Петр Григорьевич Григоренко. В подполье можно встретить только крыс...
страница №7
...ую замели. А валки,которые остались в поле - пожгли. Но у соседей кое-что осталось от прошлых
лет, а у нас все закончено в зиму прошлого года. Это, Петро, страшно что
делается. Правду твой дядя Александр говорил, когда его из его хаты
выгоняли: "истребляют трудящихся крестьян нашими же руками".
Это была моя последняя встреча с Колей. Подводу снарядили мне быстро.
Все эти умирающие люди радовались тому, что одного из них кто-то спасает. На
обратном пути я видел на улице два трупа. А это же был еще только декабрь.
Письмо в ЦК я написал, приложил к нему кусочек хлеба, полученного в
Бердянском райвоенкомате. Письмо большое, основательное. Я описал историю
возникновения артели в 1924 году, ее развитие, ведущее участие в организации
массовой коллективизации. Написал о том, какой дружный, трудовой и
организованный коллектив создался и как благодаря именно этим качествам этот
коллектив остался без хлеба, отдав все до зернышка на выполнение районного
плана. Письмо было отправлено через политотдел Военно-технической академии.
Месяца через два пришел ответ: "Факты подтвердились. Виновники неправильной
организации хлебозаготовок наказаны. Артели "Незаможник" оказана
продовольственная помощь". Это сообщение подтвердилось перепиской отца. И я
ликовал. Как же, к сигналу коммуниста прислушались в ЦК и справедливость
восстановлена. Разве мог я подумать о том, что помогая одному единственному
колхозу избавиться от голода весной 1932 года, ЦК готовил на зиму 1932-33
годов сплошной голод для колхозов Украины, Дона, Кубани, Оренбуржья и ряда
других районов.
В конце ответа ЦК была приписка, которой я долгие годы очень гордился.
В ней говорилось: "ЦК отмечает, что тов. Григоренко поступил как зрелый
коммунист. На основе частного факта, он сумел сделать глубокие партийные
выводы и сообщил их в ЦК".
Прошли годы. Прошел 20-й съезд партии. Мои взгляды уже стали далеко не
теми наивно-коммунистическими, какими они были в 30-х годах. Я уже знал о
том, как ломали противоколхозное сопротивление крестьянства с помощью
искусственно организованного голода. И мне вспомнилась та приписка. Мне не
давала покоя мысль: "За что же меня тогда похвалили? Ведь я же срывал покров
с того, что хотели держать в тайне". Долго думал и, наконец, понял - я
представил голод в "Незаможнике" как единичный факт, который возник в
результате неправильных действий районного начальства и из-за того (это было
главным для ЦК), что окружающие колхозы саботировали хлебоуборку. Это было
выгодное для ЦК освещение событий. Этот пример можно было использовать при
инструктажах, обосновывая голод, как способ ликвидации саботажа. В общем,
моя жалоба помогла готовить искусственный голод против всей массы
крестьянства, обвинив ее в саботаже.
Такова была жизнь, тот общий политический климат, в котором жил наш
институтский коллектив. Но кроме этого климата был микроклимат самого
института, того котла, в котором варились мы. И этот микроклимат для нас,
как индивидуумов, был главным. Постоянно, повсечасно вокруг нас кипела
учебная жизнь. А извне доходило только то, что можно было увидеть и услышать
сквозь крышку котла, то есть через газеты и радио. А они нам подавали только
бодрые вести. Наша молодость и успехи в учебе тоже не давали оснований для
уныния. Мы привыкли к этой бодрой атмосфере, поэтому не очень-то рвались во
внешний мир. Помню, например, как весной 1930 года во время процесса над СВУ
(Спилка Вызволення Украины), мы с трудом распределили присланные к институт
десятка полтора пропусков на процесс. Но и те, кто согласился взять эти
пропуска, не очень-то посещали.
Я, например, был только один раз. Да и то, не весь день, а лишь до
обеденного перерыва.
Процесс произвел на меня какое-то неопределенно-тягостное впечатление.
Подсудимые какие-то пришибленные, приниженные, жалкие. Обвинения
расплывчатые, неуловимые. Все выглядит как плохо отрепетированный спектакль
с плохими актерами. Если это жизнь, то она очень скучная. У нас же она бьет
ключом.
Особенно это относится к комсомолу. Это не тот анемичный комсомол
нынешних вузов, весь пропахший мертвечиной, скукой, канцелярщиной. На нас в
то время фактически лежала вся политико-воспитательная и организационная
работа среди студенчества. Учеба комсомольцев и вcесоюзного студенчества,
дискуссии, обсуждения, военные игры, походы, агитационная работа среди
сезонников Харьковского тракторного, строительство нашего института и других
строек - все это возглавлял наш комитет комсомола. Партком никогда
непосредственно в эти дела не вмешивался, руководил через нас
коммунистов-комсомольцев.
Наш институт почти стопроцентно мужской. На всем нашем курсе (около 600
человек) всего четыре девушки. Институт военизирован. К концу второго курса
мы должны стать командирами запаса. Военные занятия и походы в учебном году,
лагерные сборы в войсковых частях после первого и после второго курсов
вносили дух воинственности во весь уклад нашей жизни. Военные песни и вообще
песни были постоянными нашими спутниками.
И студенческая рота
Комсостав стране лихой кует,
В бой идти всегда готовый
За трудящийся народ.
Это припев к произведению (коллективному) которое создано специально
для нас, как марш. Надо было слышать как это могуче гремело и разливалось:
"Ребята, а ну, давай, нашу!" И песня гремела, и людей как воздух нес.
Усталость исчезала. Или вот другая:
Вперед же по солнечным реям-
На фабрики, шахты, суда!
По всем океанам и странам
Развеем мы алое знамя труда!
"По всем океанам и странам"...и никак иначе. Так воспитывались и так
воспитывали мы.
А вот и специально для Украины. Чтоб никто не вздумал вдруг заговорить
о ее самостийности, соборности, суверенности:
Мы дети тех, кто выступал
На бой с Центральной Радой,
Кто паровозы оставлял
И шел на баррикады...
А вот и наша "идеология":
О чем толкует Милюков (2 раза)
Не признаю большевиков (2 раза)
Так к черту всех кадетов,
Пусть гремит же гром борьбы!
Эй, живей, живей на фонари кадетов вздернем!
