Юрий Щекочихин. Рабы ГБ

сторінка №11

ждый участник этой истории действовал будто актер, которому дали роль
из одного спектакля, а вышел на сцену - и сюжет другой, и костюмы не те, и
время какое-то иное. Это, на самом деле, как в неправильной пьесе: один
актер спрашивает, как пройти на электричку, а другой отвечает: "Дворецкий
свечи зажег, не волнуйтесь..."
Да, да... Так и было.
Помню, как, заканчивая тогда статью, я написал:
"И это все было не в 1937 году - в восьмидесятые. На памяти поколений,
которые сегодня дышат, дышат и все еще не могут надышаться воздухом
перестройки".
"Воздух перестройки..." Да...
Эта статья была опубликована, повторяю, в августе 1989 года. В среду,
9-го... Накануне, в воскресенье, ко мне приехала из Ленинграда съемочная
группа телепрограммы (тогда очень популярной) "Пятое колесо". Я давал
интервью с уже сверстанной газетной полосой и, рассказывая историю
Константина Азадовского, несколько раз повторил: "Если эта статья не выйдет,
то кто в этом виноват - известно: КГБ СССР".
И казался себе ужасно смелым. Да...
Но шел-то 1989 год.
Именно в этом году была отменена цензура, а еще за год до этого,
рассказывая злоключения одесского капитана Малышева, отсидевшего в камере
КГБ, саму аббревиатуру этого слова нельзя было употреблять в отрицательном
смысле ("Его пригласил уполномоченный" - было написано у меня. Чего
уполномоченный? Милиции? Пожарной охраны? Господа Бога? "Но, - предупредил
меня уже либеральный тогда цензор, - вставишь слово "КГБ", придется, как
написано в наших инструкциях, получать в КГБ визу, и плакала твоя статья").
Теперь о том, что тогда не вошло в статью.
Дело-то в том, что статья эта должна была выйти не в августе 1989-го, а
в сентябре 1988-го.
Уже висела сверстанная полоса на стенах редакционного начальства, уже я
позвонил в Ленинград Косте и Светлане:
"Все, наконец-то!", уже я представлял, какая реакция будет на следующий
после выхода газеты со статьей день.
И вдруг вечером, буквально за два дня до выхода номера в печать, статья
исчезает из планов газеты и оказывается на столе у председателя КГБ В. А.
Крючкова.
- Зачем? Что вы наделали? - помню, чуть не плача спрашиваю у тогдашнего
главного редактора Ю. П. Воронова.
- Ну, они проверят, разберутся, - смущенно отвечал главный, человек с
порядочной биографией, но давно уже сломленный жизнью.
- Да что уж тут разбираться? Газета уже полтора года разбирается!
Прокуратура разбиралась! Суд уже был!
- Да что вы так волнуетесь! Ведь Крючков - не Чебриков. Крючков - из
разведки. Да, из разведки, из разведки... - И главный почему-то открыл
лежавший на столе правительственный справочник и стал настойчиво тыкать
пальцем в столбик "В. А. Крючков", под которым была изложена биография этого
нашего Зорге.
Потом, помню, я долго не мог идти из редакции, сидел, смотрел в зимнее
ночное окно и никак не мог решиться набрать ленинградский номер...
Ох, как тяжело было в тот момент! Казалось бы, давно нужно было к
такому привыкнуть: сколько раз в жизни моих друзей и в собственной жизни
случалось подобное... То цензура, то перепуганный редактор, то вообще
какие-то неведомые силы, но каждое новое происшествие ломало тебя, как будто
все это случилось с тобой впервые.
Каким был для меня тот вечер? Забыл, не помню... Скорее всего, купил
бутылку водки, пошел к кому-нибудь из друзей... Помню только одно: в тот
вечер я так и не решился позвонить в Ленинград. Позвонил только в
понедельник, когда уже твердо решил сам для себя: нет, этот номер так не
пройдет, пусть зубами, но обязательно вырву статью из пасти Крючкова.
Чем было славно наше редакционное начальство, так это тем, что
оставляло журналиста один на один с властью, государством, целой вселенной.
Но что я мог тогда сделать?
И потянулись дни, недели, месяцы.
Время от времени я заглядывал в наши командирские кабинеты. Начальники
пожимали плечами: "Ну, сам знаешь, где статья..." А один наш тогдашний
заместитель главного, человек достаточно циничный, чтобы всерьез
воспринимать судьбы всяких там газетных героев, откровенно сказал: "Да это
же никогда не будет напечатано, ты уж мне поверь. Я никогда не ошибаюсь".
Крючков молчал, а мои начальники без его позволения не хотели и слышать
о том, чтобы рискнуть опубликовать статью даже при уже ликвидированной
цензуре.
Наверное, в мае или в начале июня меня вызвал тогдашний первый
заместитель главного редактора Ю. Изюмов и протянул мне текст.
- Что это? - спросил я его.
- Звонили из КГБ. Передали свои замечания. Я их записал. Чудом этот
лист бумаги, написанный рукой Изюмова, сохранился в моем архиве:
"1. Некая предвзятость в подходе к мат-лу. Автор настраивает читателя
на восприятие дела Азадовского как политического, якобы инспирированного
КГБ. Пытается провести параллель с массовыми процессами 1937 г. Оснований
для этого нет (там - внесудебное, пытки и т. д.). Здесь - нарушение УПК,
работники КГБ не внесены в протокол, за это наказаны (об этом не сказано).
2. Недостаточная объективность в изложении. Следствием и на суде вопрос
о полит. нарушениях не поднимался, только о наркотиках. Не ставится автором
под сомнение версия Азадовского о причастности сотрудников КГБ к обнаружению
наркотиков, а прокуратура это не подтвердила.
3. Автор сообщает о письме прокурора Л-да Азадовскому, но не говорит об
отказе в возбуждении уг. дела в отношении раб-ков МВД и КГБ за отсутствием
состава преступления (т. е. подлог с наркотиками судом не признан, как же
можно им оперировать)."
Помню, меня тогда удивило, что КГБ хотя бы признал нарушение УПК.
Все же остальное в этой "телефонограмме" было ложью. И тогда я сделал
то, что никогда не делал до этого: при всей моей ненависти к писанию писем -
написал письмо Крючкову, а копию - Горбачеву.
