Юрий Щекочихин. Рабы ГБ
сторінка №10
...я...- Так испугался тебя?
- Он встал, чтобы его остановили судьи... Он понимал, что я мог его
убить... Но я не нарушал правил! Я приехал на финиш первым - он не приехал
вообще и потерял шанс стать чемпионом. Мне сказали, что такое было первый
раз в истории мотогонок. Я вернулся домой на коне...
А через несколько месяцев разбился... И меня все бросили, никто из
команды так и не пришел ко мне в больницу. Мне даже не на что было купить
еду. Жена ждала второго ребенка, а я был брошен всеми...
Тогда-то я позвонил по телефону, который всегда помнил. Объяснил, меня
попросили перезвонить... Звонил несколько раз, пока мне не сказали, что есть
одно место: работа с иностранцами... Помню, я потом очень долго звонил по
телефону, который мне дали. Мне регулярно отвечали: подожди, подожди...
Звонил я из больницы, тщательно скрывая, что у меня начала отниматься
рука и не проходили головные боли...
Я прошел тогда четыре больницы. Я не хотел идти на инвалидность...
Когда я наконец-то уже вышел из больницы, мне сказали по телефону:
можешь прийти по такому-то адресу... Там оказалось УПДК - Управление по
делам дипломатического корпуса.
- Там знали о том, кто за тобой стоит?
- Конечно... Я же шел по проторенной ими дороге, и меня приняли как
своего... И - пошла плотная работа с КГБ.
- Тебе тут же начали давать задания?
- Я хотел бы сказать о другом... Когда я впервые отправлялся на
соревнование в капиталистическую страну (до этого я был только в Болгарии),
меня вызвали в ЦК. Весьма респектабельный дядя очень учтиво и серьезно
разговаривал и вдруг спросил: "А вот вам из Америки писали?" А ведь прошло
уже много лет, когда я переписывался с той американской девушкой... А он мне
все твердил: "И вам писали, и вы писали..." Я понял: там ничего не
забывается! Это стало еще одним подтверждением, что обо мне знают и помнят.
И я понял, что ничего не должен делать того, что не положено...
Это, повторю, было перед первым моим выездом на Запад. Там я все время
чувствовал, что за мной следят... Скорее всего я ошибался. Но это было
заложено в каждом советском человеке, попавшем за границу: казалось, что все
спецслужбы нацелены на тебя.
Это сидело в тебе, и ты даже не хотел от этого избавиться: само собой
подразумевалось...
- Ладно, и что в УПДК? Тебе сразу же предложили английское посольство?
- Да, и сразу же - шофером к послу Я принял это как большое доверие и
великую честь для себя... Тем более что тогда я имел лишь третий шоферский
класс...
На подобную работу принимали только коммунистов. Я же не был членом
партии, но на это не обратили внимания. Я шел как по маслу...
Естественно, что ты шел как по маслу... Но не один же ты такой был в
УПДК? Как я знаю, вся эта система была пронизана духом КГБ?
Не только в КГБ дело. Это - еще та система. Я никогда не приносил
подарки начальникам, но знал, что другие-то тащут. Но от меня никто не
требовал - все было тихо.
- То есть твоя связь с КГБ спасала тебя от поборов?
- Конечно... Только однажды (это было несколько лет назад), когда
сотрудники УПДК стали часто ездить за границу, у нас появился новый большой
начальник, заместитель по режиму, то есть человек, от чьей подписи зависел
выезд... И он стал просить: "У меня - плохая резина. Ты ничего не
придумаешь?" Да, в посольском гараже можно было кое-что достать, как, в
принципе, и в самом посольстве. Короче, комплект резины я ему достал. И вот
- очередной выезд - он не подписывает документы. Почему, не могу понять.
Пошел к нему. Он закрывает кабинет, спрашивает, что я буду пить? А в сейфе -
виски, коньяк, водка... Я отказываюсь: "За рулем".
- "Да ладно, вас не трогают..." Посидели - и он мне сказал, какого
размера ему нужны джинсы...
Я вернулся в посольство и сказал, что ни в какую заграницу я не поеду.
- Сказал англичанам?
- Нет, советскому администратору. Я ему сказал: "Добивайтесь сами моего
загранпаспорта. Я должен только прийти к вам и его забрать - с визой и со
всем, что надо. А с этим из УПДК я не хочу иметь ничего общего".
- И что?
- Буквально через две-три недели тот большой чин из УПДК был уволен.
Как понял, его высчитали, хотя я и не называл его фамилии. Скорее всего, с
таким же предложением он обратился еще к кому-нибудь...
Кстати, тот же генерал предлагал мне за большие деньги чинить
автомобили: у него было два гаража, и он, очевидно, налаживал свое
производство, предвидя перестройку..
- Но, как я понимаю, ты был направлен в английское посольство не для
того, чтобы разоблачать взяточников из УПДК?
- Ну да... Кстати, англичане меня приняли великолепно, не зная, что я
двулик - в буквальном смысле этого слова... Я, допустим, отношусь к человеку
хорошо и преданно, но тем же вечером я встречаюсь с другим человеком...
- Из КГБ?
- Да... И все рассказываю об этом человеке из посольства.
- Где вы обычно встречались?
- К тому времени у меня самого уже появился автомобиль. Это было очень
удобно для наших встреч... Хотя время от времени мы встречались на
конспиративных квартирах...
- Часто происходили такие встречи?
- Были постоянные телефонные звонки. Часто встречались, если предстояла
какая-нибудь важная акция.
- Что подразумевалось под словом "акция"?
- Это означало, что я должен был уделять человеку особое внимание...
Мне просто говорили, что этот сотрудник посольства представляет особый
интерес. Меня не интересовало, для чего и как.
- И все-таки, что именно интересовало?
- Бабник ли этот сотрудник посольства, стяжатель ли и так далее. То
есть для них были интересны его пороки... Для того чтобы лучше узнать
человека, я придумывал с ним всякие игры. Вплоть до валютных... Хотя в
принципе на валютные меня не очень тянуло... По натуре я был другим
человеком.
- И каким же образом ты старался проникнуть в души англичан?
- Через автомобили. Я за незначительные суммы чинил их машины, начинал
с ними дружить, приглашал к себе домой... В доме - обычно застолье,
пьянство... Иногда они проговаривались о своих делах... Тех, что меня
интересовали. Вернее, не меня. ИХ! Я считал, что посольства имеют свои
спецслужбы, в задачи которых входило вредить моему государству и получать
информацию, которая может нам повредить. Да, такие службы должны, конечно,
быть, и они есть. Но то, что я наблюдал, все больше и больше подталкивало
меня к выводу: масштабы КГБ несоизмеримы с аналогичными западными службами.