Эй, живей, живей, хватило б только фонарей!
О чем толкует меньшевик (2 раза)
Я к диктатуре не привык (2 раза)...
Ну и так далее, вплоть до фонарей, для тех кто не любит диктатуру. Вот
так с веселой песней и с легким сердцем мы "отправляли" на фонари всех, от
буржуев до меньшевиков, кулаков, троцкистов, пока пошли и сами. Но не на
фонари. Новые сторонники расправ с противищимися власти не стали себя
утруждать заботой, хватит ли фонарей - успешно обошлись без них.
И еще много столь же "гуманных" песен исполняли мы. Всех не
перескажешь. В заключение приведу один куплет несколько иного плана:
Мы раздуем пожар мировой -
Церкви и тюрьмы сравняем с землей.
Что касается церквей, то кажется обошлось как замыслили. Насчет тюрем
сложнее. Об успешности их разрушения ходят противоречивые слухи. Некоторые
злые языки даже утверждают, что после разрушения их число увеличилось. И к
тому же, рядом с ними, прочно вошли в советскую жизнь концентрационные
лагеря. В общем с тюрьмами получилось то, что происходит с мифической
гидрой, которой рубят головы.
Однако мы еще в 30-х годах орали, что "сравняем тюрьмы с землей".
Однако уже появились мудрецы, которые начали совершенствовать песню. Вместо
"церкви и тюрьмы" они вдруг запели: "Церкви, синагоги сравняем с землей". С
тюрьмами повременим.
Но это рассуждения сегодняшнего дня. Тогда я даже не заметил, вернее,
не придал значения тому, что нахальные сионистские храмы заняли законное
место тюрем. Для нас тогда был важен не столько смысл, сколько веселье,
бодрость. Жизнь была увлекательной и даль ясна. Что стоили все рассуждения
отца, дяди и разных нытиков рядом с нашим марксистско-ленинским ясным и
"единственно верным" учением. Подкупает в нем всеобщая доступность,
предельная простота. Люди есть такими, какими их создала окружающая среда.
Чтобы изменить людей надо изменить материальные условия. Все понятно и
приятно. Ведь ты, лично, ни в чем не виноват. Даже если ты хапуга,
грабитель, то это потому, что таким тебя сделали условия. Всякие
ученые-социологи старого мира умышленно запутывают вопрос рассуждениями о
морали, нравственности, влиянии культуры. Но мы, марксисты, твердо знали,
что основа всего - материальное бытие. Сознание зависит от него. Сознание
вторично.
С этим убеждением мы, такие как я, еще очень долго шли (а многие и
сейчас идут) по жизни. Когда мы вдруг, волею Сталина, неожиданно для нас
самих, однажды проснулись уже в социализме, то это чудо объяснялось тем, что
мы в результате пятилеток создали иной материальный мир, правда, чуда с
человеком почему-то не произошло. Но Сталин и этo объяснил - "пережитки
капитализма в сознании людей". И всех это удовлетворило. Никто даже не
обратил внимания на то, что, чем дальше мы входили в коммунизм, тем больше
становилось у людей тех самых пережитков.
Сейчас, с позиции сегодняшнего понимания, можно как угодно и сколь
угодно иронизировать на сию тему, но нельзя забывать, что и ныне эта
простота марксизма увлекает миллионы. Люди, чем менее они культурны, любят
простые и даже наивные объяснения. А стран с низким уровнем культуры немало.
Но и в странах культурных, марксистская простота находит пути для
проникновения в сознание людей. Недавние вспышки студенческого левачества,
рождение "еврокоммунизма", увлечение "чегаваризмом", "маоизмом" и другими
измами свидетельствуют о живучести марксистских догм и указывают на то, что
борьбу с ними надо вести серьезно, а не так как те кто, основываясь
неизвестно на чем, твердят, что в СССР марксизм уже умер.
Про себя я, во всяком случае, могу сказать, что к концу двух лет учебы
в институте подходил убежденным марксистом-ленинцем-сталинцем, активным
борцом за победу социализма в мировом масштабе. А нужно сказать, что этими
двумя годами завершался очень важный этап в моей жизни.
В плане общественном: власть, которой я отдал весь жар своего
юношеского сердца, к этому времени полностью вскрыла себя, как антинародная.
Я этого не понял. Увлечения юности, кипучая общественная деятельность и
инерция в сочетании с государственно-организованным обманом держали мой
умственный взор в шорах. Я не способен был видеть картину в целом и без
сопротивления отдавался тому потоку, в который угодно было бросить меня
господину Случаю.
Мне часто задают вопрос, да и я сам нередко задумываюсь, что было бы,
если б я понял все еще в студенческие годы. Думаю честный ответ лишь один:
если бы это произошло, этих мемуаров не было бы. Я никогда не умел молчать и
приспосабливаться. Делал и говорил все и всегда только искренне. Всякому
новому явлению, которое произвело на меня отрицательное впечатление, искал
объяснение. А так как поиски велись с позицией марксизма-ленинизма, то ответ
приходил чаще всего ортодоксальный. В общем не дал мне Господь слишком
больших способностей к глубокому анализу, и тем, вероятно, уберег меня от
преждевременной гибели.
В плане личном: заканчивались поиски жизненного пути и начиналась
взрослая жизнь. После практики 1930 года, которой завершился 1-й курс, я
вернулся в институт с опозданием почти на месяц. В институте кипела
реорганизация. И первая, ошеломившая меня новость - наше мостовое отделение
приказало долго жить. Перешло в Киевский автодорожный институт. А со
студентами поступили так: перешедшие на 4-й курс (последний) будут
заканчивать учебу в нашем институте, перешедшие на 3-й курс уезжают в Киев.
Наш же курс, как не получивший никакой специализации распределяется по
другим факультетам данного института. И вот человеческое сознание! Первая
мысль: вот и сбылось гадание: "чем быть хотел - не будешь". Правда, о
военном речи пока нет, но невольно думаешь - сбылась часть, может и
остальное придет.
После того как от меня ушли мосты, я уже не прельщался никакой
специальностью. Поэтому, узнав, что на факультет прорабов не записался ни
один человек, пошел в учебный отдел и попросил перевести меня на этот
факультет.