Письмо получилось длинным - пять с половиной страниц. Заканчивал я его
так:
"Не хочу больше вдаваться в подробности этого дела. Другое меня
беспокоит, честно, возмущает. Ваши сотрудники могли бы дать ответ газете
после ее выступления (за, против - неважно). Могли бы опровергнуть меня.
Могли бы подать в суд на автора, обвинив его в клевете. Ведь так делается в
правовом государстве, создать которое мы так стремимся! Нет - все тем же
старым, проверенным способом: запретом, телефонным звонком, шепотом!
Пользуясь сложившимися привилегиями КГБ СССР.
Лично мне это напоминает действия небезызвестного Чурбанова, который,
используя родственные связи, добился того, что газетам указаниями Главлита
было запрещено критиковать МВД СССР.
Не знаю, дойдет ли до Вас мое письмо, не утонет ли в канцелярии. Но в
любом случае история с запретом статьи "Ленинградское дело 1980 года" для
меня сегодня - удар по гласности, которую партия провозгласила основой
перестройки. Потому-то копию письма к Вам я направил М. С. Горбачеву.
Сообщаю также, что об истории запрещенной статьи я сообщил (кому устно, кому
письменно) некоторым писателям - народным депутатам".
Число, подпись...
В этом письме - вижу я сегодня - отразились наши настроения той поры,
счастливого времени надежд, когда можно было еще с гордостью за собственную
страну произносить слово "перестройка" и дарить своим западным друзьям майки
с надписями на них "Гласность", "Горбачев". Да и не только западным...
Оказавшись в Болгарии за несколько месяцев до крушения Живкова, помню,
как мой друг замечательный болгарский поэт Румен Леонидов специально нацепил
подаренную нами майку с "Горбачевым", и как только он появился на сцене, в
зале тут же вспыхнули аплодисменты... И как я сам, выступая в Пловдиве,
запнулся перед тем как ответить на вопрос из зала: "Почему вы нам не
помогаете? Когда же, наконец, Горбачев снимет Живкова?!" Я промямлил в ответ
какие-то необязательные слова, испугавшись обвинений во вмешательстве во
внутренние дела чужого государства (и почувствовал, как были разочарованы
люди моим ответом), но, может быть, ни до, ни после я не чувствовал такой
гордости - пусть наивной, детской! - но гордости за собственную страну.
Помню, как тогда же вечером, при возвращении из Пловдива в Софию, нас
остановили для проверки документов, и потом какая-то машина всю дорогу
тащилась за нами, а утром, завтракая в доме еще одного нашего друга, тоже
поэта, Георгия Борисова, мы увидели человека с кинокамерой в окне дома
напротив.
Да, все это было, было... Не только разочарования выпали на наш век.
И потому, хотя в письме на самый верх шла речь о судьбе конкретного
человека и конкретной статьи, но за одной историей стояли тысячи, миллионы
других и было то, на что мы тогда надеялись: не может одна организация
десятилетиями ломать и гнуть миллионы судеб, не может быть такой официальной
государственной политики, при которой человек песчинка, никто, ничто, не
должна же страна так ненавидеть своих граждан!
Да, ну а дальше, дальше что... Писал еще кому-то письма, ждал ответов,
иногда звонил Косте и Светлане, не зная, чем их утешить...
И вдруг - вечер, звонок домой, Галина Старовойтова (а к ней я тоже
обращался с письмом): "Мы прижали Крючкова к стенке! Он сказал, что
публиковать статью - дело редакции, а не КГБ".
Прошел год со времени как заварилась вся эта каша. Да, это то, о чем я
тогда не мог написать. Но в 1989-м я и не мог предположить, что спустя пять
(пять!) лет у меня окажутся документы, которые наконец-то поставят точку в
этой истории.
Это уже был октябрь 1994 года, когда я увидел документы из секретных
архивов КГБ.
"Секретно.
Экз. 1.
Тов. Чебрикову В. М.
Дано согласие - Иванков.
Доложено 28. 09. 88 г.
"По результатам проверки жалобы Азадовского К. М." - так значится на
первой странице подробной докладной своему шефу от московской комиссии,
выезжавшей тогда по всем нашим жалобам в Ленинград.
После биографических данных К. Азадовского, весьма, думаю, неожиданных
для него самого: оказывается, КГБ пытался сделать из него агента еще в
1967-м, когда ему было 19 лет, но тот отказался (тоже еще пример, как дорого
потом обошелся человеку этот отказ: "В 1969 году он был профилактирован
через общественность и исключен из аспирантуры". Ох уж это их
"профилактирование"! Сколько же людей попало под эти колеса!).
Итак, сначала - биография. А потом, уже все ближе, ближе ко дню его
неожиданного ареста.
"В сентябре 1978 года в отношении Азадовского было заведено дело ДОР
"Азеф" с окраской "антисоветская агитация и пропаганда с высказываниями
ревизионистского характера".
"Азеф" - это, естественно, сам К. Азадовский, слово "ДОР" - это "дело
оперативной разработки", которое, по словам бывшего генерала КГБ Олега
Калугина, - последний звонок перед арестом (первым является другое слово -
"ДОП", "дело оперативного предупреждения").
"В материале этого дела, - читал я дальше, - имеются данные о том, что
Азадовский являлся автором ряда идеологически ущербных литературных
материалов, распространял в своем окружении устные измышления, порочащие
основателей и руководителей Советского государства, поддерживал связи с
иностранцами, в беседах с ними компрометировал проводимые Советским
правительством внутриполитические мероприятия..."
Казалось бы - все! Если из "ближайшего окружения", то есть внедренной к
нему агентуры, шла подобная информация, то, казалось бы, чего же больше?
Плакала по нему знаменитая тогда политическая статья. Но оказалось - нет,
мало. Читаю дальше:
"В процессе работы по ДОР легализованных (!?) материалов о проведении
Азадовским враждебной и иной противоправной деятельности получить не
представилось возможным. Руководством 5-й службы УКГБ в октябре 1980 г. было
принято решение о реализации этого дела путем привлечения объекта к
уголовной ответственности за совершение общеуголовного преступления. Тогда
же УКГБ проинформировало Куйбышевский РУВД г. Ленинграда о том, что
Азадовский и Лепилина занимаются приобретением, хранением и употреблением
наркотических веществ, хотя данных об этом в материалах ДОР не имелось".
Вот когда и началась операция, которая обстоятельно и цинично
описывалась в этой справке:
"Как выяснилось в ходе настоящей проверки, привлечению Азадовского и
Лепилиной предшествовали провокационные действия агента-иностранца "Берита"
из 5-й службы, который в ноябре-декабре 1980 года был подставлен Лепилиной".