У меня на памяти множество сотрудников КГБ, с которыми я общался. Были
среди них и те, которых я вспоминаю нормально... От одного из таких,
нормальных, я как-то услышал: если прикажут - он не остановится ни перед
чем, каким бы плохим, нечеловеческим ни было его задание. И сказал мне это в
принципе человек хороший. Но он - плохой, потому что он делает неправедное
дело и организация его неправедная. И она не должна быть такой.
- А от общения с иностранцами у тебя тоже начиналось какое-то
прозрение?
- Однажды я работал над одним "объектом" из посольства. Как я понимал,
он был из спецслужбы... Эти люди обычно мало общаются с русскими и очень
серьезно относятся к своей секретности, и потому этот человек был мало кому
доступен из русских... Но мне повезло.
- И чем же ты его взял?
- У него была дорогая машина, а ее помяли... И на этой почве мы
сблизились. Он стал бывать у меня в гостях, и все было нормально, то есть
это были нормальные человеческие отношения, но ОНИ узнали об этом.
Оперативник КГБ Володя, с которым я тогда общался, был человеком весьма
тупым, твердолобым и без творческой замашки - стал толкать англичанина на
откровенное предательство. И тогда я понял, что родина - это не только
коммунизм, Ленин и Советский Союз. Для англичанина родина - Англия, такая
же, как для меня - СССР. Тот англичанин оказался достойным патриотом своей
родины, и это вызвало уважение. И я сказал: "Володя - не надо его трогать.
Он же мне поверил, что я подружился с ним просто так". Володя посмотрел на
меня как на идиота...
А потом мы вместе попали в аварию. Мы ехали ко мне домой, маленький сын
баловался в машине с дверцей. Я сделал Резкий поворот, и сын вывалился из
машины. Англичанин ехал за мной, и он прикрыл сына своей машиной - не дал
транспортному потоку раздавить его. Вот так это было...
И я повторил своему куратору: "Не трогай его! Он - патриот своей
страны, и для нас хорошо, что он не пойдет на предательство... Хотя бы
идеологически нужно. Они должны понять, что среди нас тоже есть хорошие
люди..."
- И чем закончилась эта история? Удалось твоему куратору завербовать
этого англичанина?
- Он удивительно быстро уехал из Союза... Произошло это так. В моем
доме я познакомил его с Володей. Между ними на кухне произошел какой-то
нехороший разговор. Очевидно, тот склонял его на какую-то грязь...
- Ты переживал из-за этого?
- У меня начали открываться глаза...
- Скажи, в УПДК, как мне известно, следили не только за иностранцами,
но и друг за другом? Ведь вся эта Система была пронизана стукачами...
- Меня и на это склоняли... Я пришел в УПДК довольно зрелым человеком.
В студенческие годы сознание мое еще было не оформлено, но я уже серьезно
относился к людям и к морали. Хотя, конечно, что это была за мораль...
Отношение к общечеловеческой морали было испорчено еще в детстве. Мораль
была коммунистической, главное в которой: если ты защищаешь ленинские идеи -
то для этого хороши все средства. Так нас воспитывали...
Когда я только пришел на работу в английское посольство, мне было
предложено сообщать об атмосфере, царившей там среди русского персонала, о
людях, об их привычках... Я отделывался общими фразами и не хотел называть
фамилии. А потом в открытую сказал, что это мне не подходит. От меня
отстали... Правда, раза три-четыре снова подступали, но весьма и весьма
осторожно, зная мой характер.
Однако я совершенно убежден, что если не все, то абсолютное большинство
русских, работающих в посольствах, стучат друг на друга...
- То есть ты был в Системе, но не считал себя выше, чище Системы?
- Не совсем так... Я ИМ что-то сообщал, и получал за это разные льготы
и послабления. Мне прощалось все на свете, даже если я что-то делал не так.
Я опаздывал на работу — на это закрывали глаза. Я совершал аварию - мне ее
прощали... Но я работал на НИХ очень самоотверженно, потому что, повторяю,
видел в англичанах и других западниках врагов.
- Да, трудно. Костя, тебе пришлось...
- Ну что "да"? Все это было, было... Но потом все чаще и чаще я стал
думать: если они враги, то почему с такой болью относятся к тому, что у нас
происходит? И я стал все реже и реже ходить на встречи со своими кураторами.
- Ну а они? Как они сейчас?
- Милиция, которая охраняет посольство, тоже из этой же Системы. И вот
один из милиционеров сказал мне недавно в большом подпитии: "Костя,
остановись! Что ты делаешь! Я видел твое дело в 5-м управлении... Тебя уже
под расстрел можно... На тебя там столько нарисовано - страшно стало!" И я
понял, что уже давно у них под колпаком.
- Они сейчас пытаются на тебя воздействовать?
- Я ни от кого не скрываю, что со мной происходит... Свои взгляды, свои
сомнения... Они знали, что когда-нибудь я скажу всю правду, какой бы
страшной она ни была... Со мной сначала терпеливо, часа по два-три
беседовали... Они поняли, что это бесполезно. Я стал уже не тем, что
раньше... Им это очень не нравится..."
Исповедь Константина Д., шофера английского посла, была опубликована в
двух номерах "Литературной газеты". Теперь о том, что не было напечатано, да
и не могло быть напечатанным тогда.
Когда вышла первая часть нашего диалога, разразился колоссальный
скандал, и прежде всего - в Англии.
Я это почувствовал и сам, когда, приехав утром в редакцию, застал на
пороге своего кабинета целую толпу английских коллег с микрофонами,
блокнотами и телекамерами.
Что он еще сказал? Что будет напечатано на следующей неделе? Возил ли
он Маргарет Тэтчер? Какие сведения он передавал на следующей неделе? -
посыпались на меня ВОПРОСЫ.
- Стоп, ребята! - оборвал я своих коллег. - Дождитесь следующей недели,
все узнаете!
- Ну, а мне ты можешь показать текст? - отозвал меня в сторону Питер
Прингл, корреспондент "Индепендента", с которым мы были знакомы уже давно и
успели подружиться.
- Питер, обещаю тебе! Ты увидишь полосу до того, как ее увидят все, то
есть на день раньше. Сейчас - не могу...