Возвращение с практики в 1931 году (после 2-го курса) ознаменовалось
новым сюрпризом. В институте работала комиссия ЦК ВКП(б) под
председательством начальника политотдела Военно-технической академии
Субботина. Он отбирал студентов для учебы в Академии. Комиссии были
предоставлены неограниченные права. Она могла брать любого студента,
независимо от его желания и интересов института. Когда я вернулся - меня
вызвал Топчиев.
- Субботин на тебя нацелился. Намереваюсь отбить, но если ты хочешь
идти в Академию, то я поднимать вопроса не буду.
- Поднимай! Никуда я не хочу уходить из института. Прижился.
- Ну, хорошо! Тогда я сконтактуюсь с ЦК комсомола Украины и через него
попробую получить покровительство ЦК КП(б)У.
На второй день вызвал меня Субботин, сказал, что у него есть право не
считаться с желанием, но ему хочется, чтобы я пошел добровольно и потому он
спрашивает, согласен ли я. Я попросил разрешения обдумать его предложение,
рассчитывая, что тем временем Топчиев выяснит возможность отбиться. Но
Субботину понравилось, что я не дал немедленного ответа. Он это расценил как
серьезность моего отношения к поступлению в армию.
В тот же день мы встретились с Топчевым. И он сказал:
- Обстановка изменилась. Тебя ожидает моя судьба.
- Не понимаю.
- Сейчас поймешь! Меня берут зав. строительным отделом в ЦК КП(б)У. Я
не хотел, чтобы тебя взяли в армию, имея в виду предложить твою кандидатуру
на секретаря парткома. Но когда я обратился за поддержкой в ЦК ЛКСМУ они
прямо взвились. Ни в какую армию, - говорят, - он у нас намечен на зав.
строительным отделом ЦК. За этим его и в ЦК избирали. Так что я теперь
вмешиваться не буду. Пусть сами отбивают. А нам, как видишь, судьба снова
вместе работать. Вот только не знаю, удастся ли институт закончить.
- Знаешь что? Раз уж ты уходишь из института, то я тебе скажу: лучше в
академию, чем недоучкой в аппарат ЦК. Я пойду сейчас к Субботину и дам
согласие.
- Ну что ж, поступай как знаешь. Я тебе мешать не буду...
Я пошел к Субботину и сказал, что хочу в Академию, но меня не отпустят.
- Ну, это в наших силах преодолеть...
- Нет, речь идет не об институте. Здесь меня держать не будут. Не
отпустит ЦК комсомола. - И я рассказал, какие на меня виды.
- И это тоже преодолимо, - сказал он. Потом задумался и после паузы
спросил:
- Сколько тебе надо времени, чтобы собраться для выезда в Ленинград?
- Да хоть сегодня!
- Ну и поезжай! Пусть они попробуют вернуть тебя обратно!
Так я стал слушателем Военно-инженерного факультета Военно-технической
Академии в Ленинграде. И так случайно избежал огромной опасности. Ибо попади
я на столь высокий пост в аппарат ЦК в 1931 году, к 1936-37 годам мог
достичь самого высокого положения в этом аппарате. А это верный арест и
верная смерть, если не от побоев или пули чекистов, то в "Архипелаге ГУЛАГ".
Случайно обошла меня и другая опасность. Субботин, оказывается, ухватился за
меня потому, что рассчитывал как на секретаря комсомола Академии.
Если бы это произошло, стать бы мне штатным политработником и наверное
финал был бы тот же. Но я, прибыв раньше, смог принять участие в перевыборах
парторганов и меня избрали секретарем парторганизации отделения. По
тогдашним правилам, я тем самым выбывал из комсомола. Возвратившись в
Академию примерно через месяц, когда я уже был утвержден секретарем
парторганизации, Субботин очень ругался, но нарушать установленного порядка
не стал. Попало от него и мне, но я сказал, что о его намерениях осведомлен
не был, хотя в действительности Топчиев мне говорил.
Я основательно вошел в жизнь Академии. Стал кадровым военным. Полностью
сбылось гадание цыганки и в отношении меня. Чтобы больше не возвращаться к
этому гаданию, скажу, что летом этого же года оно сбылось и в отношении
третьего участника. Идя ночью в пьяном виде, он споткнулся, упал лицом в
грязную лужу и захлебнулся. Нашли его мертвым только утром. Я узнал об этом
во время своего кратковременного пребывания в Сталинo в 1934 году от его
жены.
Петр Григорьевич Григоренко (1907-1987)
Петро Григоренко. "В подполье можно встретить только крыс..."
Издательство "Детинец", Нью-Йорк, 1981 г., 845 стр.
OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 31 марта
2002.
В ПОДПОЛЬЕ МОЖНО ВСТРЕТИТЬ ТОЛЬКО КРЫС...
ЧАСТЬ II. ПОЛЕТ ПРИРУЧЕННОГО СОКОЛА
11. БУДЕМ ВОЕВАТЬ
Итак, я стал военным. Вспоминая впоследствии это превращение, я с
удивлением отмечал, что память не засекла каких-либо особенных переживаний.
Военная форма не была новостью. Мы носили ее в институте во время летних
лагерных сборов, в порядке прохождения высшей вневойсковой подготовки. Даже
квадратики, которые я привинтил к петлицам по прибытии в Академию, получены
в институте, когда нам, успешно закончившим двухгодичный курс вневойсковой
подготовки, присвоили квалификацию командира взвода запаса. Даже и воинскую
присягу принимал я в институте.
Не вызвала заметных переживаний и смена будущей жизненной профессии.
Мне куда труднее было расстаться с мечтой о мостах.
Я уже давно был подготовлен психологически к вступлению в военную
службу. Раннее детство прошло в военные годы, в чаду героики войны. Затем
пришла комсомольская юность. В неполных 15 лет я стал бойцом ЧОН (Частей
Особого Назначения) города Бердянска. О моем отношении к этому акту можно
судить хотя бы по тому, что я до сих пор помню номер первой своей винтовки
(японская 232684). ЧОН, в состав которых входили все коммунисты, комсомольцы
и беспартийные, по тщательному отбору, воспитывались в чрезвычайно
агрессивном духе. Официально, особенно во всеуслышание, говорилось о защите
завоеваний революции, но пели мы: "Кто не с нами, тот наш враг, тот должен
пасть". А в воспитательной работе с чоновцами упор делался на "содействие
мировой революции", на помощь "братьям по классу" в странах капитала. И,
конечно, использовались в этих целях подходящие международные события. Я уже
не помню содержания ультиматума Керзона, а в то время и не понимал его, но
хорошо помню ночные тревоги, проводившиеся партийными комитетами, призывы
"дать по зубам" империалистам, многочисленные демонстрации, на которых мы
орали во всю силу своих легких: "Сдох Керзон, Сдох Керзон, Сдох!" и пели
героические военные песни.