Могла ли предполагать Светлана, человек наивный, как и многие, многие
люди, что все: и приглашение на встречу с "испанским студентом" в кафе
неподалеку от дома, где жил Константин, и джинсы, которые он ей подарил, и
"горная трава", которую он ей дал под видом лекарства от головной боли, да и
сам этот "испанский студент" - все, все было частью спланированной операции
КГБ, целью которой становилось создать повод для того, чтобы провести обыск
в квартире Константина Азадовского.
И сами участники этой провокации, офицеры 5-го, идеологического отдела
КГБ тоже обстоятельно и с такой же долей цинизма описывают свою деятельность
московскому начальству:
"В середине октября 1980 года по указанию руководства отделения и
отдела мне бывшим заместителем начальника отделения тов. Безверхим Ю. А.
было передано в производство дело оперативной проверки на "Азефа",
заведенное в октябре-ноябре 1978 года... Мною был подготовлен план
агентурно-следственных мероприятий по ДОР.
В работе по делу "Азефа" были привлечены другие сотрудники отделения,
каждому из которых было поручено определенное направление в работе по
объекту и его связям. Мною в работе по делу на "Азефа" использовались агенты
"Юнга" и "Рахманинов", которые практически близких контактов не имели, а
поддерживали дружеские связи с его сожительницей Лепилиной.
План агентурно-оперативных мероприятий по делу с целью выяснения
характера контактов "Азефа" с иностранцами допускал подставу объекту через
Лепилину агента-иностранца, находившегося на связи у тов. Ятколенко И. В.
Организация работы с агентом-иностранцем, была поручена сотруднику отделения
тов. Федоровичу А. М. При организации подставы на меня была возложена
обязанность вывода Лепилиной через агента "Юнгу" в ресторане гостиницы
"Ленинград", что было мною выполнено. С агентом-иностранцем "Беритом" я не
встречался...
Начальник 7-го направления 5-й службы УКГБ ЛО майор Кузнецов".
И еще одно объяснение:
"Осенью 1980 года руководством 1-го отдела 5-й службы УКГБ ЛО было
принято решение использовать агента-иностранца "Берита" из числа обучавшихся
в Ленинграде граждан Колумбии в разработке объекта ДОР "Азефа"...
В соответствии с отработанной ему линией поведения агент-иностранец
выступал перед Лепилиной в роли гражданина Испании...
Насколько мне известно, в декабре 1980 г. руководством отдела 5-й
службы УКГБ ЛО была разработана агентурно-оперативная комбинация,
направленная на возможное задержание Лепилиной с поличным. Накануне "Берит"
условился о встрече с ней в кафе на улице Восстания... Учитывая, что сам
"Берит" ранее употреблял наркотики и имел дома небольшой запас анаши, ему
тов. Федоровичем было разрешено принести наркотики на встречу с Лепилиной.
Кроме того, тов. Федорович передал "Бериту" импортные джинсы, которые
тот также должен был передать Лепилиной.
18 декабря 1980 г. "Берит" встретился с Лепилиной в кафе на ул.
Восстания, где передал ей для реализации джинсы и пакет с наркотиками...
Контроль за ее действиями осуществлялся службой НН (наружного наблюдения).
Сам я в момент мероприятия находился в помещении кафе на ул. Восстания на
случай непредвиденной ситуации.
Офицер действующего резерва КГБ СССР подполковник Ятколенко И. В."
И еще одно:
"По указанию Николаева Ю. А. и тов. Алейникова В. П. я был подключен к
оперативной группе милиции с целью проведения обыска на квартире Азадовского
К. М. под прикрытием удостоверения работника милиции Быстрова Виктора
Ивановича".
Ст. оперуполномоченный 1-го направления 5-й службы УКГБ ЛО майор
Архипов".
Это - непосредственные участники. А это о том, что самими участниками
не сказано. Сказано же участниками московской комиссии КГБ, делавшими эту
строго секретную записку для Чебрикова:
"Из имеющейся в материалах ДОР сводки мероприятия "С" видно, что
накануне обыска Азадовского (после задержания Лепилиной) его квартиру
посетил агент 5-й службы УКГБ "Рахманинов". Однако никаких документальных
данных о целях и результатах посещения им Азадовского в ДОР не имеется.
Сотрудник Кузнецов А. В., у которого источник находился на связи, в беседе
пояснил, что "Рахманинов" направлялся домой к Азадовскому по его заданию с
целью выяснения обстановки в квартире, хотя это не вызывалось оперативной
необходимостью, так как в августе 1980 г. в его жилище проводилось
мероприятие "Д"...
Мероприятие "С" - прослушивание телефонов. Мероприятие "Д" - негласный
обыск.
Агент "Юнга" - свела с липовым испанцем "Беритом". Агент "Берит" всучил
под видом лекарства пять граммов анаши. Агент "Рахманинов" - скорее всего,
тот самый человек, который и подложил злополучные пять граммов анаши на
книжную полку.
Тогда, в 1980-м, их шефы из КГБ получили награды и благодарности за
успешную операцию.
А Константин Азадовский и Светлана Лепилина - тюрьмы и лагеря.
Пятнадцать лет все мы пытались установить правду.
Установили... хотел сказать слишком поздно. Потом подумал, нет, для
правды нет слова "поздно".
Тогда в 1994-м, когда все эти документы были обнаружены, Светлана
наконец-то была полностью реабилитирована. Все действующие участники этой
истории, даже покинув официальные должности в КГБ, чувствуют себя
превосходно. Агенты, как я знаю, тоже. Единственно, след колумбийца "Берита"
потерялся где-то на Кубе...
Вот такая история, 80-е, 90-е...
Но хотя она опять о том же, в чем мне хочется разобраться на протяжении
всей этой книжки, - для меня она о другом.
Нет, не только о том, как машина власти накатывается на человека: его
жизнь, судьбу, любовь человеческую; и не о методике провокаций и роли в них
агентов, сексотов и стукачей.
Нет, не только о том! Она еще и о мужестве сопротивления истинного
интеллигента.
Повторяю, не был Константин Азадовский ни диссидентом, ни
правозащитником, ни отказником.
Он просто боролся за честь и достоинство. И свое, и любимого им
человека. Можно согнуть интеллигенцию (сколько сгибали!) - сломать
невозможно.