Тогда же, помню, Питер рассказал, что утром целая толпа журналистов - и
не только англичан, американцев, канадцев, - приехала в английское
посольство на Софийской набережной в надежде встретиться с самим
Константином, но дальше ворот никого не пустили: у посольства была
выставлена усиленная охрана.
Я волновался: что там с самим Константином, где он, как? Но связаться в
тот день с ним не было никакой возможности.
Он позвонил мне сам поздно вечером и рассказал, что его целый день
прятали от журналистов в дальних комнатах посольства.
- Посол очень расстроен, - сказал Константин. - Он мне сказал: "Ну, был
агентом и оставался бы им! Зачем же поднимать скандал вокруг этого!"
После публикации второй части его исповеди (а как я и обещал Питеру, он
прочитал ее раньше своих коллег, и "Индепендент" опередила на один день
другие британские газеты), мы решили провести в редакции пресс-конференцию.
В нашем зале было темно от многочисленных телекамер, и наших, и не
наших...
Я, честно, сам удивился тому, что вдруг эта публикация стала сенсацией
для западников: неужели они не понимали, что все русские, от секретарш до
горничных, так или иначе связаны с КГБ?! Потом понял, в чем дело: знали-то,
знали, но он-то впервые признался в этом открыто! И то, что для журналистов
стало сенсацией, для него-то самого было поступком, личным, нравственным
выбором, который должен был резко переменить его жизнь! Ведь как-никак
долгая работа в посольстве делала его жизнь куда более обеспеченной, чем у
многих и многих жителей страны!
Я вел эту пресс-конференцию, и у меня осталась ее стенограмма.
Сначала Константин сам попросил слова, чтобы сказать:
- Меня волнует, как мы просыпаемся. Много уже было потрясений,
изменений... Многие узнают себя в этих статьях. Я не собираюсь указывать,
кто есть кто. И из меня не надо делать Джеймса Бонда. Я - та самая масса,
которая и сделала КГБ монстром... Мы должны проснуться и понять, что мы
живем в цивилизованном мире: с коммунизмом, с "Лениным в балде", как говорил
Маяковский, мы никуда не придем. Если мы сами не изменимся, если сами не
будем презирать тех, кем мы сами были, то ничего у нас не изменится.
Его спросили, насколько эффективной была его работа для КГБ в качестве
шофера английского посла?
Он ответил:
- Моя работа была эффективной в том плане, что я добросовестно выполнял
работу шофера посла Великобритании. Что касается той моей другой работы, то
никакой особой эффективности я в ней не видел, и я не раз говорил об этом
своим кураторам, которые меня передавали из рук в руки. Все это для галочки,
для отчетов, для изображения большой работы в борьбе с империализмом.
Его спросили, боится ли он сейчас, после публикаций, за свою жизнь?
Он ответил:
- Сейчас я боюсь значительно меньше, хотя идиотов у нас много. Мы еще
страна Зазеркалья.
Спросили и о том, как сам посол отнесся к его поступку?
- Уверен, что радости все это не доставило, и я хочу извиниться перед
послом, перед сотрудниками посольства, но я не видел другого пути.
Спросили его и о том, как он видит свою собственную судьбу.
Он ответил:
- Мне сейчас, конечно, работать очень тяжело, но английские дипломаты
понимают, как мне тяжело, и не задают бестактных вопросов. Посольство не
против, чтобы я продолжал работать. Но мне вообще-то можно заняться и
другими делами...
Пресс-конференция закончилась поздно, а потом еще - по просьбе одной
популярной телепрограммы - мы делали с ним круг за кругом на его еще
посольском автомобиле, и он еще и еще раз говорил о своей странной судьбе.
Еще несколько дней пошумели об этой истории - и у нас, и на Западе, - а
потом она, естественно, стала постепенно забываться. А сам Константин
продолжал жить, нелегко жить: от безвестности - к славе, от славы - снова в
безвестность. Нелегкое это состояние. Помню, перед самой публикацией я его
спросил:
- Еще раз подумай, стоит ли? Может, не надо? Он тогда ответил:
- Я уже обо всем подумал.
Спустя несколько лет он мне скажет, что из-за меня пошла кувырком вся
его жизнь.
Да, через какое-то время из посольства он ушел. Зарабатывал себе на
жизнь тем, что делал видеоролики с разных свадеб и юбилеев. Думаю, что
неплохо зарабатывал.
Но как мало этого было для его взрывной кипучей натуры!
Время от времени мы виделись, и он, человек старше меня на десятилетие,
просил меня дать ему какое-нибудь настоящее, рисковое дело. Но что я мог ему
предложить...
В 1993 году во время известных событий он снимал всю эту заваруху изо
всех горячих точек. Потом, помню, носился с солдатом, которого осудили за
убийство офицера: ездил, снимал, осаждал суды.
Ему было мало обычной, обыкновенной жизни.
В 1995 году мне предложили баллотироваться в Госдуму от "Яблока",
возглавляя московский список. Я попросил Константина побыть месяц моим
водителем ("Яблоко" даже выделило мне на это тысячу долларов: кстати, это
были единственные деньги, которые нашлись на мою избирательную кампанию, и
когда слышу о том, что человек потратил на выборы сто тысяч долларов,
миллион, шесть миллионов, до сих пор не могу понять, на кой такие деньги? У
нас же все-таки не Америка).
Константин работал с энтузиазмом революционера, которого позвали на
баррикады, и мне все время приходилось успокаивать его, что за мной никто не
следит, не собирается устраивать провокаций и уж тем более - не собирается
покушаться на мою жизнь.
Но я понимал, что без этого, без такого - жизнь для него и не жизнь.
Ну а потом была Чечня. Война.
Константин попросил, чтобы я взял его с собой в одну из поездок (а
тогда я впервые ехал как депутат Госдумы, пригласив с собой группу
журналистов, наших и американских).
Кажется, это был февраль 96-го, примерно за неделю, до штурма
Новогрозненского.
Все было как всегда - здесь, в прифронтовой полосе.
Мы сидели в гостинице на берегу Каспия и ждали, ждали, ждали: не было
человека, который должен стать нашим проводником туда, на войну; он появится
вот-вот, он появится завтра; будет машина, не будет машины, а если будет -
то сколько.
Впервые я поехал на эту войну не один - группа журналистов, несколько
телекамер. И еще - Константин со своей любительской камерой.