Еще настойчивее разжигался ура-патриотизм во время военного конфликта
на КВЖД. Тоже демонстрации, ночные тревоги, митинги. А затем встреча с
героями войны против "бело-китайских милитаристов". Так же, как перед этим в
отношении Керзона горланили хотя и бессмысленное, но очень поднимавшее наш
дух: "Ой, чина-чина-чина - упала кирпичина, убила Чжан Цзо Лина, заплакал
Чан-Кай Ши". Упор делался на то, что Красная Армия непобедима, а ее враги -
Чжан Цзо Лин, Чан-Кай Ши и другие - ничтожные людишки, которые хотели
поживиться нашим добром. Прославлялось вторжение Красной Армии на чужую
территорию (в Маньчжурию) и захват "построенной русскими" КВЖД -
Китайско-Восточной железной дороги. Уже тогда были прокламированы теории
превентивной войны - защищать интересы страны советов, выходя за пределы ее
границ. Впоследствии эти теории были сформулированы в общепонятной
стратегической задаче, которая долгие годы повторялась во всеуслышание в
виде политического лозунга: "Ответить на удар двойным и тройным ударом!
Воевать только на чужой территории! Воевать малой кровью!"
Вырастая в такой атмосфере, мы, естественно, считали себя солдатами
грядущей войны, а существующую пока что мирную обстановку периодом
подготовки к ней. Все возрастающая пропаганда войны под маской обороны
(путем нападения) и начавшееся в начале 30-х годов интенсивное развертывание
все новых формирований, возбуждали в нас чувство близости войны, ожидания
того, что партия скоро позовет нас "в последний и решительный бой". О том,
что идет интенсивное развертывание, я был осведомлен. Да это и ни для кого
не было секретом.
Введение высшей вневойсковой подготовки также шло в общем фарватере
развертывания. Мы чувствовали себя командирами, которых в любой момент могут
призвать на укомплектование новых формирований. Я попал в число тех, кого
мобилизовали для подготовки пополнения старшего комсостава. И думать было
нечего. Война близка. Надо напрячься и учиться.
Вот так, в течение всех предыдущих лет нас вполне подготовили к
агрессивной войне. И тут уж не наша вина, что агрессию совершили не мы. Мы к
ней были готовы, но руководство оказалось неспособным использовать эту
готовность. Более того, оно разрушило ее разгромом лучших своих военных
кадров.
Надеяться на то, что и нынешние советские руководители не смогут
использовать агрессивный потенциал своей страны, по меньшей мере, наивно. Но
среди западных руководителей встречаются и такие, кто вообще не верит в
агрессивные намерения советских правителей. Таким я посоветовал бы
поприсутствовать, если их, разумеется, допустят, на всесоюзной пионерской
военной игре "Зарница", рукoвoдимой маршалом Советского Союза Баграмяном.
Теперешние советские правители ушли в деле военной подготовки всего
населения, начиная от детей, значительно дальше, чем в мое время. Теперь
существуют обязательные для всего населения занятия по гражданской обороне,
комсомольские военизированные походы по местам боевой славы, комсомольские
военные игры и всесоюзная пионерская игра "Зарница". Но теперь, показав вам,
как мальчишки со свирепыми лицами спрыгивают с танков, с настоящих боевых
танков, и бросаются в атаку, могут с серьезным видом прочитать статью
Уголовного Кодекса, запрещающую пропаганду войны. Блажен, кто верует. Но
пусть знает, что советских людей не пропагандируют, их учат воевать и
приучают делать это не рассуждая. Возможности же развертывания теперь не
идут ни в какое сравнение с 30-ми годами. Ведь чем больше войск, тем больше
можно развернуть формирований 2-й и 3-й очереди. В общем, живите спокойно,
господа демократы. О вас, при случае, позаботятся.
Мы в то время тоже собирались "позаботиться" о "прогнившем
капиталистическом обществе" - "подать руку помощи" "братьям по классу".
Развертывались не только войсковые организмы, но и высшие учебные заведения.
Студенческий набор, с которым прибыл и я в Военно-Техническую Академию
осенью 1931 года почти удвоил ее численный состав. Но это еще не было
развертывание, а лишь подготовка к нему. Уже ранней весной 1932 года
начальник нашего факультета Цалькович сообщил партийному активу о
правительственном решении: расформировать Военно-техническую академию и на
ее базе создать ряд специальных военных академий - Артиллерийскую,
Бронетанковую, Военно-Инженерную, Связи, Электротехническую, Химическую,
которая в целях маскировки была названа Противо-Химической защиты. В основу
каждой такой Академии берутся соответствующий факультет Военно-технической
академии и одно из подходящих по профилю гражданских высших учебных
заведений. Наша Военно-инженерная академия создавалась на базе
Военно-инженерного факультета Военно-технической академии и старейшего
российского высшего инженерно-строительного учебного заведения - ВИСУ
(Высшее Инженерно-Строительное Училище). Разумеется, наша академия должна
была находиться в Москве. Для этого ей передавались в качестве учебной базы
все учебные здания и лаборатории ВИСУ, студенческие общежития и дома
профессорско-преподавательского состава - для размещения слушателей и
постоянного состава, прибывающих из Ленинграда. Намечалось ускоренное
строительство городка стандартных домов на Шоссе Энтузиастов - в районе
прожекторного завода. Профессорско-преподавательский состав и студенты ВИСУ,
за исключением тех, кто по различным причинам были отсеяны и направлены в
другие ВУЗы, призывались на военную службу и получали назначения во вновь
созданную академию.
Вся реорганизационная суета, нашего (ленинградского) состава, коснулась
мало. Факультет в зародышевой форме нес в себе структуру будущей академии.
Он состоял из отделений: командного, оборонительного строительства,
необоронительного строительства, аэродромного строительства, морского
строительства, строительных машин и электротехники. Все эти отделения
развертывались в факультеты и все, кроме командного, с нового учебного года
получали пополнение из числа бывших студентов ВИСУ. Текущий учебный год мы
заканчивали в Ленинграде. Отсюда получили и распределения на лето - на
топографическую практику. Нам выдали также отпускные документы и предписание
прибыть к новому месту службы в Москву - Покровский бульвар 5 - к 1 октября
1932 года.