И нечего говорить, что все это прошло, кончилось, погибло в нашем
очередном переходном мире, где так быстро сменились все ценности. Не надо!
Все есть, все осталось в крови, все в окружающем воздухе!
И эта история, решил я, - еще одно тому свидетельство.
Но потом подумал-подумал и решил: да нет! Скорее, о другом эта история.
О любви.
Да, о любви.
Жили-были ОН и ОНА. Для того, чтобы арестовать ЕГО - нужно было
арестовать ЕЕ.
На следствии ОНА оговорила себя, что ЕЕ пакет с пятью граммами анаши
был найден на ЕГО книжной полке, думая, бедная, что этим ОНА спасет ЕГО, не
подозревая тогда, что ИМ-то был нужен именно ОН...
"Мой бесконечно родной, мой добрый и несчастный. Я ежедневно и ежечасно
думаю о тебе. Сколько бы лет мы ни получили, где бы мы ни были, я всегда с
тобой. Если освобожусь, сразу же найду тебя. Держись, роднуля".
Эту записку Константин написал Светлане из камеры в камеру. Записку
перехватили в ленинградских "Крестах".
Вот вроде и все, о чем я хотел рассказать...
Все, да не все.
Не забуду, до сих пор не могу забыть еще одного человека, в этой
истории не последнего: Ивана Матвеевича Минаева.
В первой моей статье о "Ленинградском деле" его фамилия упомянута
мельком:
"Тогда-то редакция решила командировать в Ленинград нашего
консультанта, бывшего генерал-майора милиции Ивана Матвеевича Минаева..."
Да, упомянул мельком, но след в моей жизни этот человек оставил очень
большой.
Иван Матвеевич появился в газете случайно.
В то время в редакции "Литературной газеты" существовала практика,
очень, как мне кажется, правильная и полезная: перед тем, как спецкор
начинал расследование, историей занимался "разработчик". Эти люди
скрупулезно копались в документах, подсказывали, где дело шито белыми
нитками, узнавали, кто и как мог давить на следствие, какие вожди и
начальники были заинтересованы в том, чтобы других вождей и начальников
выводили из игры. Ох, как помогали нам эти "разработчики", чаще всего
ушедшие в отставку прокуроры, большинство, кстати, почему-то военные! Для
них работа в редакции становилась продолжением той их профессиональной
жизни, по которой они, выйдя на пенсию или в отставку, страшно скучали.
Вот так однажды в редакции появился Иван Матвеевич Минаев. Уже сейчас
не помню, кто мне позвонил по его поводу, по-моему, кто-то из МУРа, но он
мне сразу понравился, как только перешагнул редакционный порог.
Занимал он до этого довольно большой пост - был заместителем начальника
московской милиции, курировавшим два важных и горячих направления -
следствие и ОБХСС.
Он ушел в отставку со строгим партийным выговором, который всадили ему
на бюро гришинского горкома партии, и с замечательной репутацией человека
честного и справедливого.
Как-то раз, уже много позже первого знакомства, я спросил его, за что
же обрушилась на него московская партийная верхушка? Он долго не хотел
рассказывать, как человек, привыкший к дисциплине и по складу характера
больше напоминавший толстовского капитана Тушина, чем толстокожих его коллег
- милицейских генералов. Но однажды сказал, выматерившись: "Пошли они... Это
они, они спросили меня на бюро, почему я не занимался Соколовым..."
Соколов был человеком в Москве известным: директором знаменитого
Елисеевского магазина. Соколов был человеком сильным: в его подвальной
комнате всегда был накрыт стол для Чурбанова - зятя Брежнева и первого
заместителя министра МВД, и для всякого начальственного люда. Не только
рядовому милиционеру - от лейтенантов до полковников, но и даже генералу
Ивану Матвеевичу Минаеву был заказан вход для проверки "Елисеевского". И
вдруг что-то сломалось в этой отлаженной машине: Соколова арестовывает КГБ.
У городского начальства началась паника, и, чтобы как-то обезопасить себя,
они в качестве жертвы избрали И. М. Минаева.
Он рассказывал мне, что больше всего возмущалась на бюро секретарь
горкома партии Дементьева, которая как раз и курировала и торговлю, и
милицию. И то, что именно она, сама же запрещавшая милиции заниматься
Соколовым, больше всех нападала на Минаева, особенно возмущало Ивана
Матвеевича. После этого бюро он и кинул на стол начальству заявление об
отставке, и даже потом, спустя несколько лет, когда Гришин вместе со своими
приспешниками ушел, он, несмотря на просьбы нового министра МВД, в милицию
так и не вернулся.
Помню, как где-то месяц просидев над письмами, которые к нам приходили
(а почта эта была страшная - сплошь о нарушениях прав человека), он сказал
печально: "Неужели и я поступал точно так же?"
Не от него - от других людей (он был человеком исключительно скромным)
я все больше и больше узнавал об этом странном генерале. Помню одну историю.
Ему было поручено разогнать делегацию крымских татар, которые пришли в
приемную Верховного Совета СССР. Как человек дисциплинированный, он туда
приехал, но как человек совестливый - выполнять приказ отказался.
И вот именно Иван Матвеевич больше всех переживал за исход дела
Константина Азадовского: он-то как никто знал, на что способны "соседи" (как
называют в милиции людей из КГБ).
А потом он заболел, тяжело заболел. И я помню его еле слышный,
запинающийся голос по телефону накануне того дня, когда материал должен был
выйти в первый раз, до снятия статьи главным редактором: "Печатаешь?" -
"Да-да, в среду", - радостно ответил я, еще не подозревая, сколько
приключений еще будет с этой статьей. - "Это хорошо...", - выдохнул он, и
это были последние слова, которые я от него услышал: ночью он умер.
Государство может распоряжаться судьбой человека - многие истории,
которые я привел, тому свидетельство. Но и сам человек, несмотря на усилия
государственной машины смять человека, раздавить его, уничтожить в нем
человеческое, может найти в себе силы для сопротивления этим ударам.

Часть третья

ТОТ, КОТОРЫЙ НЕ СТРЕЛЯЛ


Предмет моего исследования - это прежде всего предательство,
возведенное государством в правило, а иногда - и в доблесть.
Но чем дальше я размышляю, почему же так, отчего, за что нам такое? -
тем больше убеждаюсь: да нет, не все так просто!
Не каждого согнешь, не каждого испугаешь, не каждого задавишь
навязанным сверху неправедным приказом, законом и правилом.