Наконец, все. Пора ехать. Понимаю, что один человек - лишний. Понимаю,
что лишний - это Константин: он не из газеты, не из радиостанции, не из
телекомпании. И он понимает это. Смотрит на меня умоляющими глазами. Ладно,
как-нибудь уместимся, решаю я.
Потом - дорога...
Приведу страничку из чеченского дневника, в котором зафиксирована
именно эта поездка.
"Я был здесь год назад, в начале этой идиотской войны. Тогда брали
Грозный, поднимая над бывшим зданием обкома партии российский флаг. Тогда
хотя бы было понятно, где проходит линия фронта - того фронта, который мы
сами провели на территории России. Сегодня уже совсем ничего непонятно.
Едешь километр - федеральный блокпост. Еще километр - блокпост дудаевских
боевиков. Посмотришь направо из окна машины - поле, грязь, землянки, танки,
бэтээры, пацаны в солдатской форме, уныло глядящие нам вслед. Въезжаешь в
село - такие же ребята с автоматами. Но уже не те, другие. Противники тех,
кто сидит в грязи. Наш провожатый подсаживает в машину человека в камуфляже.
Протягивает руку:
"Я замкомандира полка по хозяйственной части". И тут же поправляется:
"Ополченческого полка". То есть не нашего. Вражеского. Того, другого, с кем
воюют измученные от бессмысленности этой войны федеральные войска.
Здесь нет линии фронта. Здесь - шоссе между Ростовом и Баку, на нем
вперемежку стоят то блокпосты федеральных войск, то посты войск, состоящих
из людей, старых и молодых, которые совсем еще недавно прошли ту же самую,
что и их враги, школу Советской Армии...
У въезда в Новогрозненское - рынок. Бегают дети. Толпа, женщины. В
киосках - почти московских - "сникерсы" и пепси. Здесь - мир. Всего в
полукилометре от войны.
Новогрозненское - селение между двумя блокпостами, где еще за несколько
дней до нашего приезда, до того, как их перевезли в горы, находились
новосибирские омоновцы, плененные под Первомайском.
Обычный поселок, в котором ничто не напоминает о войне. Кроме одного:
именно здесь намечена встреча и переговоры о судьбе пленных с Асланом
Масхадовым.
Я думал увидеть окопы, посты, вооруженных до зубов боевиков, услышать:
"Стой, руки вверх! Стрелять буду!" - рассчитывал испытать наконец-то чувство
опасности прикосновения к происходящему. Да ничего подобного! Поселок как
поселок, люди как люди, дороги как дороги, машины как машины, жизнь как
жизнь. Только встречи неожиданные.
Бывший зоотехник, а ныне полевой командир Насир Хаджи представляет
парня:
- Это Ибрагим. Он провел операцию по разблокированию Первомайска.
Расскажи, Ибрагим... - И тут же мне: - Он у нас парень скромный. Не любит
говорить...
То, что я видел тогда - Константин снимал на свою камеру. Снимал
страстно, нервно, пытаясь зафиксировать то, что видели мы: и эти окопы, и
рынок с мирно бегающими детьми, и вертолеты, низко баражирующие над нашей
маленькой колонной, и полевых командиров, и Аслана Масхадова... А я понимал:
вот то, о чем он мечтал все последнее время - и риск, и действие, и
собственная нужность.
Но потом я краем уха услышал его разговор с чеченцами:
- Кем я был! Я был уродом! Я был агентом КГБ! Я жил в Зазеркалье! Я был
подонком!
И - похолодел.
Я знал, что означают эти слова - "агент", "КГБ" для чеченцев, которые в
каждом, кто бы ни проникал к ним, в расположение главного штаба, видел
агента КГБ. Я знал, чем для каждого из нас это может кончиться. Включая и
наших дагестанских провожатых.
Тогда я ему ничего не сказал. Что-то буркнул, проходя мимо.
Но уже по возвращении в Махачкалу, когда я оставался в гостинице, а он
с несколькими журналистами пошел к кому-то в гости, помню, как поздно
вечером раздался стук в дверь и кто-то из ребят, приехавших со мной, сказал:
Д. остался там. Он всем рассказывает, что был агентом КГБ. Он кается
там... Его надо остановить...
Я тогда страшно разозлился на Костю. Злость осталась и по сей день:
невозможно же быть постоянно кающимся, находя в этом свое жизненное
предназначение.
Но сейчас думаю: прав ли я был тогда, прав ли сейчас, перестав
встречаться с ним.
Думаю, нет.
Человек, однажды попавший в эту ЗОНУ, не может выйти из нее. Здесь - не
кончается срок.
Можно говорить о тех несчастьях, которые принесли агенты, сексоты,
стукачи тысячам и миллионам людей на протяжении нашего странного века.
Но им-то самим как найти слова оправдания?
Как им-то жить?
И об этом эта книга.
ПОРТРЕТЫ НА ФОНЕ ПЕЙЗАЖА: "ЛЕНИНГРАДСКОЕ ДЕЛО" ОБРАЗЦА 1980-го
Статьи именно с таким названием в "Литгазете", в которой я тогда
работал, не было. Из названия исчезло слово "ленинградское", наверное,
потому, что тогдашний главный редактор, Юрий Воронов (ныне уже, увы,
умерший), сам был родом из Ленинграда. Но это - самое маленькое приключение,
случившееся с этой статьей.
Ох, эта жизнь! Как часто я проклинал ее, радуясь каждому ее мгновенью.
Почему так, а не иначе, почему эта страна, а не другая, почему это время, а
не какое-нибудь полегче... Но так я думал больше в собственной журналистской
юности, а уже потом привык, притерся и даже начал считать, что именно в этих
бесконечных приключениях и есть ее смысл, а вместе с тем - и само объяснение
самого факта моего в ней присутствия.
О самой этой истории я узнал куда позже, чем она началась. Хотя в
Ленинграде (так назывался раньше Санкт-Петербург - так и тянется рука к
исторической сноске) о ней знали многие - особенно те, кого с легкой руки
агитпропа называли творческой интеллигенцией. Но то ли потому, что суд над
Константином Азадовским - формально, по крайней мере, - был не политическим,
а, так сказать, чисто уголовным (и потому не вызвал такого резонанса,
которого он заслуживал, не только в Ленинграде, но в Москве и других крупных
центрах СССР), то ли по причине моего собственного отчуждения от Ленинграда
как от города, куда хочется приезжать, - я бы пропустил мимо себя эту
историю, если бы не одно обстоятельство: услышал я ее впервые не от
кого-нибудь, а от Натана Эйдельмана.