Реорганизационные дела, в свете последующих событий, спасли меня от
многих возможных бед. Из-за этих дел я не смог поехать в отпуск и не видел
страшный призрак нового голода, надвигавшегося снова на мою родную Борисовку
и на всю округу. Топографическая практика проводилась в районе Парголово -
Юкки под Ленинградом. Затем почти два месяца (июнь-июль) я руководил
завершением строительства "ансамбля" в Могилев-Подольском укрепленном
районе. Девять огневых точек, связанных между собой подземными ходами
("потернами"), будучи во взаимной огневой связи, седлали высокий берег
излучины Днестра и держали под плотным орудийным и пулеметным обстрелом
зеркало реки и противоположный берег на фронте свыше километра. Работой я
был чрезвычайно увлечен - пропадал там весь день, а часто и ночь, засыпая на
короткое время в одном из многочисленных "карманов" потерн.
Я во что бы то ни стало хотел достроить свой ансамбль. А это не просто.
Наиболее характерной приметой фортификационного строительства является
длительная его незавершенность. Хотя и в гражданском строительстве этой
болезни хватает. Выполнят огромный объем работ, останутся лишь мелочи
внутреннего оборудования и их никак доделать не могут. Один начнет, не
закончив, бросит. Пройдет время и надо начинать сначала. А тем временем
припасенные предыдущим исполнителем детали где-то запропастились, а запасных
нет. И снова бросят. Идет и идет время, а оно работает не на улучшение
сделанного руками человека, а на разрушение.
Когда я пришел на "ансамбль", там царила мерзость запустения. Двери не
закрывались, ни один механизм не работал, все позаржавело, обтюрации
(герметизации) не было. И вообще был мертвый железобетон и помещения,
непригодные даже для овощехранилища. Чтобы вдохнуть во все это жизнь, надо
было потрудиться, имея при этом все детали и детальки, необходимые для
работы. А их уже успели поломать, порастерять или засунуть в такие уголки
огромных складов, откуда их не достать без специальной экспедиции. Розыски
или поделка всего этого стали основным содержанием моей работы в предстоящие
два месяца. Два наиболее развитых паренька все время обшаривали склады и
цемас (центральные мастерские), благо, начальник инженеров Укрепрайона,
толстогубый и добродушный еврей Максимов, дал мне право на это. У себя на
"ансамбле" я создал походную кузницу и слесарную мастерскую. В цемасе на
ансамбль работал токарный станок. Когда я в конце июля сдавал работу, все
механизмы работали. Двери и амбразуры были тщательно обтюрированы. Потерны
при ярком электрическом свете сверкали белизной сухих и ровных стен. Все
лестницы и другие металлические части были очищены от ржавчины и покрашены.
Подземная электростанция ансамбля на ходу.
Обходя ансамбль перед сдачей, я приглядывался к каждому пулемету, к
каждому орудию, наводил их на противоположный берег и "видел" свои трассы и
атакующие наши войска, поддерживаемые метким огнем из "ансамбля". Именно
наши атакующие войска "видел" я, а не наступающего противника, которого мы
"косим" своим огнем. Это только наивные люди думают, что в этом главная
задача укрепленных районов. Нет, укрепленные районы строятся для более
надежной подготовки наступления. Они должны надежно прикрыть развертывание
ударных группировок, отразить любую попытку врага сорвать развертывание, а с
переходом наших войск в наступление поддержать их всей мощью своего огня. Ни
одну из этих задач наши западные укрепленные районы не выполнили. Им
уготована была иная судьба. Их взорвали, не дав сделать ни одного выстрела
по врагу.
Я не знаю, как будущие историки объяснят это злодеяние против нашего
народа. Нынешние обходят это событие полным молчанием, а я не знаю, как
объяснить. Многие миллиарды рублей (по моим подсчетам не менее 120) содрало
советское правительство с народа, чтобы построить вдоль всей западной
границы неприступные для врага укрепления - от моря и до моря, от седой
Балтики до лазурного Черного моря. И накануне самой войны - весной 1941 года
- загремели мощные взрывы по всей тысяча двухсот километровой линии
укреплений. Могучие железобетонные капониры и полукапониры, трех, двух и
одноамбразурные огневые точки, командные и наблюдательные пункты - десятки
тысяч долговременных оборонительных сооружений - были подняты в воздух по
личному приказу Сталина. Лучшего подарка гитлеровскому плану "Барбаросса"
сделать было нельзя. Но ответьте вы, читатель, как это могло случиться?
Ну, за Сталина мы можем оправдаться, предположив, что он был
сумасшедший, давший безумный приказ в пароксизме психического затмения. Но
как оправдать и объяснить действия тех десятков, а может и сотен тысяч
людей, которые изготовляли и доставляли взрывчатку, закладывали ее, тянули
провода и включали рубильники. И это на глазах "соратников" "великого
кормчего" и многих других людей, понимавших преступность этой акции. И
никто, подчеркиваю, НИКТО не решился сказать, что если укрепления не нужны
сегодня, то есть очень простой способ избавиться от расходов на них -
произвести консервацию, положить, так сказать, в запас, на всякий случай -
может еще пригодится.
Уезжая из Могилев-Подольского, я не мог даже предположить, какая судьба
ждет мой ансамбль.
После Могилев-Подольского я впервые в своей жизни встретился с Дальним
Востоком, куда приехал на войсковую стажировку. Это не была стажировка в
общепринятом смысле. Это была, скорее, полевая поездка. Группой, в составе
восьми человек, мы проехали вдоль границы от Благовещенска до Владивостока и
побывали на "Русском" острове, где в то время шло строительство морского
укрепленного района. Своеобразие дальневосточной природы я описывать не
буду. Специфика моей работы приучила меня смотреть на природу с особой,
непривычной для подавляющего большинства людей, точки зрения. Природу эту я
весьма подробно описал с помощью трех офицеров, работавших под моим
руководством, в фундаментальном труде "Маньчжурский театр военных действий",
который издан (закрытым изданием) в 1942 году.