Да, много было тех, кто предавал, доносил, не смог отказать ИМ. Но в
этой книге я, разбивая, может быть, логику повествования, не могу не
сказать, умолчать о тех, кто оказался силен духом, кто восстал против правил
Системы, кого ОНИ не сломили.
Вот почему мне так дороги судьбы трех человек, с которыми свела меня
журналистская работа.

ПОРТРЕТЫ НА ФОНЕ ПЕЙЗАЖА: ГЕНЕРАЛ МАТВЕЙ ШАПОШНИКОВ


В середине декабря 1988 года он получил письмо, которого ожидал более
двадцати лет:
"Матвей Кузьмич!
Ваше обращение о принятии мер к Вашей реабилитации Главной военной
прокуратурой рассмотрено и разрешено положительно. Постановление начальника
следственного отдела УКГБ СССР по Ростовской области от 6 декабря! 967 года
о прекращении против Вас уголовного дела по нереабилитирующим основаниям
отменено, и производство по Вашему делу прекращено за отсутствием в Вашем
деле состава преступления... Работниками отдела УКГБ СССР по Ростовской
области при расследовании по Вашему делу нарушений законности не допущено,
все процессуальные действия проведены в соответствии с требованиями УПК.
Совершенные Вами деяния в 60-х годах служили достаточным основанием для
обвинения Вас в антисоветской пропаганде. Лишь в условиях перестройки,
демократизации всех сторон жизни советского общества стало возможным
признать Вас невиновным.
1-й заместитель Главного военного прокурора Л. М. Заика".
Спустя неделю Матвей Кузьмич Шапошников направил письмо Главному
военному прокурору Б. С. Попову:
"...Искренне благодарю Ваш аппарат за внимательное отношение и за
определенную объективность, проявленные при рассмотрении моего материала,
который был передан Вам из - Верховного суда СССР. Вместе с тем и в силу
необходимости вынужден обратиться к Вам с просьбой разъяснить мне некоторые
положения. Так, в указанном документе говорится:
"совершенные Вами деяния..." Должен Вам сказать, что этот "литературный
прием" настораживает, и вот почему.
Дело в том, что эта фраза как бы опровергает все, о чем говорится
вначале, где указывается отсутствие в моих действиях состава преступления. И
еще: когда я внимательно, очень внимательно вчитывался в те две строчки, где
речь идет о моих "деяниях" в шестидесятых годах, то у меня невольно
возникала и такая мысль, что автор - или авторы - указанных документов
пытаются в силу каких-то причин взять под защиту тогдашних, шестидесятых
годов личностей, по вине которых была совершена в Новороссийске кровавая
акция..."
В очередном ответе из Главной военной прокуратуры, полученном Матвеем
Кузьмичом в январе 1989 года, уже не говорилось ни о "перестройке и
демократизации", ни о "деяниях", когда-то им совершенных. Его лишь лаконично
информировали, что он "полностью реабилитирован" и имеет право ставить перед
соответствующими органами вопрос о восстановлении всех своих прав.
Что это за переписка? Что за обвинения были предъявлены человеку в
шестидесятых и отменены в конце восьмидесятых? На какую, наконец,
"новочеркасскую кровавую акцию" указывает в своем письме адресант Главной
военной прокуратуры?
Когда весной 1989 года мы - я и собкор "Литгазеты" по Северному Кавказу
- начали раскапывать эту историю, о ней в стране знали лишь те, кто
непосредственно в ней участвовал, или те, кто был ее свидетелем.
И, конечно, сам Матвей Кузьмич Шапошников. Судьба Героя Советского
Союза генерал-лейтенанта танковых войск М. К. Шапошникова - в начале
шестидесятых первого заместителя командующего Северо-Кавказским военным
округом, а уже в середине шестидесятых - подследственного, в 1967 году
исключенного из КПСС и только в мае 1989-го восстановленного в партии, -
связана с одной кровавой страницей советской истории, о которой даже после
1985 года стыдливо умалчивали, относя политические репрессии к сталинскому -
и только сталинскому времени.
Что же произошло в Новочеркасске в начале июня 1962 года?
Казалось бы, легче всего было бы узнать об этом из газет того времени.
Мы добросовестно просмотрели июньские подшивки областной газеты "Молот" и
новочеркасской городской "Знамя коммуны". 1 июня 1962 года на первых
страницах обеих газет (как, безусловно, и всех остальных в стране) обращение
ЦК к народу в связи с повышением цен на мясо и масло: "это мера временная.
Партия уверена, что советский народ успешно осуществит меры, намеченные
мартовским Пленумом ЦК КПСС, в области сельского хозяйства... что даст
возможность в недалеком будущем снижать цены на продукцию сельского
хозяйства". 2 июня, "Молот": "Н. С. Хрущев присутствовал на торжественном
открытии Дворца пионеров и школьников в Москве, совершил поездку на
автопоезде по территории парка...". 3 июня, "Молот": "Временное повышение
цен на продукты в городах обернется скоро улучшением снабжения трудящихся и
в конце концов приведет к снижению цен...". 5 июня, "Знамя коммуны": "...
трудящиеся Новочеркасска одобряют меры, принятые партией и правительством
для быстрого роста производства животноводческой продукции".
Шестого июня, седьмого, восьмого, девятого, десятого... Ничего.
Отложив газеты, идем к начальнику Ростовского областного УВД А. Н.
Коновалову. Может быть, здесь, в архиве милиции, остался хоть какой-нибудь
документ, проливающий свет на трагедию в Новочеркасске? Справка, отчет,
сводка? "Увы, - разводит руками генерал. - Сам интересовался. Ничего не
осталось..."
Тогда, может быть, что-то сохранилось в архиве областного КГБ? Хотя бы
фотография, пусть одна-единственная? "Ничего нет, - отвечают нам. - Сами для
себя хотели бы посмотреть, но, к сожалению, ничего не нашли..."
Наконец, в желтой, потемневшей от времени папке в партархиве
Ростовского обкома партии находим протокол собрания городского партийного
актива, состоявшегося 4 июня 1962 года, с длинным, витиеватым заголовком:
"О фактах беспорядков и нарушений нормальной жизни города и задачи
партийной организации по мобилизации трудящихся города на успешное
выполнение планов коммунистического строительства".
Читаем:
"... Присутствуют члены Президиума ЦК КПСС тов. Козлов Ф. Р., тов.
Микоян А. И., тов. Полянский Д. С.. секретарь ЦК ВЛКСМ тов. Павлов С. П."