По-моему, я даже помню, когда он рассказал о ней впервые. Это был один
из тех московских вечеров, воспоминания о которых впоследствии не теряют
своей яркости, ты и сейчас, спустя много лет, ясно различаешь и лица за
столом, и разбираешь сказанные тогда слова и даже слышишь то нарастающий, то
смолкающий гул за окном (а за окном Натана располагалась знаменитая Бутырка,
притом та ее сторона, куда выходили окна камер, и каждый вечер начиналась
звонкая перекличка арестантов). Наверное, тот вечер крепко отложился в
памяти еще и потому, что было это 19 октября, то есть пушкинский, лицейский
день, и мы даже решили тогда собираться в этот день каждый год, но так
ничего и не получилось: то ли кто-то куда-то уехал, потом еще какие-то
приключения у каждого, а потом Натан умер...
Да... Ну вот, а тогда, в паузе между новой поэмой Фазиля Искандера и
старой, гимновой песней Юлия Кима, Натан и рассказал мне впервые историю
Константина Азадовского. А спустя несколько дней, Натан пришел ко мне домой
и спросил, не попробует ли газета размотать этот, сплетенный КГБ, клубок.
Потом уже началась обычная работа, которую, я помню, писал, заперевшись на
несколько дней в одном, ближайшем от Москвы, Доме творчества.
Получилось у меня вот что (не меняю ни интонации статьи, ни того
настроения, которое было у меня тогда, и ощущения времени, в котором она
писалась).
Мы распахнули окно в будущее: эй, что там на горизонте! - но прошлое
все рвется и рвется в наши двери, заставляя нас тревожно и мучительно
думать: все ли уроки усвоены нами? Не крадется ли оно по пятам, чтобы,
выждав момент, зловеще улыбнуться: "Попались, голубчики!" Не придется ли нам
вновь изучать прошлое не по учебникам, а по дням собственной жизни?
Ведь как бы далек ни был год 37-й от 80-го, какое бы огромное
расстояние ни отделяло 80-и от 88-го, легкомысленно было бы восклицать:
"Все, все! Хватит о вчерашнем! У нас все по-новому!.."
Да нет, рано, рано...
И потому-то историю, случившуюся в декабре 1980-го, я начинаю
рассказывать с позднего лета 1988-го.
... Сколько еще ждать!? Полчаса, еще полчаса... Уже заканчивается
рабочий день, и мимо, весело щебеча, пробегают две девушки (судебные
секретари? делопроизводители из канцелярии?), тяжело спускается по лестнице
усталая женщина с хозяйственными сумками (посетитель? судья из соседнего
зала?)... Что же происходит там, за закрытыми дверями совещательной комнаты?
Почему же так долго?
В течение двух дней зал был полон, и сейчас вижу: никто, почти никто не
ушел домой.
Многие знакомы друг с другом уже давно, кто-то познакомился здесь, в
зале суда. Незнакомый человек предлагает бутерброд. Женщина вытащила из
сумки термос - предлагает всем по глотку горячего кофе.
Напротив зала судебного заседания - лестница: не главная, парадная, а
узкая, грязная, с выщербленными ступенями.
По этой лестнице его и вели почти восемь лет назад.
Возвращаюсь в зал, утыкаюсь в книжку. Читаю про события медленного
восемнадцатого века. Ох, сколько времени проходило тогда от издания приказа
до его исполнения! Как долго мчались курьеры, предлагая кому-то печальную
судьбу в запечатанном сургучом конверте!..
Читаю и сначала не могу разобраться, что же отвлекает от чтения, кроме
напряженного ожидания? Потом - понимаю, но, понимая, не удивляюсь:
телефонные звонки там, за плотно закрытыми дверьми совещательной комнаты,
где и телефона-то быть не должно. И чувствую (хотя знаю, что никогда не
смогу доказать это!), что в таком же томительном ожидании находится и судья
- немногословный человек со всепонимающим взглядом и два заседателя -
растерянные женщины, похожие на тех, кого можно видеть в любой конторе.
Дело, которое начиналось не здесь, в здании Куйбышевского районного
суда города Ленинграда, должно и закончиться тоже не здесь, в зале суда...
На одно сейчас надеюсь: те, кто названивает сейчас в "изолированную"
совещательную комнату, поднимут головы от бумаг и, зацепившись взглядом за
календарь, вспомнят, как бы им этого не хотелось, что сейчас не
восьмидесятый, а 1988 год!
... Для меня и тех, кто помогал мне, эта история началась куда позже,
чем для ее участников.
Осенью 1987 года Константин Азадовский принес в редакцию вот такое
письмо:
"Я - историк литературы, критик и переводчик; в течение 25 лет
занимаюсь литературной работой, имею более 100 публикаций, статей и книг,
напечатанных как в СССР, так и за рубежом. До ареста работал заведующим
кафедрой иностранных языков Высшего художественно-промышленного училища
имени В. И. Мухиной.
В конце 1980 г. ленинградскими органами КГБ и МВД было сфабриковано
против меня уголовное дело: во время обыска в моей квартире мне был
подброшен пакет с анашой. Обыск проводился с вопиющими нарушениями УПК;
достаточно сказать, что в нем участвовали сотрудники КГБ, назвавшиеся
сотрудниками милиции и не занесенные в протокол обыска. Но именно по
результатам этого противозаконного обыска я был осужден в марте 1981 года к
двум годам лишения свободы за "незаконное хранение наркотиков без цели
сбыта".
За день до обыска на улице была задержана "по подозрению" моя знакомая
(ныне моя жена) Светлана Лепилина. За несколько минут до ее задержания
малоизвестный ей человек, оказавшийся провокатором, вручил ей под видом
лекарства пакет с анашой. Задержание моей знакомой послужило поводом для
обыска в моей (именно в моей, а не ее!) квартире. В феврале 1981 года она
также была осуждена к полутора годам лишения свободы по той же статье...
Вопрос о наркотиках был лишь камуфляжем, прикрытием. В действительности
дело носило политический характер. Его вели и направляли сотрудники КГБ
(фамилии их известны). Они вызывали наших знакомых, склоняли их к даче
ложных, порочащих нас показаний, оказывали давление на следователя, которому
было поручено вести дело, и т. д.; во всех инстанциях г. Ленинграда про меня
и мою жену распространялись клеветнические сведения о том, что мы якобы
"враги", "антисоветчики", хранили "антисоветскую литературу" и т. д. Могло
ли при таких условиях происходить объективное судебное разбирательство?