Описывать красоты природы и трудности передвижения с общечеловеческой
точки зрения мне трудно, как в силу вышесказанного, так и потому, что я был
на Дальнем Востоке после того еще дважды, каждый раз с большим перерывом во
времени. За время перерыва все сильно изменялось. Поэтому в моем воображении
все перемешалось и мне часто бывает трудно сказать от которого времени то
или иное впечатление. Твердо от первой поездки по Дальнему Востоку
запомнились пустые станицы амурских и уссурийских казаков и обилие овощей во
Владивостоке. Опустелые станицы нагоняли тоску и вызывали недоумение. Везде
следы поспешного ухода. Болтающиеся двери, бездомные коровы, лошади, овцы.
На улицах станиц одичавшие собаки, разбросанные во дворах и на улицах
различные домашние вещи и утварь, брошенный как попало, сельскохозяйственный
инвентарь. Почему ушли эти люди с родной земли, от родных очагов, из страны
- родины трудящихся всего мира, в какую-то Маньчжурию, которая в моем
представлении была страной отсталой, полудикой. Я все время думал об этом и
осаждал вопросами сопровождающего нас штабного командира из 3-го колхозного
корпуса, в который мы и были командированы.
- Ну как же они ушли? - допытывался я.
- Очень просто, - отвечал он. - Как только "стали" Амур и Уссури, так
они по льду и пошли. Со всем скарбом, со скотом. Я сам всего этого не видел,
конечно. Наш корпус сформирован на Западе и переброшен сюда уже после ухода
казаков, для их замены. Это пограничники рассказали нам об их уходе.
- А что ж пограничники смотрели? Почему не остановили?
- Попробуй, останови. Это же казаки. Обученные воевать и вооруженные. А
пограничников - сколько их тут. Застава от заставы на сотню километров.
Казаки прекрасно знают их расположение. Блокировали заставы. Пограничники
думали больше о том, как бы самим не попасть в руки казакам. Тем более, что
у казаков было все сговорено. Их с той стороны встречали свои.
- Так может те, с другой стороны, запугали этих, принудили уходить, -
хватаюсь я за первую возможность оправдать уход чьей-то злой волей, а не
личным желанием. Но собеседник мой отбивает эту попытку.
- Кто их там запугивал? Они сами туда посылали своих гонцов, просили
помочь им.
- Да как же так? Что им здесь не понравилось? Как же так, бросить все
завоевания революции и идти на чужбину.
- Какие там у них завоевания?! Начали чуть не сплошное раскулачивание и
высылку на север. Разве вольный казак это потерпит? Убегали, прятались, а
потом уходили в Маньчжурию. Появилась статья Сталина "Головокружение от
успехов". Немного изменилось. Потом потихоньку стали снова зажимать. И снова
побеги в Маньчжурию. Оттуда и стали приходить вести, что ранее ушедшие туда
"кулаки" получили землю и живут как в старину. А тут хлебозаготовки
страшные. Забрали весь хлеб. Нависла угроза голода. И вот, сговорившись с
земляками в Маньчжурии, чтоб те встречали на том берегу и, в случае чего,
помогли, в одну ночь все казачество перемахнуло по льду Амура и Уссури,
бросив все, что взять не смогли или забыли.
Меня эти объяснения не удовлетворяли. Получалось, что виновата
Советская власть, а я этого воспринять не мог. Поэтому дальше расспрашивать
не стал.
Сразу с Дальнего Востока направился в Москву для подыскания квартиры.
Потом поехал за семьей в Ленинград. Затем началась учеба. Совесть моя ничем
не была потревожена. Ленинград и Москва жили относительно благополучной
жизнью, хотя и при карточной системе. Об остальной стране я знал только по
газетам. А там всегда все было "о'кэй".
Лицо академии резко изменилось. Вместо спокойных, тихих, малолюдных
помещений, строгой тишины библиотек, читален, лабораторий, подтянутых,
строгих и в большинстве уже пожилых военных, - переполненные студенческой
молодежью коридоры и классы. Военная форма сидит на них кое-как, шумят и
галдят они как и все студенты мира. Их в 5-6, а может и в 7 раз больше, чем
было у нас на факультете в Ленинграде и мы, "кадровики", потонули среди них.
Но учеба шла, юноши мужали, новые наборы наполняли академию иным - военным
контингентом и все приходило "на круги своя" - академия становилась военной
во всех отношениях.
Два оставшихся года учебы пролетели незаметно. Было много всего, но это
будни учебы, все не перескажешь. Я остановлюсь лишь на эпизоде, связанном с
моей производственной практикой 1933 года. В этом году, видимо, ЦК поставил
задачу привести УР'ы в боеготовное состояние. Технических руководителей в
самих УР'ах для этого не хватало, да и квалификация их, как увидел я
впоследствии, была явно не на высоте. Эти кадры удовлетворительно
справлялись со своей задачей пока шли земляные работы, опалубка,
армирование, бетон. Справились они и с маскировочными работами. А вот
внутреннее оборудование застопорилось, и весьма существенно. Многие прорабы
- люди гражданские: не знакомые ни с баллистикой, ни с техническими данными
оружия, ни с противохимической защитой - избегая незнакомого дела,
увольнялись, а те, кого не увольняли, опускали руки. Люди предпочитали
получить любое административное взыскание за невыполнение плана, т. е. за
ничегонеделание, чем сесть в тюрьму за вредительство, т. е. за неправильную
установку оружия и других технических средств.
Поэтому уже ранней весной академия получила указание на высылку в УР'ы
всего состава моего (фортификационного) факультета. Меня, во главе группы из
шести человек, направили в Минский Укрепленный Район. Сюда же были
направлены еще 3 или 4 группы слушателей. Все прибывшие погруппно были
направлены на участки. Моя группа поехала в Плещеницы. Начальник участка
Целуйко, сугубо гражданский человек, к тому же без высшего образования (я
даже сомневаюсь, имел ли он среднее) направил меня на подучасток
Саладзиневичи заместителем начальника подучастка, остальных 5 моих товарищей
он оставил в своем распоряжении. Саладзиневичи - наиболее удаленный от
Плещениц пункт. К тому же большую часть года отрезан от управления участка
полным бездорожьем.