Повестка дня. Доклад Козлова. Что он сказал - неизвестно. Текста в
папке нет. Дальше:
"Вьюненко, секретарь цеховой партийной организации электродного завода:
"Мы никогда так хорошо не жили в таких условиях, как сейчас. Позорное
явление - это типичные хулиганские выходки, и очень обидно, что эти
оголтелые хулиганы воздействовали на молодых рабочих... Рабочие электродного
завода требуют к таким лицам - я не знаю их фамилии - такие меры: выслать в
тунеядский край, чтобы они работали. (Смех в зале).
Поводов, профессор инженерно-мелиоративного института: "Я выражу такое
пожелание, что те операции, которые подготовлены и о которых говорил Фрол
Романович Козлов в своем докладе по отношению к провокаторам, были бы
выполнены и возможно в быстрейший срок". (Аплодисменты).
Ядринцев, член бригады коммунистического труда завода синтетических
продуктов: "Позорная кучка бунтовщиков элетровозостроительного завода..."
Предложение с места: "Партийным организациям города усилить шефскую
работу с частями подразделений Советской Армии, находящимися в гарнизоне,
ибо часть товарищей не совсем правильно поняла поведение армейских
подразделений". Козлов: "Это записать постановлением". Председательствующий:
"Разрешите собрание городского партийного актива объявить закрытым". (Бурные
аплодисменты). Тов. Козлов: "Желаем вам успехов, товарищи". (Бурные
аплодисменты).
И смех, и бурные аплодисменты, и руководящие указания высокого гостя из
Москвы...
Но и этот единственно доступный документ молчит о главном: чему же
аплодировал актив?
Получается, из прошлого вырваны целые страницы, а те, что остались,
отредактированы, переписаны, как в романе Оруэла "Год 1984", который именно
в девяностых стал доступен нашим читателям...
Кандидат психологических наук Виктор Васильевич Кондрашев пришел к нам
в ростовскую гостиницу.
Весной 1962 года он закончил пятый класс. 2 июня была суббота. Мать
послала меня в центр города за маргарином. Перед площадью Революции автобус
остановился: по проспекту Ленина, тогдашней улице Московской, шла
демонстрация с красными знаменами и транспарантами... Я выскочил из
автобуса. В сквере перед горкомом партии стояла толпа людей... Двери горкома
были распахнуты. Мне стало очень интересно...
- Вы тогда поняли, что происходит?
- Нет, мне было просто интересно. Я никогда не был в этом здании и
поэтому тут же пошел туда.
- Что вы там увидели?
- Около дверей на первом этаже стояли четыре солдата и никого не
пускали... Я все-таки проскользнул, поднялся на второй этаж - огромный зал с
паркетным полом. По залу ходили люди... Вышел на балкон. Услышал крики: "Как
дальше жить? И так жрать нечего!", но меня эти крики не удивили, так как
подобные разговоры я слышал каждый день с утра до вечера...
- Здание горкома было разгромлено?
- Никакого погрома мы не заметили. Только в зале на полу валялось
несколько листов бумаги. И люди открывали двери пустых кабинетов, так как
(но это я уже узнал значительно позже) все его работники сбежали.
- Долго ли вы были в здании?
- Нет. Я увидел, как с боковой улицы подъехал танк, и солдаты
построились в каре, оттеснив толпу от здания горкома партии. Мне, конечно,
стало интересно, и я побежал вниз. Протиснулся сквозь строй и встал сбоку от
них. Все солдаты были с автоматами. На балкон вышел офицер в шлемофоне и за
ним солдат с рацией за спиной. Офицер что-то крикнул, перегнувшись через
балкон, потом повернулся к солдату и что-то сказал. Мне все еще было
интересно: толпа, флаги, солдаты, автоматы. Солдат произнес что-то в
микрофон, и тут же раздался залп. Потом второй. Люди шарахнулись. Площадь
быстро опустела. Я увидел людей, оставшихся лежать на площади. Потом женщину
в слезах. Потом мужчину, который бежал, неся на руках женщину с
окровавленной головой. Я медленно пошел от площади и увидел, что по улице
Ленина курсируют танки. Во дворе перед аптекой лежали раненые, На следующий
день утром им объявили в школе: "Вчера враги народа, шпионы, пытались
устроить провокацию".
В. В. Коновалов был свидетелем последнего момента кровавой трагедии...
О том, что ей предшествовало, нам рассказал Петр Петрович Сигуда.
Мы сидим в его маленькой комнатке в Новочеркасске. На полу, на столе,
на полках, в шкафах - кипы бумаг. Полгода назад он ушел с Новочеркасского
электровозостроительного завода, чтобы целиком посвятить себя восстановлению
истории новочеркасских событий, которую так старательно пытались вырвать из
хроники нашего времени.
Еще в пятидесятом году, когда я был в детском доме, мы с ребятами
горячо спорили, кто сколько лет своей жизни отдаст за день жизни любимого
Сталина. Я рос в детдоме и до четырнадцати лет не знал, что мать моя
находится в лагере, а отец репрессирован.
Отец Петра Сигуды, умерший в тюрьме, был членом партии с 1903 года,
хорошо знал Сталина, Ворошилова, Микояна, и в 1962 году сам факт знакомства
погибшего отца с Микояном спасет жизнь сыну.
В 1962 году Петру было 25 лет. Его арестовали 1 июня, за день до того,
как солдаты вскинули автоматы. Обстоятельства его дела помогают сегодня
восстановить саму картину новочеркасских событий.
В приговоре по делу П. П. Сигуды сказано:
"1-3 июня 1962 года в Новочеркасске Ростовской области и на отдельных
предприятиях города уголовно-хулиганствующими элементами были спровоцированы
массовые беспорядки, сопровождающиеся погромами, избиениями советских
работников и представителей общественности, дезорганизацией работы
промышленных предприятий, железнодорожного транспорта и другими
бесчинствами... Сигуда П. П. днем 1 июня 1962 года приехал на завод и
примкнул к бесчинствующим, взобрался в кузов стоявшей около заводоуправления
грузовой автомашины, откуда задал главному инженеру завода Елкину С. Н.