Сразу же хочу уточнить: никаких оснований для подобных обвинений в наш
адрес у сотрудников ленинградского КГБ не было и не могло быть. Ни я, ни моя
жена никогда не совершали действий, которые бы даже отдаленно носили
политический характер. Мои встречи с иностранными гражданами всегда
стимулировались моими профессиональными интересами (я занимаюсь связями
русской и западноевропейской литератур, перевожу с западных языков,
печатаюсь - через ВААП - на Западе). Смехотворно и упоминание в деле о
"хранении антисоветской литературы". Во время обыска у меня были изъяты и
переданы сотрудниками КГБ на экспертизу в горлит одна фотография и девять
книг. Фотография представляет собой воспроизведение известной картины
советского художника Ильи Глазунова "XX век" - в заключении Облгорлита она
названа "неизвестной картиной вредного содержания". Книга "Шедевры
искусства" (на итальянском языке) была квалифицирована... как
порнографическая. Остальные книги: фотоальбом "Марина Цветаева", "Перед
восходом солнца" Зощенко, роман Замятина "Мы" (на немецком языке), отрывки
из романа Б. Пильняка "Соляной амбар", проспекты двух западногерманских
издательств и т. п. - объявлены "антисоветскими" на том лишь основании, что
изданы за рубежом. Впоследствии эти книги были уничтожены (я сам,
собственными глазами видел акт об их сожжении).
Все это звучит настолько неправдоподобно, что может появиться мысль,
что я, как человек пострадавший, сильно преувеличиваю. Увы! Стремясь сказать
главное, я не имею возможности описать здесь все то, что в действительности
совершалось в отношении нас: избиение в следственном изоляторе,
издевательства над моей женой, камеры с "подсадными" и - как венец всему -
этапирование меня через всю страну в Магаданскую область. Для чего
отправлять осужденного на два года (общий режим!) в Магаданскую область?
С первых же дней, как только я оказался под стражей, я протестовал как
мог против каждой незаконной акции: количество моих жалоб, ходатайств,
написанных за эти годы, давно уже превысило число моих научных и
литературных работ. Куда я только не обращался! Но все мои бумаги
оказываются в конце концов в прокуратуре, откуда я неизменно получаю отписки
в несколько строк: моя вина "полностью доказана". Ни один из моих аргументов
еще ни разу не был рассмотрен по существу. Как же мне добиться правды?
С этим вопросом я обращаюсь в редакцию. У меня создалось впечатление,
что дела, к которым причастны сотрудники КГБ, до сих пор находятся как бы
вне закона..."
Когда читал письмо, а потом слушал рассказ самого К. М. Азадовского,
помню, мелькнуло спасительное: да это же по закону восьмидесятого! Какой
судья сейчас, в 1988 году, отправил бы на Колыму за "пять граммов анаши без
цели сбыта"? И статьи-то такой нет в Уголовном кодексе, есть нарушение, за
которое и наказывают-то не в уголовном, а в административном порядке: в
худшем случае, штрафом. Но потом подумалось о другом: а по закону не
восьмидесятого, допустим, а 49-го или 37-го? Да за одного Замятина на
немецком языке тут же вкатили бы 25 лет с вечным клеймом пуэрториканского
шпиона.
Но нет, ни при чем здесь анаша, ни при чем здесь Замятин! Они и были
связаны между собой только потому, что ранние гости сразу же, с порога
кинулись искать наркотики не в домашней аптечке, не на кухне, не в карманах
пиджаков и пальто, а на книжных полках - не самом, согласитесь, подходящем
месте для хранения подобного товара.
Тогда-то редакция решила командировать в Ленинград нашего консультанта,
бывшего генерал-майора милиции Ивана Матвеевича Минаева, чтобы он там, на
месте, взял из архива уже старое и, наверное, пожелтевшее от времени дело,
изучил его и представил редакции подробную юридическую разработку. Может
быть, не дело, а хотя бы редакционный анализ дела найдут возможность
прочитать вечно занятые работники надзорных инстанций прокуратуры.
На следующий день звонок И. М. Минаева из Ленинграда:
- Дела здесь уже нет!
- Так где же оно?
- На днях затребовано Москвой...
Нигде, ни в одном документе (кроме, естественно, писем самого К. М.
Азадовского) не было зафиксировано, что сотрудники ленинградского КГБ вообще
участвовали в этой истории, но именно их участие заставляло множество людей,
способных изменить его судьбу, испуганно откладывать это дело в сторону.
Ох как зловеще сильна историческая память!.. Какая магия заключена в
аббревиатуре одного из множеств, если разобраться, министерств и ведомств,
которых вон сколько создано в нашей стране! Но ведь должна же когда-нибудь
рассеяться эта магия! Почему не сейчас, когда перестройка ежедневно изменяет
наши представления, которые, казалось бы, навсегда останутся незыблемыми?
Ведь должен же восторжествовать закон, а не шепот, намеки, тихие указания по
телефону?..
Именно на это рассчитывали мы, когда в октябре 1987-го направляли
письмо из редакции заместителю Генерального прокурора СССР О. В. Сороке,
ответственному в высшей надзорной инстанции за правильность судебных
приговоров, с просьбой тщательно разобраться в этом затянувшемся деле.
Шло время. Прокуратура Союза молчала. Справились по телефону, дошло ли
письмо? "Да, дошло..." - "Ну и что?" - "О результатах вам сообщат". Обычный
чиновничий ответ... Неужели снова, как было уже десятки раз, вновь прочитают
предыдущие ответы и, переписав их на новом бланке, кинут в почтовый ящик?
Итак, первая удача. Впервые за все эти годы дело отправилось наконец-то
в Москву, в Прокуратуру СССР, но и наш консультант съездил, как оказалось, в
Ленинград не напрасно.
"Я изучил гражданское дело по иску Азадовского К. М. к Куйбышевскому
районному управлению внутренних дел о взыскании с РУВД стоимости утерянных
следователем вещей, изъятых при обыске. И там обнаружил материалы проверки,
в которых, в частности, сказано: "При проведении обыска у Азадовского 19.
12. 80 г. присутствовали сотрудники У КГБ Архипов, Шлемин и др.", - сообщил
И. М. Минаев.
Вот так дела! Неужели за все эти годы работники различных надзорных
прокурорских инстанций не могли заглянуть в материалы служебных проверок,
чтобы убедиться в том, что утверждение К. М. Азадовского об участии в его
деле сотрудников ленинградского КГБ - не свидетельство воспаленного
воображения обиженного человека, а официально зарегистрированный факт? Но
боюсь, что не из-за незнания документа, который обнаружил И. М. Минаев, шли
к Азадовскому стандартные ответы, что при "обыске присутствовали лишь
работники милиции".
Напротив - знали! И - потому-то врали.
Наш консультант вернулся в Москву, и, с изложением новых фактов, уже
новое письмо ушло из редакции в Ген прокуратуру. Тому же заместителю
генпрока О. Сороке.
И - снова молчание. "Получили наше письмо?" - "Что вы нам все время
звоните?!" - раздраженный ответ в телефонной трубке. День, еще день, неделя,
еще неделя...
Да, Прокуратура Союза молчала, но из Ленинграда, от Константина
Марковича, пошли тревожные вести: его начали неожиданно приглашать в милицию
для разговоров о преступлениях, совершенных в городе. Один, другой,
третий... Пока, наконец, не сказали прямо: "Может быть, вам лучше
эмигрировать?".
Заканчивался 1987 год. Генпрокуратура молчала. Пришел январь 88-го -
молчание. Февраль - молчание. Наши просьбы и напоминания оставались без
ответа. И мы понимали почему...
Решили разыграть шахматную игру. Пришел новый первый заместитель
генпрока - А. Я. Сухарев. В марте мы направили ему письмо уже с жалобой на
молчание заместителя - Сороки, который в течение пяти месяцев так ничего и
не ответил. И вдруг в бюрократической машине наконец-то произошел сбой.
Спустя полтора месяца А. Я. Сухарев сообщил, что (цитирую) "в президиум
Ленинградского городского суда принесен протест, в котором поставлен вопрос
об отмене судебных решений в отношении Азадовского ввиду неполноты судебного
разбирательства и направлении дела на новое судебное разбирательство".
К. М. Азадовский спустя восемь лет после своего ареста и спустя шесть
лет после возвращения с Колымы должен был предстать перед тем же
Куйбышевским районным судом Ленинграда. Подняться на тот же самый этаж
(правда, без конвоя), сесть на скамью подсудимых (неужели все-таки на
скамью?) и слушать обращенные к себе слова: "Подсудимый, встаньте..."
Три часа понадобилось суду в том, 1980-м, чтобы приговорить его к двум
годам Колымы. По тому же самому делу, но спустя восемь лет, суд растянулся
на три месяца.
На первые заседания я приехать не мог. В Ленинград выехал наш
консультант.
Вот что он сообщил:
"Процесс начался 19. 07. 88 г. с того, что К. М. Азадовский попросил
вызвать в качестве свидетелей сотрудников ленинградского КГБ Архипова и
Шлемина. Прокурор Якубович возразил, мотивируя это тем, что к
"предъявленному Азадовскому обвинению они отношения не имеют". Обращают на
себя внимание ответы сотрудника милиции Арцебушева, старшего при
производстве обыска у Азадовского в 1980 году. Он сказал, что задание
провести обыск он получил примерно в 22 часа 18 декабря 1980 года, а за
санкцией на обыск приехал к прокурору примерно в час ночи. В чем была
причина такой спешки, он объяснить не мог... На обыск, по его словам,
приехали четверо: он, сотрудник милиции Хлюпин и еще два сотрудника, которых
он не знал (как объяснил суду, думал, что это его коллеги из другого отдела
милиции, и суд не задал никаких вопросов в связи со столь смехотворными
заявлениями). По словам Арцебушева, как только он увидел Азадовского, то тут
же понял, что он - "не наркоман... и что наркотики ему подложили". На вопрос
суда - кто, он ответил: "Враги".
Второй сотрудник милиции, Хлюпин, тоже сказал, что он уверен -
Азадовский не наркоман.
В беседе со мной адвокат Смирнова, которая изучала дело не только
Азадовского, но и его жены Светланы Лепилиной, сказала, что очень странное
впечатление производит само задержание Лепилиной. Два члена
комсомольско-оперативного отряда прямо заявили, что они были заранее
сориентированы на задержание Лепилиной. По делу ничего не сделано для того,
чтобы обнаружить иностранца по имени Хасан (он за несколько минут до ареста
передал Лепилиной пакет), хотя сделать это было бы довольно легко. Также
адвоката насторожил тот факт, что 5 граммов анаши, которые обнаружили и у
Азадовского, и у Лепилиной, были завернуты в одинаковую фольгу..."
Вот таким было сообщение нашего консультанта, сделанного в начале
судебного разбирательства. На очередное заседание, которое и должно было
быть решающим, я уже приехал сам...
Коротко о том, что сам увидел и услышал в течение двух заключительных
дней суда.
За время двухмесячного перерыва К. М. Азадовский все-таки добился,
чтобы в суд, в качестве свидетелей, вызвали работников ленинградского КГБ
Архипова и Шлемина, один из которых при обыске представился тогда, в декабре
1980-го, сотрудником милиции Быстровым.
Но на суд они не явились.
Судья Н. А. Цветков зачитал два документа, присланных в суд.
Заместитель начальника управления кадров ГУВД Лебедев сообщил, что,
"поданным управления кадров ГУВД, Быстров Виктор Иванович на 19 декабря 1980
года не служил и в настоящее время не служит". То есть удостоверение было
фальшивым.
А из КГБ пришло письмо, что "в настоящее время тт. Архипов В. И. и
Шлемин В. В. находятся в очередных отпусках вне пределов Ленинграда, в связи
с чем их явку в суд в качестве свидетелей не представляется возможным
обеспечить".
Из других запомнившихся событий - допрос некоего Константинова, который
тогда, в декабре 1980-го, был понятым при обыске. Привожу стенограмму:
Вопрос к Константинову. Как вы оказались понятым?
Ответ. При выходе из метро "Площадь Восстания" ко мне подошел работник
милиции и попросил помочь.
Вопрос. Где вы живете?
Ответ. На Васильевском острове.
Вопрос. Как вы оказались в такой ранний час на площади Восстания, то
есть в другой части города?
Ответ. (Пауза). С целью пройтись...
Вопрос. Какой общественной работой вы занимались в 1980 году?
Ответ. Я был руководителем комсомольского отряда у себя на предприятии.
Вопрос. Вы продолжаете утверждать, что оказались понятым при обыске
случайно?
Ответ. (Пауза). Да...
Вопрос к сотруднику милиции Арцебушеву Случайно ли вы подошли к
Константинову?
Ответ. Еще вечером было договорено, что ребята из комсомольского
оперативного отряда поедут с нами в качестве понятых на обыск. Мы
договорились встретиться возле станции метро "Площадь Восстания".
Вопрос к Константинову. Когда вы пришли домой к Азадовскому, вас не
удивило, почему у него собираются делать обыск?
Ответ. Я обратил внимание, что у него в доме очень много книг на
иностранных языках.
Ну ладно, хватит...
Не в качестве еще одного доказательства фальсификации дела против К. М.
Азадовского я привел эту стенограмму. "Понятой" Константинов
свидетельствовал лжегражданство - чувство, приобретенное советским человеком
в самые печальные периоды отечественной истории, когда исполнение самого
бессовестного приказа оправдывалось "государственной необходимостью", когда
предательство отца, брата, друга, товарища по работе объявлялось гражданской
доблестью.
И Константинов - человек, моложе того страшного времени на целое
поколение, не заставший ни ночного ожидания звонка в дверь (к тебе? не к
тебе?), ни грозящих гибелью нечаянно сказанных слов ("Сказать или не
сказать, что я не верю, что он враг народа?"), - он все-таки сын того
времени. И потому не так уж далек был образец 37-го от образца 80-го, да и
сейчас, спустя уже восемь лет, когда он в зале суда говорил заведомую ложь,
несмотря на всю смелость, которую прибавили всем эти прожитые годы, -
Константинов все в том же, том же плену... И потому, когда я слышу: "Опять
Сталин! Ну сколько можно!" - я знаю, что отвечать: да, опять! Пока не будет
выжжен в себе, в детях тот страх, превращающий человека, личность в
обыкновенный винтик государственной машины.
Ну, что еще о суде?..
Поднялся государственный обвинитель А. Е. Якубович и, не глядя ни на
судью, ни в зал, ни на обвиняемого (нет, не на скамье подсудимых сидел К. М.
Азадовский - рядом, на стуле), заявил ходатайство: отправить дело на
доследование, чтобы... чтобы следственным путем установить, мог ли подложить
наркотики Азадовскому кто-нибудь из знакомых, посещавших его дом в конце
80-го.
Так не у знакомых надо спрашивать, а у тех, кому они, подложив, донесли
об этом! Это же должно быть зафиксировано в архивах? - повис в воздухе
недоуменный вопрос адвоката Н. Б. Смирновой.
И суд удалился на совещание...
... И вот тянутся, тянутся томительные часы ожидания. Давно опустело
здание суда, заперты двери, уборщица прошла с пустым ведром (какая-то
примета, кажется, плохая?), и только мы заполняем коридор, лестницы,
застывший в ожидании зал суда. И - телефонные звонки из-за дверей
совещательной комнаты.
Привык ли я к таким ожиданиям? Привык, привык... И - понимаю, и готов
понимать. И - не готов.
И, наконец, по лестнице, по коридору: "Идут, идут..."
Суд идет...
По коридору, не глядя по сторонам, идет, переваливаясь с боку на бок,
прокурор Якубович.
Едва он занимает свое место за столом - мгновенно распахивается дверь
совещательной комнаты... Но не успевает еще секретарь суда воскликнуть:
"Встать! Суд идет!" - в зал суда даже не входит, а впархивает молодой
человек, садится почему-то рядом с обвинителем на соседний стул и с каким-то
насмешливым любопытством начинает рассматривать нас, сидящих в зале.
Чтение определения суда занимает минуты две, не больше:
"Без проверки возможности появления наркотических веществ в квартире
Азадовского с помощью других лиц нельзя сделать вывод о виновности или
невиновности Азадовского по предъявленным ему обвинениям..."
Дело направляется на доследование, чтобы потом (тихо, без шума, в тиши
кабинетов) закрыть его.
В этом никто из присутствующих и не сомневался.
Гул в зале...
Судья быстро исчезает в совещательной комнате...
Я уже собираюсь уходить, как дорогу мне загораживает молодой человек,
тот самый:
- Ну, как вам работается?
Я, помню, удивленно посмотрел на него. Он:
- Пойдемте, попьем чайку... Поговорим... Я всегда вас читаю с бо-ольшим
интересом...
Отвечаю, что очень занят.
Кем был этот незнакомец, впорхнувший в зал в последние минуты судебного
заседания? О чем он хотел спросить меня? Или - от чего предостеречь? Или -
намекнуть?
Могу лишь предположить.
О чем я тогда подумал? Да вот о чем. Что за срок - восемь лет! Еще в
полном расцвете сил и здоровья находятся те, кто начал фабриковать дело
Азадовского, да и таблички на многих кабинетах - те же самые. А те, кто даже
ушел на пенсию, тоже вряд ли сменили свой привычный образ жизни...
Ну, а что было потом, после судебного заседания?
Помню, поздно вечером после суда я сидел дома у Константина и Светланы,
дожидаясь, когда наступит мой час отправляться в аэропорт. Светлана плакала.
Я, как мог, утешал ее...
Потом улетел в Москву
Что потом, после суда?
Что, что...
Десятки писем и телеграмм, возмущенных итогом этого процесса (среди них
- и академика Д. С. Лихачева). Сам Константин Азадовский в письме к
председателю КГБ Крючкову написал:
"Несмотря на всю очевидность добытых судом доказательств, суд трусливо
уклонился от принятия решения. Вместо того чтобы оправдать меня, поручил
отправить дело на доследование и обязать следственные органы выявить лиц,
которые, якобы относясь ко мне враждебно, могли подложить мне наркотики. Для
какой же цели предпринимается теперь, спустя восемь лет, попытка найти
"предполагаемых преступников"? Для того, чтобы вывести из дела реальных
виновников, ваших подчиненных, которые незаконно явились ко мне на обыск..."
Что еще потом?
Ни один из знакомых К. М. Азадовского, как и предполагалось, никакой
повестки ни от какого следователя так и не получил, и в конце 1988 года его
уголовное дело было прекращено "за недоказанностью преступления".
Но из КГБ К. М. Азадовскому ответ все-таки пришел. Некий сотрудник КГБ
В. П. Попов (так и было подписано: "сотрудник") написал: "... установлен
факт неправомерного участия двух сотрудников УКГБ СССР по Ленинградской
области в проведении милицией обыска у Вас в квартире. В связи с этим по
изложенным Вами в жалобах фактам проводится служебное расследование..."
Но что, что все-таки произошло на самом деле?
Ка...
