад. Отсюда и амбиции у Бухарина были солидные - он считал себя призванным
модернизировать марксизм как в политической экономии, так и в философии,
применительно к условиям начала XX века. Экономическая работа на эту тему
была начата Бухариным еще при Ленине, но потом отложена из-за дискуссии с
Троцким, а философскую монографию в том же плане Бухарин закончил уже в
одиночной камере на Лубянке, о чем мне рассказывал, тоже в тюрьме, один из
его соседей по камере.
Экономическая работа Бухарина после смерти Ленина так и не увидела
свет, если не считать введения к ней, опубликованного как самостоятельный
труд ("Маркс и современность"), кажется, в 1933 году в сборнике Академии
наук СССР, посвященном пятидесятилетию смерти Маркса. Но и этот труд, пройдя
через фильтр Сталина, стал неузнаваемым - и все "антимарксистские ереси"
Бухарина были просто выкинуты, в авторский текст включена всяческая
отсебятина бдительных цензоров Политбюро (Мехлиса, Митина, Юдина...).
Второй раз я увидел Бухарина на новогоднем вечере под Москвой в 1928
году. Когда мы с Сорокиным прибыли туда, он вел довольно оживленную беседу в
одной из соседних к залу комнат. Не помню, о чем велся разговор, но хорошо
помню, как его прервал грузно ввалившийся в комнату человек, одетый в
косоворотку с самыми причудливыми узорами. Подпоясанный ярко-красным
кушаком, в длинных легких сапогах, с черным, загорелым, слегка монгольского
типа лицом кочегара, он, собственно, и напоминал не то кочегара, не то
промотавшегося татарского купца.
Человек властным движением руки указал на дверь в зал:
- Прошу к столу!
Сейчас же из всех боковых дверей люди двинулись туда. Места за большим
длинным столом занимали без всякой церемонии - кто, где и с кем хотел.
Потушили электрический свет и зажгли свечи. Огромные стенные часы в
дубовой оправе показывали без пяти двенадцать. Человек-кочегар занял
хозяйское место, посмотрел на свои карманные часы и повелительно произнес:
- Товарищи!
Все встали. Шум моментально прекратился. Как бы спеша, тикали часы,
словно свидетельствуя о бешеном беге времени. Человек говорил скучно, вяло,
без блеска...
- За счастье народов, за счастье рабочего класса,за счастье партии! За
Новый год - за новое счастье!
Пробило 12 часов. Бокалы зазвенели.
Это был Томский.
Мы находились в гостях у лидера советских профессиональных союзов на
его даче в Болшеве.
Литограф по профессии, Томский был типичным функционером
дореволюционного русского профессионального движения. Он не получил
достаточного образования, чтобы стать русским Бебелем, но был человеком
большого практического ума, своеволия и решительности.
Не наделенный природой хитростью, а школой - дипломатичностью, он в
политических дискуссиях, как говорится, "рубил с плеча". Томский великолепно
понимал и видел интеллектуальное превосходство над собою многих из
образованных вождей большевизма, но до истины он старался доходить своим,
"рабочим умом" и перед авторитетами не преклонялся. Даже Ленина он считал
слишком "интеллигентом", чтобы понять рабочих, и нередко случалось, что он
публично его критиковал. Так было во время профсоюзной дискуссии, когда в
припадке гнева Ле-
нин обрушился на Томского и сослал "рабочего лидера" в туркестанские
пески. Знойные пески, видимо, уменьшили пыл Томского, и в новой борьбе
против Троцкого Томский подает голос из "провинции", на этот раз - в пользу
Сталина. Его немедленно возвращают в Москву и ставят вновь во главе
профессиональных союзов. Томский оправдывает надежды и расчеты Сталина -
профсоюзы, руководимые Томским, становятся, по терминологии Сталина,
"приводным ремнем" партии в рабочие массы. Награда не заставила себя долго
ждать: Томский был введен в Политбюро. Но Томский ошибался, когда думал, что
он введен туда как профсоюзный лидер, наподобие лидеров английских
тред-юнионов, чтобы играть в правлении "рабочей партии" роль
самостоятельного представителя советских профессиональных союзов. Сталину он
нужен был и как "рабочая ширма", и как "рабочее" оружие одновременно, для
целей, о которых не догадывался далеко не один только Томский. Когда же
Томский это понял, он резко повернул профсоюзное руководство против Сталина,
и на время создалось в стране новое "двоевластие" - рабочая власть во
"Дворце труда" (резиденция ВЦСПС) и партийная власть в Кремле. Когда
официальная советская власть в лице председателя Совета Народных Комиссаров
Рыкова и теоретика партии в лице главного редактора "Правды" Бухарина
заключили единый фронт с лидером ВЦСПС Томским против сталинского крыла ЦК,
казалось, что дни Сталина сочтены. Под знаком этого "двоевластия" и проходил
весь 1928 год.
У порога нового года Томский был настроен весьма оптимистически, хотя в
Политбюро уже лежало его первое заявление об отставке с должности
Председателя ВЦСПС, если Сталин не откажется от троцкистской программы
"огосударствления профсоюзов".
После Томского на вечере больше политических тостов не было. Бухарин
произнес тост в стихах, в которых, к общему удовольствию присутствующих дам,
воздал должное "прекрасному полу". Поэты не остались в долгу. Начали
сыпаться мадригалы на красавиц, пародии на мужчин, остроты о политиках,
еврейские анекдоты, кавказские шутки. Наконец, предложили слово и Сорокину.
- Не анекдот, а быль,- начал Сорокин серьезным тоном, как бы
отрезвившись специально для данного рассказа,- а было это в прошлом году.
Политбюро решило доказать Троцкому на деле, что рабочие и крестьяне не
только преданы партии и ее ленинскому ЦК"
но каждый из них готов умереть за дело партии. Для эксперимента вызвали
в ЦК из провинции трех "представителей трудящихся" - донбасского рабочего,
тверского крестьянина и минского кустаря-еврея. Вызванных подняли на
последний этаж здания ЦК и привели на балкон, где в полном составе их
ожидало Политбюро. Сталин обратился к рабочему:
- В интересах партии Ленина требую от вас, товарищ рабочий, прыгнуть с
этого балкона и своей жертвенностью доказать преданность рабочего класса
нашей партии!
Рабочий отказался.
С теми же словами Калинин обратился к своему земляку-крестьянину.
Крестьянин тоже отказался.
Тогда Каганович обратился к кустарю-еврею, но еще не кончил Каганович
своих напутственных слов, как еврей рванулся к перилам.
- Стойте,- сказал Сталин,- для нас вполне достаточно вашей готовности
умереть за дело партии, не надо прыгать, но вот объясните теперь товарищу
Троцкому мотивы вашего героического порыва.
- Очень просто,- ответил еврей,- лучше ужасный конец, чем бесконечный
ужас!
От анекдотов вскоре перешли к песням. Один артист Большого
академического театра исполнил несколько арий из "Евгения Онегина" и "Дона
Карлоса". Какая-то восходящая звезда из того же театра спела "Письмо
Татьяны", ряд цыганских романсов, из которых я хорошо запомнил "Прощай, моя
деревня".
К часам трем или четырем ночи приехал "Генерал". К нашему удивлению, он
был совершенно трезв и один. Томский его встретил торжественным тостом. Все
выпили за его здоровье. Через некоторое время "Генерал", Бухарин и Томский
удалились в соседнюю комнату. Они уже больше не показывались. Гости начали
расходиться с гнетущим чувством неопределенности перед лицом только что
наступившего Нового года. Те, кто жил политикой, догадывались, что если уж
"Генерал" трезв под Новый год - не быть в том году не только счастью, но и
покою.
Тот, кого я называю "Генералом", в октябрьские дни был моряком на одном
из кораблей в Балтийском флоте
и активно участвовал в перевороте большевиков в Петрограде. После
переворота его морская карьера окончилась, но зато из младшего морского
офицера (он, кажется, был мичманом) во время гражданской войны он сразу
попал в "генералы", так как в "адмиралах" тогда особой нужды не было. В
гражданской войне он сделал блестящую карьеру и выдвинулся в ряды ведущих
полководцев Красной Армии из школы Фрунзе. Когда последний принял от
Троцкого командование армией (1925 г.), "Генерал" был переведен в Москву.
Подготовляя снятие Троцкого, Сталин твердо рассчитывал, что пост
военного руководителя страны он предложит своему человеку, а своими были все
те, которые принадлежали к так называемой "военной оппозиции" (1919 г.). За
спиной "военной оппозиции" (Егоров, Ворошилов, Буденный, Щаденко, Минкин),
выступавшей на словах против Троцкого, а на деле против Ленина - Троцкого,
стоял сам Сталин. Боясь открытой схватки с Лениным и Троцким, Сталин
исподтишка провоцировал против них "партизанских генералов"35.
Когда на VIII съезде партии (март 1919 г.) "военная оппозиция",
заручившись гарантией поддержки со стороны Сталина, организованно выступила
против председателя Революционного военного совета и наркома военно-морских
сил Троцкого, Ленин резко обрушился на оппозиционеров и потребовал от съезда
осуждения их взглядов. Трезвый политик, Сталин быстро "переориентировался" и
на съезде выступил в защиту... Троцкого! Этого требовали сейчас его личные
интересы. Впоследствии это свое вероломство Сталин искупил выдвижением
"оппозиционеров" на руководящие посты вместо вычищаемых из Красной Армии
троцкистов, но многие из них потом кончили свою жизнь все же в застенках
НКВД.
35 Вот что пишет по этому поводу Троцкий: "Особое место в Красной армии
и военной оппозиции занимал Царицын, где военные работники группировались
вокруг Ворошилова... В кругах Ворошилова с ненавистью говорили о спецах, о
военных академиках, о высоких штабах, о Москве... Сталин несколько месяцев
провел в Царицыне. Свою закулисную борьбу против меня он сочетал с
доморощенной оппозицией Ворошилова и его ближайших сподвижников. Сталин
держал себя, однако, так, чтобы в любое время можно было отскочить... Как
только Ленин заболел, Сталин добился через своих союзников переименования
Царицына в Сталинград. Массы населения не имели понятия о том, что означает
это имя. И если сейчас Ворошилов состоит членом Политбюро, то единственным
основанием для этого является тот факт, что в 1918 г. я вынудил его к
подчинению угрозой выслать под конвоем в Москву" (Л. Троцкий. "Моя жизнь",
ч. II, стр. 171, 173, 175).
Характерно, что сталинская литература, столь щедрая на разоблачение
всяких "оппозиций", всегда старается молчаливо обходить историю с "военной
оппозицией". Даже в сталинской "Истории партии" сказано об этой оппозиции
только вскользь и в весьма характерных выражениях36.
"На съезде выступила так называемая "военная оппозиция"... но вместе с
представителями разгромленного "левого коммунизма", "военная оппозиция"
включала и работников, никогда не участвовавших ни в какой оппозиции, но
недовольных руководством Троцкого в армии".
Задним числом Сталин реабилитировал своих "оппозиционеров", в первую
очередь, Ворошилова.
Вскоре под опытным ножом сталинской "медицины" умер Фрунзе... Наркомом
по военным и морским делам был назначен Ворошилов. Когда последний привлек в
наркомат своих людей, "Генерал" был переведен в Кремль, в штаб комендатуры
Кремля по линии "правительственной охраны".
По решению ЦК, в штаб комендатуры и в правительственную охрану
направлялись только те из членов партии, которые в определенном смысле слова
стояли "вне политики". Конечно, они были коммунисты, но никогда не примыкали
ранее к тем или иным группировкам в самом ЦК.
Задача правительственной охраны - охранять не только жизнь и
безопасность членов правительства, но и его легальное "статус-кво". ЦК
хорошо знал опыты исторического прошлого русских охранных войск, когда они
неоднократно становились орудием дворцового переворота. Инстинкт
самосохранения подсказывал осторожность.
Юридически "правительственная охрана" подчинялась через ОГПУ (НКВД)
правительству, а фактически - кремлевской комендатуре. Но штаб кремлевской
комендатуры утверждался по персональному представлению "Особым сектором" на
заседании Оргбюро ЦК, а формально - правительством на тех же основаниях, что
и руководство ОГПУ. Другими словами, в стране существовали два ОГПУ,
совершенно независимые друг от друга: внешнее ОГПУ, для надзора над народом,
и внутреннее ОГПУ - для надзора над правительством.
При этом внутреннее ОГПУ имело свою агентурную
36 "История ВКП(б)", 1945, стр. 224.
сеть и во внешнем мире, в том числе и в самом внешнем ОГПУ, тогда как
для внешнего ОГПУ было великой тайной то, что делалось по сети внутреннего
ОГПУ, то есть кремлевской комендатуры и правительственной охраны. Такая
организация была выгодна во всех отношениях, а главное - оберегала Сталина
от возможных заговоров со стороны и, стало быть, и от заговора внешнего
ОГПУ. "Генерал" как раз принадлежал к штабу этого внутреннего ОГПУ.
Такое же своеобразное "распределение труда" установилось и в самом ЦК,
особенно после смерти Ленина.
XV. НЕЛЕГАЛЬНЫЙ "КАБИНЕТ СТАЛИНА"
После изгнания троцкистов и зиновьевцев и до появления "правой
оппозиции" руководящие органы ЦК состояли (декабрь 1927 г.) из:
Политбюро - члены: Бухарин, Ворошилов, Калинин, Куйбышев, Молотов,
Рыков, Рудзутак, Сталин, Томский; кандидаты: Петровский, Угланов, Андреев,
Киров, Микоян, Каганович, Чубарь, Косиор.
Оргбюро - члены: Сталин, Молотов, Угланов, Косиор, Кубяк, Москвин,
Бубнов, Артюхина, Андреев, Догадов, Смирнов А. П., Рухимович, Сулимов;
кандидаты: Любое, Михайлов В. М., Лепсе, Чаплин, Шмидт.
Секретариат - члены: Сталин (генеральный секретарь), Молотов, Угланов,
Косиор, Кубяк; кандидаты: Москвин, Бубнов, Артюхина37.
Как уже указывалось, ни в одном из высших органов Сталин не имел
твердого большинства. В Политбюро из девяти голосов (я считаю только членов)
Сталин имел три голоса - Сталин, Ворошилов, Молотов. Бухарин тоже имел три
голоса - Бухарин, Рыков, Томский. Три члена - Калинин, Рудзутак, Куйбышев -
колебались между этими двумя группами, склоняясь в решающие моменты то в
сторону Сталина, то в сторону Бухарина.
В Оргбюро у Сталина было пять голосов (Сталин, Молотов, Косиор,
Андреев, Рухимович), у Бухарина тоже пять голосов (Угланов, Догадов,
Смирнов, Сулимов, Кубяк) . Три голоса - Бубнов, Артюхина, Москвин - были
"нейтральными". В Секретариате Сталин имел относитель-
37 "ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК",
1933, ч. II, стр. 455.
ное, но твердое большинство - Сталин, Молотов, Косиор против двух -
Угланова и Кубяка.
Таким образом, в высшем органе партии, который руководил всей текущей
работой партии и правительства,- в Секретариате - Сталин был хозяином. До
Политбюро и даже до Оргбюро Сталин доводил только вопросы, предрешенные в
Секретариате, для утверждения их "постфактум". Самое же главное - Сталин
узурпировал власть Оргбюро по организационным вопросам. Все вопросы
назначения и смещения высших чинов партийного аппарата, хозяйства, армии,
профсоюзов, дипломатии, то есть вопросы компетенции Оргбюро, решались теперь
Секретариатом ЦК. Эта узурпация Оргбюро была, в конечном счете, узурпацией
власти Политбюро. Политбюро сделалось лишь ширмой всевластного Секретариата.
Члены Политбюро нередко узнавали "новости" Секретариата из вторых рук.
Аппарат государства - аппарат партии и администрации - подбирался без
ведома Политбюро в полном согласии с новым уставом партии. Устав гласил, что
"текущей исполнительской и организационной работой руководит Секретариат".
Да кому же ею и руководить, как не Секретариату? Ведь Политбюро и Оргбюро
заседают периодически и состоят из лиц, находящихся вне ЦК, а Секретариат -
постоянный, живой и действующий орган ЦК.
Если Секретариат был легальным органом власти Сталина, то аппарат ЦК,
подобранный самим Сталиным, как генеральным секретарем, являлся его
могущественным оружием в деле укрепления и удержания этой власти. Постепенно
вытеснив из аппарата ЦК старых большевиков, Сталин воссоздал его заново. При
Ленине как Секретариат ЦК, так и его рабочий аппарат имели только
технически-исполнительские функции. Люди, поставленные руководить
Секретариатом и аппаратом, имели лишь одну задачу - следить за выполнением
решений Политбюро; Оргбюро и пленумов ЦК.
Ни одного самостоятельного решения, не основанного на директивах
названных органов, ни Секретариат, ни тем более аппарат ЦК не принимали.
Поэтому туда избирались или назначались люди с хорошей репутацией
"исполнителей". Сам Сталин был избран туда в качестве такого "исполнителя",
правда, не по предложению Ленина, как сталинцы потом утверждали, а по
заговору Зиновьева - Каменева - Сталина против Ленина - Троцкого. Но
разделавшись с Троцким, а потом и с Зиновьевым и Каменевым, Сталин, готовясь
к последней схватке с Бухариным, незаметно, но радикально прежде всего
очистил аппарат ЦК от бухаринцев.
Чтобы не вызвать у вычищаемых подозрений, а у Бухарина - протестов,
лица, освобожденные из аппарата ЦК, получали по советской или хозяйственной
линии крупные назначения. Их "повышали" для уничтожающего понижения.
Так, уже к 1929 году реорганизация аппарата ЦК закончилась созданием в
самом ЦК, как тогда говорили "нелегального Кабинета Сталина" (впоследствии
этот "Кабинет Сталина" получил в партийных документах легальное название -
"Секретариат т. Сталина"). В официальном постановлении ЦК 1929 года о
реорганизации ЦК и аппарата ЦК указывалось, что "необходимость реорганизации
ЦК и аппарата местных парторганизаций вызывается в первую очередь огромным
усложнением задач партруководителей в условиях реконструктивного периода,
особенно в области "подбора, распределения и подготовки кадров"38 . Этот
реорганизованный аппарат ЦК имел теперь следующие отделы -
оргин-структорский отдел, распределительный отдел (отдел кадров), отдел
культуры и пропаганды, отдел агитации и массовых кампаний. Во главе отделов
были поставлены члены ЦК, преданные Сталину (Каганович, Бауман, Стецкий,
Варейкис, Д. Булатов). Зато "Кабинет Сталина" состоял из молодых фанатиков,
не членов ЦК. Людям этим никто в первое время не придавал никакого значения.
Их привыкли рассматривать как технических сотрудников Сталина, как преданных
своему делу службистов безо всякой претензии на "большую политику". Они
ведут протоколы на заседаниях ЦК, дают справки по самым различным вопросам,
приносят чай и бутерброды для заседающих, точат карандаши своему шефу. При
всем этом, как это и подобает лакеям, хотя бы и партийным, они внешне
подчеркнуто покорны, послушны и до приторности услужливы перед любым из
членов ЦК:
- Изволите вызвать вашу машину, Николай Иванович (Бухарин)?
- К вашим услугам, Алексей Иванович (Рыков)!
- Не прикажете ли бутерброд, Михаил Павлович
(Томский)?
- Есть, товарищ Сталин (хозяину)!
38 "Партийное строительство", 1930, No 2.
Таковы были те, из которых Сталин составил свой "негласный кабинет".
Вот их имена: Товстуха, Поскребышев, Смиттен, Ежов, Бауман, Поспелов,
Мехлис, Маленков, Петере, Урицкий, Варга, Уманский. У каждого из них был и
официальный титул. Товстуха значился в списке сотрудников ЦК как "помощник
секретаря ЦК" (это была чисто техническая должность, вроде начальника
канцелярии - институт помощников секретарей существовал и на местах).
Поскребышев был помощником помощника, то есть Товстухи, по сектору учета и
информации. После смерти Товстухи Поскребышева назначили помощником
секретаря и начальником "Особого сектора", а Смиттена - помощника
Поскребышева "по партийной статистике" - на его место. Ежов заведовал
сектором кадров, Поспелов - сектором пропаганды (помощник - Мехлис).
Маленков был заместителем Поскребышева по "Особому сектору" и протокольным
секретарем Политбюро. Когда Ежова перевели на заведование отделом кадров
Наркомзема (1929 г.), Маленков был назначен начальником "Сектора кадров".
Я уже указывал, что этот нелегальный "Кабинет Сталина" впоследствии
получил официально-легальное наименование: "Секретариат т. Сталина" (не
смешивать с "Секретариатом ЦК"!). Любой большой и малый вопрос внутренней и
внешней политики, прежде чем обсуждаться на заседаниях руководящих органов
ЦК, обрабатывался и по существу предрешался в "Кабинете Сталина", потом уже
передавался в соответствующие официальные отделы ЦК, а с дополнительными
заключениями самих отделов (эти заключения лишь официально воспроизводили
"предрешения" специалистов из "Кабинета Сталина") вопрос поступал на решение
Секретариата, Оргбюро и Политбюро. Если на заседаниях этих органов возникали
крупные разногласия, что, конечно, нередко случалось, то спорный вопрос
передавался в существовавшие или периодически создаваемые "Комиссии
Политбюро". Такие комиссии, состоявшие преимущественно из членов ЦК,
работающих вне его аппарата, целиком зависели от аппарата ЦК (то есть от
того же самого "Кабинета Сталина") как в отношении данных для обоснования
того или иного проекта, так, главное, и в отношении его последующего
проведения через высший партийный орган. Получался заколдованный круг, из
которого выход находил только один Сталин, как генеральный секретарь ЦК:
саботаж неугодного ему решения.
"Кабинет" подбирал "кадры" партии, армии, государства. "Кабинет" был в
первую очередь "лабораторией фильтрации кадров". Судьба и карьера члена
партии любого ранга, от секретаря местного парткома (впоследствии до
секретаря райкома партии включительно) и до наркома СССР, зависели от
соответствующего "сектора" "Кабинета". Но, чтобы назначать новых, надо было
убирать старых, по возможности без шума и скандалов. Об этом заботился
"Особый сектор", руководимый Поскребышевым. Внешне он не был каким-либо
"особым" сектором. Его существование в аппарате ЦК, ранее под именем
"секретного отдела", было само собой разумеющимся фактом. Он хранил
секретные документы партии и правительства и был как бы простым партийным
сейфом. Когда же был окончательно оформлен "Кабинет Сталина", секретный
отдел ЦК просто исчез, с тем чтобы появиться в составе "Кабинета" уже под
другим и еще более таинственным названием: "Особый сектор". Да и существовал
он отныне, действительно, тайно. Только после окончательной победы Сталина -
после XVII съезда партии - было сообщено о его существовании.
В чем же были его функции? В официальной партийной литературе вы будете
тщетно искать ответа на этот вопрос. Неофициально же было о нем известно
следующее. "Особый сектор" должен был быть органом надзора за верхушками
партии, армии, правительства и, конечно, самого НКВД. Для этого у него была
собственная агентурная сеть и специальный подсектор "персональных дел" на
всех вельмож без различия ранга. Сталин, сидя у себя в кабинете или находясь
где-нибудь на отдыхе, имел постоянный контакт с закулисной жизнью партийных
и государственных верхов Москвы. Даже простая личная переписка людей из
высших слоев подвергалась бдительной цензуре сетью "Особого сектора" -
исключение не делалось и для собственных единомышленников,- точь-в-точь, как
это делал и "черный кабинет" царской охранки или Меттерниха. Таким образом,
Сталин знал, чем дышит его враг и друг в собственном окружении. По мере
накопления "минус пунктов" в личном деле вельможи его судьба уже
предрешалась в "Особом секторе". Предрешалась, но не решалась. Для
официального решения существовали и официальные органы ЦК в зависимости от
ранга очередной жертвы: если он был членом ЦК, его судьба решалась в
Секретариате и редко в Оргбюро, если же он был высоким чиновником, но не
членом ЦК, то его просто снимал соответствующий отдел ЦК. Если же Сталин
видел, что дело не обойдется без скандала, то он часть материалов,
дискредитирующих того или иного высокого члена партии или даже члена ЦК,
передавал официальному партийному суду - ЦКК (позже КПК). Там тоже сидели
свои "несменяемые судьи" - Шкирятов, Ярославский, Сольц, Янсон,
Орджоникидзе.
В основе всей организационной политики "Кабинета Сталина" лежал
испытанный принцип, который Сталин провозгласил в качестве лозунга партии
лишь через два года -"Кадры решают все!". Будущий биограф Сталина, которому
будут доступны документы сталинского "Кабинета", с величайшим изумлением
установит тот простейший факт, что не Политбюро, состоящее из старых
большевиков, а технический кабинет, состоящий из молодых, внешне скромных, в
партии и стране неизвестных, но способнейших исполнителей воли своего
хозяина, направлял мировую и внутреннюю политику СССР. И это путем "подбора,
распределения и подготовки кадров", так как "кадры решают все".
Так "Особый сектор" освобождал места, которые немедленно заполнял
"Сектор кадров" сначала Ежова, а потом Маленкова. Удивительно ли после всего
этого, что наркомы дрожали перед Товстухой и Поскребышевым, а члены ЦК
ползали перед Ежовым и Маленковым. И эти лица числились в списке аппарата ЦК
лишь "техническими сотрудниками" ЦК! "Техника в период реконструкции решает
все",^- сказал Сталин по другому поводу. Его собственная "техника" над ЦК в
руках Поскребышевых и Маленковых в Москве предрешила и судьбу партии. Не
выбранные партией, а назначенные "Сектором кадров" секретари обкомов,
крайкомов и ЦК национальных компартий на местах, железная воля к единоличной
власти самого главного "конструктора" всего этого заговора,- такова была
обстановка в партии, когда Сталин двинулся в "последний и решительный бой"
за "ленинское наследство".
Что могли ему противопоставить Бухарин и его группа? Очень немногое:
академические меморандумы на имя ЦК и платонические заклинания в своей
правоте на его заседаниях.
С точки зрения "интересов страны и интересов самой партии", бухаринцы
апеллировали и к разуму, и к чувству партии.
— В интересах захвата всей власти и установления личной диктатуры и
над партией, и над страной Сталин апеллировал к сокровенным чувствам
партийных карьеристов и организованной силе партийного аппарата.
Знающий свое дело, Сталин не спешил с выводами. Он давал оппозиционерам
возможность высказаться на закрытых заседаниях ЦК; более того - он
сознательно провоцировал их на выступления. Порою он искусственно создавал у
своих противников впечатление собственного бессилия... Или иногда совершенно
уходил в тень, за кулисы, оставляя за собой возможность для отступления в
случае надобности. Но тем настойчивее, тем целеустремленнее действовал
аппарат. "Дело не в Сталине, а в том дьявольском аппарате, в руках которого
он находится",- сказал в разгаре борьбы сам Угланов. Такое впечатление о
себе у своих врагов мог создавать только Сталин.
Уже во время борьбы против Троцкого в союзе с Зиновьевым и Каменевым, а
потом в борьбе против Зиновьева и Каменева в союзе с Бухариным и Рыковым, у
Сталина была не только эластичная тактика, но и во всех деталях
разработанная стратегия - ликвидация всей "ленинской гвардии" старых
большевиков, чтобы создать собственную партию - партию Сталина. Две ступени,
два важнейших и решающих препятствия к этой конечной цели были относительно
легко преодолены, причем преодолены, главным образом, не столько при помощи
своего авторитета, сколько авторитета в партии Бухарина, Рыкова и Томского.
Сам Сталин внес в эту судьбоносную борьбу свой
организационно-комбинаторский гений и изумительное чутье величайшего из
сыщиков в политике. Его горе-союзники по борьбе с Троцким и Зиновьевым были
лишены и того морально-этического преимущества в политической борьбе,
которым владел Сталин: абсолютной свободы от всякой морали, от всякого
морального чувства. Когда на глазах у этих же союзников Сталин пользовался в
борьбе "с левой оппозицией" (Троцкого) и "новой оппозицией" (Зиновьева)
методами самой очевидной фальсификации и сознательной провокации, бухаринцы
лишь восхищались высоким классом изобретательности Сталина. Он прибегал при
молчаливом согласии бухаринцев к самым виртуозным номерам политической
дрейфусиады в отношении организатора октябрьского переворота Троцкого и
троцкистов в таком масштабе и формах, которых Ленин не применял даже в
отношении своих политических врагов. И это сходило ему с рук без звука
протеста со стороны бухаринцев. Сталин - "этот дрянной человек с желтыми
глазами",- по запоздалому свидетельству Крестинского,- настолько
загипнотизировал своих союзников, что те просмотрели ту внутреннюю революцию
в партии, которую провел Сталин и против них. Я говорю об аппарате партии.
То, что делалось в Центральном Комитете партии, мы видели. Еще лучше, еще
основательнее Сталин поработал над созданием собственного аппарата на местах
- в областях, краях, национальных республиках. Начиная с 1928 года на местах
уже не было ни одного законно избранного секретаря партийной организации,
как того требовали "устав" партии и пресловутая "внутрипартийная
демократия". Старые выборные секретари под тем или иным предлогом
освобождались от партийной работы. Иногда их назначали, как я уже говорил
относительно Москвы, на высокие административные, дипломатические, а главным
образом на хозяйственные должности, лишь бы избавиться от них в партийном
аппарате. На место снятых "Сектор кадров" через легальный орган ЦК -
оргинструкторский отдел - направлял чистокровных сталинцев. Когда привыкшие
к шуму о внутрипартийной демократии и к еще номинально действующему уставу
партии местные партийные организации начали отказываться принимать
"рекомендуемых" Москвой секретарей, то ЦК ввел практику (вопреки тому же
уставу) назначения местных секретарей сверху. Для проведения их без скандала
через местные пленумы партийных комитетов ЦК теперь вместе с назначенными
секретарями посылал на место и одного из инструкторов ЦК. Инструктора
докладывали пленумам, что это есть "воля ленинского ЦК".
Трудно было спорить с такой могучей "волей". Если же где-либо
высказывали недовольство по поводу этой новой практики или против
навязывания данной организации совершенно неизвестного ей человека в
качестве руководителя, то сеть "Особого сектора" быстро создавала дело об
"антипартийной группе" в такой-то организации, которое обычно кончалось тем,
что охотников пошуметь быстро исключали из партии решением другого
подсобного органа Сталина - партколлегии ЦКК.
В отношении подбора и назначения местных секретарей Сталин как бы
руководствовался мудрым рецептом Макиавелли - не назначать наместниками
людей местных. Склонные к "сепаратизму", они легко могут изменить
"государю". Нельзя им давать, кроме того, и засиживаться на одном и том же
месте, надо их часто перетасовы
вать. Организационная практика Сталина на местах придерживалась этих
принципов весьма строго.
К концу 1928 года завершился и этот процесс перестройки низового
аппарата партии по сталинскому образцу. Отныне основные кадры секретарей
обкомов, крайкомов и ЦК национальных компартий состояли из людей пропущенных
через "Особый сектор" и назначенных "Сектором кадров" "Кабинета Сталина". В
самих местных аппаратах, начиная с обкома, также был введен институт "особых
секторов", которыми заведовали исключительно лица, присланные из Москвы
"Особым сектором" и "Сектором кадров". Формально заведующий "спецсектором"
подчинялся секретарю обкома (крайкома, ЦК местной партии), но фактически он
был подотчетен только "Кабинету Сталина". В распоряжении этого местного
"Особого сектора" находилась особая сеть "партинформаторов" вне парткома и
весьма квалифицированный штат работников в самом аппарате партийного
комитета (от 3 до 10 чел.)-сам заведующий, один или два инструктора,
шифровальщик, протоколист, особая машинистка и т. д. Никаких прав "спец
сектор" не имел, не имеет и сейчас. Вся его задача - в организации правдивой
и исчерпывающей информации для "Особого сектора" в ЦК. Заведующий "сектором"
постоянно участвует во всех заседаниях бюро и секретариата обкома (крайкома,
ЦК) как протоколист, имея при себе "особую машинистку", являющуюся
одновременно и стенографисткой. Директивная связь ЦК с обкомами проходит
через этот "спецсектор" - шифрованные телеграммы, секретные директивы ЦК
поступают в "спецсектор", и он доводит их до сведения секретаря в
расшифрованном виде. Сам секретарь обкома передает Москве свои секретные
доклады, ответы, решения через этот же сектор. Кроме обычных почтовых связей
и правительственных проводов, в распоряжении "спецсектора" находится и
отдельная "фельдъегерская служба" по линии НКВД (МВД),- то есть своеобразные
внутренние "дипломатические курьеры", которые дос...