вопрос провокационного характера, подстрекающий толпу к продолжению массовых
беспорядков. Находясь на полотне железной дороги, не пропускал дальше
остановленный бесчинствующими элементами пассажирский поезд и вступил в спор
с заводскими активистами, прибывшими для наведения порядка и восстановления
движения железнодорожного транспорта. Вечером в тот же день Сигуда выступил
с козырька тоннеля перед собравшейся толпой с призывом не приступать к
работе, идти к горкому КПСС с провокационными требованиями, предлагал
послать "делегатов" на другие заводы, ожидая прекращения на них работы. При
появлении прибывших на завод работников милиции противодействовал им в
установлении ими общественного порядка, требуя их удаления".
Так отражены действия П. П. Сигуды в приговоре суда. Не убил, не
ударил, не взорвал, не оскорбил, и в итоге - 12 лет в колонии усиленного
режима.
А вот что рассказал об этих событиях он сам:
- С января 1962 года на Новочеркасском электровозостроительном заводе в
очередной раз снизили расценки на 20-30 процентов. Последними понизили
расценки рабочим сталелитейного цеха. Это было в мае. А 1 июня по
Центральному радио было объявлено о повышении цен на мясо и масло. Но не
только повышение цен привело к забастовке. На заводе не решалась жилищная
проблема, а плата за частные квартиры составляла в ту пору 20-30 рублей в
месяц, то есть 20-30 процентов месячной зарплаты рабочего... В магазинах
практически не было мясных продуктов, а на рынке все стоило очень дорого...
1 числа по дороге на работу люди возмущались повышением цен. В стальцехе
рабочие собирались кучками. В цех пришел директор завода Курочкин и сказал
рабочим, что, конечно, всех возмутило: "Не хватает денег на мясо и колбасу -
ешьте пирожки с ливером". Эти слова и стали той искрой, которая привела к
трагедии. Рабочие включили заводской гудок. К заводу стали стекаться рабочие
из 2-й и 3-й смен. Началась забастовка... Появились плакаты: "Дайте мясо,
масло", "Нам нужны квартиры"... На тепловозе остановленного поезда кто-то
написал: "Хрущева - на мясо".
- А что делали вы сами?
- Я не хотел выступать на митинге, который стихийно начался на
заводской площади, но меня беспокоили разговоры о захвате власти в городе. Я
хорошо помнил рассказы участников событий в Венгрии и Грузии. Поэтому я
выступил с призывом соблюдать твердость, выдержку, организованность. Я
призывал на следующее утро всем идти в город, выработать общие требования и
передать их властям.
- Были ли факты насилия по отношению к власти?
- И следствие, и суд не смогли обнаружить подобные факты, кроме двух
незначительных случаев. Главного инженера завода Елкина затащили в кузов
грузовой машины, но его не били. Второй случай - одному из "активистов" дали
его же подчиненные несколько затрещин... Уже поздно вечером рабочие сорвали
с фасада заводоуправления портрет Хрущева. Его же портреты изъяли изо всех
кабинетов, свалили в кучу и сожгли на площади... Того, что случилось на
следующий день, второго июня, я не видел, так как уже был арестован...
За участие в июньских новочеркасских событиях были, по словам П. П.
Сигуды, осуждены 105 человек. Семеро были приговорены к расстрелу (в том
числе и одна женщина). Приговоры были приведены в исполнение. Мать Петра
пробилась к Микояну, и потому он не пошел по самому страшному,
"расстрельному" процессу. Из 12 лет П. Сигуда отбыл в лагере четыре с
половиной года.
Спрашиваем, обращался ли он с просьбой о собственной реабилитации?
"Нет, - отвечает. - Для меня важнее реабилитация всех участников забастовки
и восстановление исторической справедливости".
Потому-то он и посвятил свою жизнь созданию собственного архива тех
событий. Другого архива, как известно, нет.
... Идем по шоссе от завода к центру города. Путь неблизкий, примерно
километров десять-двенадцать.
Тогда, 2 июня, именно по этой дороге шла семитысячная толпа рабочих. С
красными знаменами и портретом Ленина. Дорога узкая. Речка Тузлов. Мост
через речку. На мосту стояли танки. Толпа перевалила через них, но танки не
сделали ни одного выстрела...
Теперь мы знаем почему.
В середине мая 1962 года первый заместитель командующего
Северо-Кавказским военным округом генерал-лейтенант Матвей Кузьмич
Шапошников проводил на Кубани сборы комсостава округа. В двадцатых числах
командующий СКВД И. А. Плиев получил шифровку, в которой было сказано:
поднять войска по боевой тревоге и сосредоточить их в районе Новочеркасска.
- В конце мая, то есть еще до первого июня? - переспрашиваем мы у
Матвея Кузьмича.
Он отвечает, что да, он точно помнит. Шифровка, как он понял, шла от
Хрущева через Малиновского, бывшего в те годы министром обороны СССР.
- Для меня, военного человека, когда говорят, что надо поднять войска
по боевой тревоге, то есть с оружием и боеприпасами, стало ясно - это не для
борьбы со стихийными бедствиями. Значит, там что-то случилось. Плиев уехал
раньше, а я, завершив сборы, поехал в Новочеркасск, по дороге заскочив домой
в Ростов, переодеться.
Спрашиваем генерала, каким он увидел Новочеркасск. По его словам, в
городе было все спокойно, он только обратил внимание на военные патрули.
Плиев сообщил: необходимо выехать в район электровозостроительного завода и
принять командование над прибывающими туда частями. Перед тем как ехать на
завод командующий приказал Шапошникову доложиться Козлову и Микояну.
- То есть, - снова переспрашиваем мы, - два члена Президиума ЦК
находились в Новочеркасске еще до первого июня?
- Да, - подтверждает он. - Я их нашел в медпункте танковой дивизии, где
им отвели резиденцию. Когда я вошел на территорию военного городка, обратил
внимание, что он внутри по всему периметру окружен танками и автоматчиками,
и не мог не удивиться - от кого так охраняют высоких гостей из Москвы?
Представившись Козлову и Микояну, я тут же опасение: войска вышли с
боеприпасами, причем не только стрелки, но и танкисты. Может произойти
великая беда. Микоян промолчал, а Козлов грубо оборвал меня: "Командующий
Плиев получил все необходимые указания! Выполняй те приказ!" Я был убежден,
что совершается ошибка, и потому предложил Плиеву, члену Военного Совета
округа Иващенко, всем нам вместе написать шифровку на имя Хрущева просьбой,
чтобы у войск, сосредоточенных в районе Новочеркасска, изъять хотя бы
боеприпасы. Генерал Плиев вверх указательный палец: "Над нами члены
Президиума ЦК КПСС".