По объему работы подучасток Саладзиневичи охватывал большую половину
всего участка. Руководил подучастком гражданский строительный техник
Васильев. Он был абсолютно самостоятелен. Целуйко никогда к нему не
приезжал. И даже телефонная (совсем никудышная) связь была надежнее с
Минском, с управлением УР'а, чем с участком. Отчитывался Васильев тоже прямо
перед УР'ом. Целуйко руководил остальной (меньшей) частью участка и
отчитывался только за нее. Несмотря на это, снабжение было единым для всего
участка, что создавало немалые трудности для Васильева. Целуйко, при
распределении получаемых на участок материальных ценностей, учитывал, прежде
всего, интересы "своей" части участка. Так он поступил и с практикантами.
Отдав одного (меня) Васильеву, пятерых оставил в своем подчинении. Правда,
под такой "дележ" он подвел базу "общих интересов". Всех, оставленных у
себя, он назначил начальниками циклов, а так как каждый цикл один на весь
участок, то таким распределением как бы удовлетворялись общие интересы.
Практически же это означало, что до Саладзиневических объектов никто из них
никогда не доберется. Так это потом и было.
Саладзиневичи - деревушка из восьми полуразвалившихся домишек и
хозяйственного, весьма запущенного, двора подучастка. Кухня-столовая,
конюшня, контора - все полузаброшено, на всем печать бесхозности. Только
домик руководящего состава и казарма выглядели более или менее прилично.
Приехал я на подучасток где-то в первой половине марта 1933 года в пасмурный
день... Мелко сеющийся дождик, туман и разжиженная почва, довершали
безрадостную картину, делали настроение совсем никудышным. Немного рассеяла
мрачный дух встреча с Васильевым. Красивый высокий брюнет сидел в полном
ничегонеделании в конторе подучастка. Это и был Васильев. Он искренне
обрадовался моему приезду. Сам проводил в отведенную мне комнату. Затем
потащил к себе обедать. Его очень милая жена тоже обрадовалась приезду
нового человека и я весь остаток дня провел в беседе с этими приятными
людьми.
Вечером Васильев собрался на "рапорт", т. е. на встречу с
возвращающимися с работы бригадирами. Я поднялся идти вместе с ним. Но он
весело сказал: "Зачем это тебе? Там ничего интересного. Они (бригадиры) все
равно безбожно врут. Но я их насквозь вижу. Со временем и ты научишься.
Тогда будем попеременно ходить. А сейчас отдыхай".
Но я все же пошел. Дело обстояло именно так, как говорил Васильев.
Бригадиры сдавали рапортички о выполненных работах. Васильев просматривал и
иногда замечал: "Э, нет, этого ты не делал. Я же знаю. Это было уже
сделано". И он что-то вычеркивал из рапортички. Никто из бригадиров даже не
пытался возражать. Но бывало и так: "А двери ты разве не сделал? Я же тебе
указывал в наряде".
И бригадир опять-таки без возражений сознавался, что забыл записать. Но
сделать сделал. Тут же он, под наблюдением Васильева, вносил исправление в
свою рапортичку. Просто поражала эта осведомленность Васильева о том, что
делалось за 4-5 или даже 10-12 км от него.
Я сказал ему об этом, когда мы возвращались домой. Он засмеялся: "Я же
это делаю уже два года. Тут ведь вопрос не в том, сделали или не сделали, а
в том, что солдат надо кормить и одевать. У нас, ведь, вольнонаемных
фактически нет. Я, да конюх, да еще жена числится секретаршей. Работа же на
плечах стройбата. Их призывают - полторы сотни человек - на три месяца.
Потом на смену приходят другие, потом третьи. Потом три месяца - никого.
Затем начинается новый цикл. У меня это уже третий цикл начался. На двух
предыдущих я набил достаточно шишек и теперь уже не ошибусь. В чем не
ошибусь? Не в том, чтобы что-то пропустить в рапортичке или записать лишнее.
На это наплевать. Этого никто проверить не может. Если б можно было поднять
все рапортички и подытожить, то наверно все болтики оказались бы
привинченными не менее 10-20 раз. Поэтому я забочусь только о том, чтобы
солдат заработал достаточно для своего пропитания, казарменного содержания и
обмундировки, а на руки чтоб он получил за три месяца несколько рублей, не
больше... и если ему даже на обратную дорогу не хватит его заработка, то это
уже не моя забота. Не могу же я платить за ничегонеделание. Они же черти
ничего делать не хотят. Наказать за это голодом или не выдать обмундирования
я не имею права. Они же пришли сюда не по своей воле. Да и начальство этого
не дозволит. Если заработка не хватит на оплату пропитания, проживания,
обмундирования, поднимется такое, что не приведи Господи. Скажут, что я
наношу вред государству. А не заработали сверх того, то не моя вина. Так
работали".
Утром следующего дня я снова пошел с Васильевым на встречу с
бригадирами. Эта утренняя встреча называлась "наряд". Суть ее в том, что
Васильев вписывал бригадиру в бланк наряда, что и где сделать за день. И
снова я был поражен памятью Васильева. Он заполнял бланки, не заглядывая ни
в какие записи. Когда я ему сказал об этом, он засмеялся: "Ничего, походишь
несколько дней на мои наряды и будешь заполнять не хуже меня".
Но я этому так и не научился. Дня через три я попросил Васильева
обходиться на нарядах и рапортичках без меня, а мне дать его лошадь, чтобы я
смог объездить и изучить подучасток. Первый день я просто объезжал. Вернулся
поздно, весь в грязи. Конь из белого превратился в серого. К Васильеву не
пошел. Решил, начиная со следующего дня внимательно обследовать каждую
огневую точку. А значит надо было отоспаться.
Около двух недель я занимался обследованием. Подробно описал все
недоделки в каждой точке. Попутно убедился, что действительно никто ничего
не делает. Бригады шли на назначенные им по наряду объекты. Там отдыхали и
тем же путем шли обратно. Если объекты были недалеко (2-3 км), то что-нибудь
делали на них. Если же далеко - в 8-ми, 10-ти, 12-ти км, то ограничивались
простой прогулкой туда и обратно.
Закончив обследование подучастка, я пришел к Васильеву:
- Ну, слезай со своего стула. Наряды начну теперь выписывать я. - И
положил перед ним толстую тетрадь, в которой были описаны недоделки на всех
огневых точках. Но с Васильевым случилось что-то неожиданное. Куда девались
его приятельский тон и всегдашняя приязнь ко мне. Он отодвинул тетрадь и
сухо официально произнес:
- Нет уж! Начальник подучастка я, и все будет делаться, как делалось до
сих пор.
Я попытался перейти на шутливый тон. Потом начал доказывать, что надо
по-серьезному взяться за ликвидацию недоделок, так как действуя по-старому
мы никогда их не устраним. Но Васильев был непреклонен.
Тогда я сказал:
- Ну, значит вместе нам не работать и взялся за телефон.
Васильев активно помогал мне добиться связи. После долгих усилий,
наконец появился Минск, а затем и начальник инженеров Минского Укрепленного
Района Загорулько (К-10, один ромб). Слышимость была отвратительная,
разговор часто прерывался, но в конце-концов я сообщил:
- Недоделки, если их устранять так, как это делается сегодня, никогда
не будут устранены. Я предложил другую методику, но Васильев категорически
против. В таких условиях мое пребывание здесь абсолютно бесполезно. Прошу
перевести в любое другое место, где я мог бы работать с пользой, а не штаны
просиживать.
В ответ я услышал:
- Сам решить этот вопрос не могу. Доложу коменданту. Никуда не
выезжайте. Решения ждите на месте.
Часа через полтора пришла телефонограмма: "Васильеву немедленно выехать
в управление начальника инженеров для получения нового назначения. Дела по
подучастку передать практиканту Григоренко. Подписал Загорулько". Я понес
телефонограмму Васильеву на квартиру. "При жене, может, меньше ругаться
будет", - подумал я. Но каково же было мое удивление, когда он, прочтя
телефонограмму, бросился в другую комнату крича: "Ура! Едем в Минск. Ура!"
Потом вернулся, обнял меня: "Ну спасибо. Если б ты знал, как выручил. Век не
забуду. Ну что тебе сдавать? Говори. Я хочу скорее ехать!" Я ответил, что
мне нечего принимать у него. Я и так знаю, что где находится. - "Правда? -
крикнул он. - Тома, складывайся. Едем сейчас же". И они действительно
выехали в тот же день, попросив меня отправить попутным транспортом их
домашние вещи. Впредь мы так и остались друзьями.
Васильев уехал. И на следующее утро мне самому надо было проводить
наряд. Все оказалось просто. Я знаю, что надо делать. Дам реальные задания
бригадирам и дело пойдет. Оказалось не так. Во-первых, много времени ушло на
выписку нарядов - более двух часов рабочего времени. Во-вторых, я не имел
представления, что такое реальное задание - что ни точка, то разные
недоделки. А кто проводил нормирование всех мелочей? Да если кем-то и
производилось, то где взять эти нормы? В-третьих, где взять необходимые
детали, которые в свое время были завезены и где-то затерялись и, наконец, и
это главное, как проконтролировать работу полутора десятков бригад, как
добиться, чтобы они не бездельничали, как прежде.
Начал я с самого доступного - попросил Загорулько дать приказ Целуйко
прислать мне в помощь одного из практикантов. Приехал Алеша Глушко. Теперь
на контроле нас уже было двое. Но что дал нам этот контроль? Только одно.
То, что нам и без того знать надо было: наши стройбатовцы простые
крестьянские парни, без каких бы то ни было производственных квалификаций,
представления не имеют как выполнять полученные задания. Как, например,
произвести тонкую подгонку пулеметного стола, т. е. выполнить работу столяра
высокого разряда.
Мы растерялись перед этой задачей, много говорили с Алешей на эту тему,
советовались с бригадирами и даже провели производственное совещание со
всеми строителями. Идея пришла как-то сама собой. Алеша всегда утверждал,
что это моя мысль. А у меня такое чувство, будто мне кто-то подсказал. Да,
видимо, это и была своеобразная подсказка. Я вспомнил одну из лекций в
академии по организации работ. Очень плохой, косноязычный лектор, да еще и
строитель, никогда не участвовавший в стройке, прочел маловразумительную
лекцию о применении поточного метода на стройках США. Все у нас тогда лишь
посмеялись, передразнивая косноязычие лектора. Затем забыли об этой лекции.
Но у меня, видимо, что-то из нее задержалось в самых далеких уголках
сознания. Во всяком случае, когда я столкнулся с трудностями организации
работ, припомнилась эта лекция и на ум стали все чаще приходить слова:
"поточный метод".
И вдруг, в какой-то момент, мое описание недоделок как бы осветилось
волшебным светом и мне стало ясно, что ряд одних и тех же недоделок есть на
всех огневых точках. Уже упоминавшиеся столы, скажем, надо подгонять везде,
где они поставлены. Надо подгонять двери, обтюрировать амбразуры и т. д. И
пришло простое решение: вместо однотипных, как сейчас, бригад, которые
должны устранять все недостатки на заданной точке, создать
специализированные группы - установки столов, их подгонки, обтюрации
амбразур, подгонки дверей и т.д. Эти группы, выполняя каждая только один тип
работы, быстро приобретают квалификацию, а в процессе работы, идя через все
точки, где есть данная работа, совершенствуются в мастерстве и достигают
высоких производственных показателей. Теперь оставалось только так
организовать поток этих групп, чтобы они не мешали друг другу, не
сталкивались на одном и том же объекте. Для этой цели был разработан
специальный график.
И теперь, вечером на рапорте, мы только уточняли график на следующий
день в зависимости от результатов сегодняшней работы. Утром теперь никаких
нарядов не проводилось. На работу все отправлялись сразу после завтрака.
Кроме упомянутого выше каждодневно исправляемого рабочего графика, я
изготовил еще два варианта - один для себя, второй для начальства. Первый
(мой) примерно на месяц отставал от рабочего, второй - еще на полмесяца.
Этот второй я и отправил в Управление начальника инженеров на утверждение.
Там это было как бомба. До этого никто так детально не планировал и не
ставил сам для себя таких твердых сроков, принимая тем самым личную
ответственность за их выполнение.
У строителей - и гражданских, и военных - уже в традицию вошло
назначать сроки таким образом, чтобы в них не был указан день полной
готовности и чтобы план можно было считать выполненным даже при наличии
существенных недоделок. Здесь же был указан день приведения подучастка в
полную боевую готовность, без каких бы то ни было недоделок. И комендант
Укрепрайона (К-12, три ромба) Померанцев решил сам съездить взглянуть на
чудаков, набросивших петлю на собственную шею. Он не знал, разумеется, что
петля была...