Генерал М. К. Шапошников прибыл к заводу, вокруг которого уже
сосредотачивались войска, и своей властью приказал: "Автоматы и карабины
разрядить, боеприпасы сдать под ответственность командиров рот". То же самое
относилось и к танковым боеприпасам.
Спрашиваем, что он тогда увидел на заводе?
- Рабочие бурлили по цехам, - отвечает генерал, - но митингов еще не
было. Разговоры шли только о снижении расценок, постановление о повышении
цен еще не было опубликовано.
- Приезжали ли местные руководители поговорить с рабочими?
- Они вели себя как трусливые зайцы... Двое приехали, но когда рабочие
рванулись к ним, чтобы высказать свои претензии, они удрали через чердаки...
Для того, чтобы обратить на себя внимание, рабочие остановили движение на
железной дороге.
- Для того, чтобы Москва знала обо всем, что происходит здесь?
- Да... Не подозревая о том, что два члена Президиума ЦК находятся от
них всего в нескольких километрах под охраной танков и автоматчиков.
Первого числа, по словам генерала Шапошникова, рабочие вышли из цехов и
заполнили заводскую площадь. Они хотели встретиться с заводским начальством,
но двери заводоуправления были забаррикадированы. Митинг продолжался целый
день...
А потом наступило второе июня.
Около одиннадцати часов утра распахнулись заводские - ворота, и толпа в
восемь тысяч человек с красными знаменами направилась в сторону
Новочеркасска. Я подошел к рабочим и спросил: "Куда вы идете?" Один из них
ответил: "Товарищ генерал, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к
горе". По рации я доложил генералу Плиеву о том, что рабочие идут в центр
города. "Задержать, не допускать!" - услышал голос Плиева. "У меня не хватит
сил задержать семь-восемь тысяч человек!" - ответил я. "Я высылаю в ваше
распоряжение танки. Атакуйте!" - последовала команда Плиева. Я ответил:
"Товарищ командующий, я не вижу перед собой такого противника, которого
следовало бы атаковать нашими танками". Плиев раздраженно бросил микрофон.
Предчувствуя недоброе, я попытался на своем "газике" перегнать колонну.
Навстречу мне попался генерал Пароваткин, которого я посылал раньше за
устными указаниями Плиева. "Командующий приказал применить оружие", - сказал
он мне. "Не может быть!" - воскликнул я. Тогда Пароваткин протянул мне
блокнот, развернул его, и я увидел: "Применить оружие". Мы с Пароваткиным
быстро вскочили в "газик", чтобы успеть обогнать толпу и не допустить
кровавой акции. Но, не доехав метров четыреста до площади перед горкомом
партии, услышали массированный огонь из автоматов.
- Матвей Кузьмич, сколько людей, по вашему мнению, было убито?
- Двадцать четыре человека, из них один школьник, тридцать было ранено.
Я, помню, сказал генералу Пароваткину:
"Знаешь что, давай сейчас поедем к Козлову и Микояну и потребуем как
очевидцы, чтобы на площади судили всех тех, кто применил оружие".
"Опомнитесь, Матвей Кузьмич, - ответил Пароваткин, - там же нас не поймут".
Мы спросили генерала, что было бы, если бы он подчинился приказу, и
танки, стоявшие на мосту через реку Тузлов, атаковали толпу. Он ответил:
"Погибли бы тысячи".
Когда он ехал на завод, то в его "газик" полетел булыжник. Попал в
плечо, сорвал левый погон. Генерал высунулся из машины и крикнул тому, кто
кидал булыжник: "Дурак ты!" И поехал дальше...
Вечером член Военного Совета округа Иващенко сообщил ему, что, по
приказу областного начальства, трупы собрали, увезли и свалили в какую-то
заброшенную шахту.
Когда я узнал, что собирается городской партийный актив, то решил на
нем выступить и сообщил об этом члену Военного Совета. Я хотел сказать, что
мы не должны этого делать. Я хотел напомнить всем, что даже в Программе
нашей партии написано: для внутренних нужд СССР в армии не нуждается.
Доказать всем, что это беззаконие и нарушение всех человеческих норм.
Спросить руководителей КГБ и МВД, почему, если мы были в военной форме, то
они переодели своих людей в грязные комбинезоны? Я хотел сказать о многом,
но на актив меня не пригласили. Тогда я решил писать письмо и попросил
адъютанта найти мне тома Ленина, в которых он дает оценку Ленскому расстрелу
и Кровавому воскресенью.
- Кому письмо-то, Матвей Кузьмич? В ЦК? Хрущеву?
- В том-то и дело... Я понял, что писать некому, по крайней мере по
этим адресам...
... Через некоторое время в Москву, в Союз писателей СССР, на улицу
Воровского начали приходить письма со странным адресом на конверте:
"советским писателям" и с не менее странной подписью: "Неистовый Виссарион".
"Партия превращена в машину, которой управляет плохой шофер, часто
спьяну нарушающий правила уличного движения. Давно пора у этого шофера
отобрать права и таким образом предотвратить катастрофу..."
"... Для нас сейчас чрезвычайно важно, чтобы трудящиеся и
производственная интеллигенция разобрались в существе политического режима,
в условиях которого мы живем. Они должны понять, что мы находимся под
властью худшей формы самодержавия, опирающегося на бюрократическую и военную
силу".
"Нам необходимо, чтобы люди начали мыслить вместо того, чтобы иметь
слепую веру, превращающую людей в живые машины. Наш народ, если сказать
коротко, превращен в бесправного международного батрака, каким он никогда не
был".
Письма в СП СССР приходили одно за другим, и можно только представить
ту реакцию - нет, не у писателей, а у чиновных писательских руководителей,
которые исправно переправляли письма в КГБ.
На что надеялся Герой Советского Союза генерал-лейтенант, первый
заместитель командующего Северо-Кавказским военным округом (а ему еще
полгода пробыть и. о. командующего округом), то есть человек, стоящий на
высших ступенях советской военной иерархии, занимаясь совсем не свойственным
генералу делом - писать письма писателям под псевдонимом почти из школьного
сочинения? Что заставляло его день ото дня заполнять личные дневники,
размышляя не столько о военном искусстве, сколько о трудной науке
гражданственности (кстати, дневники, как и письма, не все, правда, были
возвращены генералу только в 1988-м).
Что заставляло? Наверное, наверняка одно: ненависть к духовному
рабству, которое он осознал

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися