Лев Квин. Ржавый капкан на зеленом поле
страница №3
... и нелепо. Зачем ей спички в такую погоду? Тожезакурить? Или осветить себе путь?
Тем не менее я ответил как было положено:
- Нет, знаете ли. Сам не курю и вам не советую.
- Фу! Я думала, никого уже не застану на месте. - Она тяжело
дышала; неслась, видно, всю дорогу. - Брат просил передать: чемодан
будет в вагоне второго класса. Первое купе, на левой полке.
Коричневый, замки медные.
- А где он сам? Почему не пришел?
- "Почему, почему"! - передразнила она нахально. - Много будешь
знать, скоро состаришься!.. Второй класс... Первое купе... Замели его
сегодня ночью, теперь ясно?
И побежала дальше, сутулясь под своим здоровенным зонтом.
Ночь я продремал в зале ожидания. Рядом на подоконнике сушились
пальто и шляпа. К утру, когда открылось окошечко кассы, они все еще
оставались влажными.
Беспокоило, что чемодан придется брать из вагона второго класса,
так называемого господского. Надумали же куда сунуть! Чего проще было
бы в общий. Зашел, взял, никто не обратит внимания. А в господском
вагоне в коридоре вечно торчит проводник. Попробуй улучи момент!
Билет я попросил в пятый вагон, смежный с господским. Когда
подали состав, походил вдоль него по перрону. Вагоны были старые,
скрипучие, с узкими окнами. Один лишь господский поновее других. Сели
в него всего двое - щеголеватый капитан латвийской армии и пожилая
дама в траурной вуали.
Было раннее утро, народ шел хмурый, невыспавшийся. В основном
рабочие. Они возвращались после воскресного дня в Кегумс, где на
Даугаве строилась новая электростанция.
Вошел я в свой вагон за две минуты до отхода поезда. Дежурный по
станции вторично ударил в гонг, предупреждая о скором отправлении.
Проверять, на месте ли чемодан, я не стал. Уж очень не понравился мне
проводник. Коренастый, одутловатый, с тяжелым немигающим взглядом и
седым ежиком жестких волос. Типичный службист! Такому лучше не
попадаться лишний раз на глаза.
Под мерный стук колес я задремал снова, а когда проснулся, поезд
уже стоял в Ливанах. Отсюда до нашего хутора "Ванаги" было всего верст
двадцать. Дал бы заранее знать отцу, он обязательно явился бы к поезду
с домашними гостинцами.
При мысли о еде сразу засосало под ложечкой, и я выскочил на
перрон посмотреть что-нибудь в станционном буфете.
У господского вагона трое мужчин, в том числе и один полицейский
в чинах, провожали четвертого - в сапогах, галифе, охотничьей шляпе с
кисточкой. Я узнал его сразу. Гуго Штейнерт, один из руководителей
отдела политической полиции нашего города. Очевидно, он приезжал сюда,
в Ливаны, на воскресную охоту. Про него говорили, что он мозг охранки,
в то время как Петерис Дузе, восседавший в кресле начальника, только
ее зад.
Вся группа веселилась, хохотала - до тех пор, пока порывом ветра
со Штейнерта вдруг не снесло шляпу с кисточкой. Она покатилась по
мокрому асфальту, а полицейский чин все бежал за ней, бежал и никак не
мог догнать.
В конце концов победил в этом поединке все-таки полицейский.
Почтительно улыбаясь, он вернул шляпу владельцу. Но у Штейнерта
настроение уже испортилось. Мясистые губы на его исчерченном шрамами
лице плотно сомкнулись, он торопливо пожал руки провожающим, коротко
махнул им из тамбура и скрылся в вагоне.
В самый последний момент перед отходом мне удалось раздобыть два
бутерброда с ветчиной. Поезд тронулся, и я, утолив голод, стал
размышлять над новой ситуацией. Чемодан всего в нескольких шагах от
меня. Но мне не взять его оттуда, пока там Штейнерт. Вполне возможно,
что он устроился именно в первом купе, откуда мне знать?
А впрочем, почему бы и нет? Я зайду, извинюсь, сниму чемодан с
полки. Ничего он не заподозрит. Может быть, даже еще и сам поможет
мне. Вот будет умора!
А проводник? Если он увидит? Он же знает, что я не ехал в его
вагоне.
Нет, придется ждать до города. Там конечный пункт следования
поезда. Выйдет Штейнерт, вагон опустеет, тогда и с проводником легче
будет сладить. В крайнем случае, на вокзале работает один знакомый
парень...
Замелькали пестрые лоскутки пригородных деревень. Вот уже
армейские склады... Старая лютеранская кирха, водокачка... Поезд
начинает тормозить. Лязгают буфера.
Мы подъезжаем к длинному серому зданию вокзала.
Народ, заполнивший по пути вагон, устремляется к выходу. Пожилые
крестьяне-латгальцы, усатые, худые, молчаливые - все как на подбор.
Тетки с бидонами и корзинками - эти, наверное, на рынок.
Мне торопиться некуда. Пусть схлынет волна пассажиров.
Выглянул в приспущенное окно. Штейнерта встречали двое. Вон уже
идут, неся его ружье и охотничьи трофеи - пару худых линялых весенних
зайцев. Что-то рассказывают ему на ходу, размахивая руками.
Вышел офицер, дама в трауре. Проводник выносит ее вещи, окликает
носильщика:
- Эй, кто там!
Все! Время!
Я быстро прошел через тормозную площадку в соседний вагон.
Никого! Торопливо рванул дверь в первое купе.
Вот он, мой чемодан. В самом углу. Кожаный, с медными замками. Но
старенький, видавший уже виды, даже перевязан толстенной веревкой для
верности. Не раз, видно, путешествовал туда и обратно.
- Положь!
В проеме двери вырос проводник. Как он успел?!
- Видите ли... - Я полез в карман за деньгами: теперь только в
них мое спасение! - Мой рижский приятель...
- Положь, говорю! Не видишь, что деется!
Он указывал пальцем в окно.
У выхода в город столпотворение. Полицейские, шпики.
Дядьки-латгальцы стоят, сбившись в кучу. Бабы мечутся растерянно со
своими корзинками. Кто-то ругается, кто-то плачет. У кого-то
просматривают документы, кого-то обыскивают, заставляя выворачивать
карманы.
Облава!
И командует всем Штейнерт. Только приехал с воскресной охоты и
сразу включился в дело! С охоты на охоту.
- Что делать будем, а, парень? И ждать-то никак нельзя: сейчас
состав отведут в тупик. Как потом потащишь в открытую, через все пути?
А на вокзале по-прежнему шум, гам. Но, замечаю я, только на одном
конце перрона. На другом - никого. Там находится второй выход в город.
Для господ. Для тех, кто следует в вагонах второго и первого класса.
Офицер и дама уже прошли, предъявив свои билеты кондуктору для
контроля, и он стоит теперь без дела, сложив за спиной руки и
поглядывая в сторону бурлящей толпы.
- Билет лишний у вас найдется? - спрашиваю про водника.
Надо ведь так ошибиться! Я его боялся, даже психологический
портрет соответствующий нарисовал, а он оказался своим.
- Билет? - Он смотрит то на меня, то сквозь окно на кондуктора,
дежурящего у выхода. - А что? Здорово! Молодец - придумал!.. Скорей,
скорей!
Открыв другую дверь вагона, ту, которая была поближе к
кондуктору, он выпустил меня, сошел сам. Не дал притронуться к
чемодану:
- Что вы, господин, что вы!
И потащил его вслед за мной, как за важной персоной.
На кондуктора у выхода это произвело впечатление. Даже не спросив
билета, он распахнул передо мной дверь.
- Извозчика изволите нанять?
Проводник не спрашивал, он подсказывал мне, что делать. На
привокзальной площади шла та же кутерьма. Облава на сей раз
производилась с невиданным размахом.
Почему вдруг?
Ответ на этот вопрос я получил, когда пролетка с поднятым верхом
- здесь тоже шел дождь, как и в Риге, - проехала по главной улице
города. Дворники под надзором полицейских остервенело соскребали со
стен лозунги, нанесенные красной краской с помощью самодельных
трафаретов. Дело, видно, подавалось туго. Можно было легко прочитать
лозунги:
"Да здравствует Первое мая!"
"Долой фашистскую диктатуру Ульманиса!"
Превосходно!.. Я ликовал. Подпольщики провели первомайскую акцию
раньше обычного и оставили охранку с носом. Вот она и бушует, нанося
удары вслепую.
Везти чемодан прямо к месту назначения в такой ситуации
рискованно. Я придумал другое. Остановил извозчика возле дома, на
одном из окон которого увидел прямоугольный белый листок. Он означал,
что здесь сдается комната.
Встретила меня совершенно высохшая древняя старуха, похожая на
ожившую мумию. Голова у нее тряслась, руки дрожали, и вообще было
непонятно, каким образом она еще держится на земле. Тем не менее мумия
проявила вполне деловую хватку, содрав с меня пять латов в качестве
задатка за клетушку, которую я вовсе не собирался снимать. Она словно
почуяла, что мне нужно лишь на несколько часов оставить здесь свой
чемодан, и извлекала из этого свою выгоду.
Теперь, освободившись от опасной ноши, я обрел на время свободу
действий.
Прежде всего нужно было понюхать воздух возле домика сапожника
Казимира Ковальского. Именно здесь помещалась явочная квартира, куда
поступала нелегальная литература, прежде чем начать свой сложный
извилистый путь в подпольные ячейки города.
Пехотная улица, больше похожая на деревенскую, как обычно,
пустовала. Здесь жила городская беднота, главным образом - сапожники,
работавшие на дому для больших фирм, некоторые, в том числе
Ковальский, подрабатывали еще и на починке обуви. Только клиентов у
них было немного. Обитатели соседних улиц, экономя сантимы, чинили
свои башмаки сами, а более состоятельным горожанам сюда было слишком
далеко.
Казимир Ковальский еще зимой отправил свое многочисленное
семейство подкормиться на хутор к родственникам, а сам занялся
домиком, отделав его как картинку. Мастером он был великим, работал с
любовью, и неказистое, сколоченное из чего попало жилище преображалось
с каждым днем. Резные ставенки, наличники, даже петушок на крыше... А
когда он взялся за забор, старательно отделывая каждый колышек, и к
его домику стала сбегаться падкая на зрелища ребятня со всей округи,
неожиданно забеспокоился Пеликан.
- Так не годится! У тебя явочная квартира, а не выставка.
- Так что, по-твоему, я должен теперь жить как в конюшне?
- Во всяком случае ты не должен привлекать к своему дому
внимания.
Разговор происходил при мне, на той неделе, когда мы
договаривались о предстоящей поездке в Ригу. Но, видно, трудовой пыл
Ковальского не охладился. За эти дни он приладил к своему новенькому
ярко-зеленому, с гранеными пиками верхушек частоколу такую же
ярко-зеленую калитку с замысловатой щеколдой.
Калитка эта и успокоила меня окончательно. Я смело вошел в дом.
И сразу, еще в сенях, понял, что попался.
- Проходите, проходите, - ухмыльнулся носатый, с усиками под
Гитлера, полицейский, появляясь из своего убежища за дверью. - Вас уже
ждут - заждались!
Мне не оставалось ничего другого, как подчиниться.
В просторной комнате, которая служила Ковальским и мастерской, и
кухней, и столовой, а по ночам еще и спальней для младшего поколения,
на низких сапожных стульчиках с кожаными ремнями, приколоченными к
раме крест-накрест, сидели двое в штатском. Густым облаком висел
табачный дым, из чего я сделал заключение, что они здесь давно - сам
Ковальский не курил.
- Вот! - радостно доложил полицейский.- Явился!
И сразу вышел. Караулить следующего.
- Ага! - Один из двоих, коренастый, с приплюснутым, как у
боксера, носом, резво вскочил на ноги. - Кто такой? К кому? - Его
маленькие невыразительные свиные глазки впились в меня злыми
буравчиками. - Ну!
- Человек. Гражданин Латвийской республики. Звать Арвид Ванаг.
Пришел к сапожнику. А вы кто такие?
Он пропустил мои колкости, а заодно и вопрос, мимо ушей.
- Зачем?.. Зачем пришел?
Я пожал плечами:
- Зачем ходят к сапожнику?
Мне впервые приходилось сталкиваться с охранниками вот так, лицом
к лицу. Но я давно готовил себя к такой встрече. В конце концов, почти
каждому подпольщику, как бы он ни берегся, предстоит эта неприятность.
Теперь все зависело от того, как я смогу выкрутиться. Ковальский,
конечно, арестован, но он не проговорится, тут уж можно биться об
заклад.
- Да, зачем? - Охранник подступил ко мне вплотную, задирая вверх
свой расплюснутый боксерский нос; он был много ниже меня. - Зачем
ходят к сапожнику?
- Не костюм же шить, ясное дело! Чинить обувь, наверное.
- Ах, чинить обувь! Садись!
- Спасибо, я лучше постою, если недолго.
- Недолго?
Он переглянулся со вторым, и оба, как по команде, оглушительно
захохотали.
- Ну, это еще как знать - долго-недолго! - Охранник толкнул меня
в плечо: - Садись - кому сказано!
Пришлось опуститься на низкий стул.
- Я лично думаю, что меньше, чем пятью годами, ему никак не
отделаться. Как считаешь, Таврис?
- В лучшем случае! - пробасил второй охранник. - А то и все семь.
Смотря какой судья попадется.
- Скинь свои лапти! Раз, два! - скомандовал охранник с битым
носом; он явно был здесь за старшего.
- С какой стати?
Раз уж начал, придется до конца играть роль серьезного, с
чувством собственного достоинства парня.
- Ты же сам говоришь: к сапожнику пришел. Вот мы и починим... А
ну, без разговоров!
Больше тянуть нельзя было. Я молча расшнуровал свои парадные
черные туфли.
- Проверь, Таврис!
Второй охранник, длиннорукий и длинноногий, какой-то весь словно
развинченный в суставах, брезгливо морщась, поднял туфли за задники и
беглым взглядом окинул подошвы.
- Целехоньки! Месяц как куплены, не больше.
- Ну, что ты теперь скажешь? Зачем тебе вдруг понадобился
Ковальский?
Он резко замахнулся, но не ударил. Ему определенно не терпелось
перейти от слов к делу. Однако пока я не подследственный, даже не
арестован, нас еще разделяет невидимая грань, которую он не решается
переступить. Вот позднее, в охранке, можно будет дать волю рукам.
- Не понимаю, чего вы от меня добиваетесь?
- Правды!
- Я и говорю правду. На прошлой неделе я занес Ковальскому
ботинки в починку: каблуки совсем стоптались. Он сказал: "Зайдешь
после воскресенья". Сегодня понедельник, вот я и зашел. Не в туфлях же
ходить по такой погоде? А тут... придрались ни с того ни с сего!
Они, разумеется, не поверили - я на это, вот так сразу, и не
рассчитывал. Старший из охранников отдернул занавеску на шкафчике с
полками, куда Ковальский ставил принесенную клиентами обувь.
- Которые твои?
Я уверенно снял с полки пару коричневых ботинок:
- Смотри-ка! И верно починил!
- Надень!
Ботинки пришлись мне впору. Иначе и не могло быть. Они на самом
деле были моими и стояли здесь, на полке, уже чуть ли не полгода - как
раз для такого случая.
Однако охранников и это не убедило. Они были лишь слегка сбиты с
толку. Факты говорили одно, а гончий нюх безошибочно подсказывал им,
что со мной не все ладно.
- Какой размер?.. Сорок первый?.. Самый распространенный номер!
Они и мне впору, и ему. Верно, Таврис?
Тот поспешно закивал, хотя сапожищи на его ходулях были по
крайней мере сорок четвертого размера.
- Где живешь?
Я сказал.
- Так то ж в самом центре! - снова придрался охранник. - Снес бы
их Иосельсону! Или Римше! Нет взял да поперся в такую даль.
И к этому я был готов:
- Да дерут они там безбожно! Римша заломил целых два лата, А
Ковальский взялся за пятьдесят сантимов - разница! Спросите у него
самого, если не верите. Я и уплатил вперед.
Но он не верил. Не хотел верить, не мог.
- Кто может подтвердить, что ботинки твои?
Пока все шло как по рельсам. Они клюнули на наш тщательно
разработанный трюк с обувью, сданной в починку, и я, артачась и
сопротивляясь, потихоньку увлекал их за собой в нужную для себя
сторону.
- Ковальский, разумеется.
- А ты, я гляжу, умник! Шестилетку небось кончил?
Сам-то он, по всему видать, проучился недолго.
- Гимназию.
- Вот! Значит, должен понимать, что Ковальский для тебя не
свидетель.
- А что с ним такое? Хоть сказали бы! А то жмете из меня сам не
пойму что!
- Кто еще? - продолжал напирать охранник к моей радости. - Кто
еще может подтвердить насчет ботинок?
- Ну кто? - я изобразил на лице сосредоточенность, хотя все уже
было готово заранее. - Отец, мать, брат. Но они далековато.
- Где?
- На хуторе. Возле Ливанов.
- Еще кто?
Охранник начинал терять терпение. Пусть позлится, это тоже мне на
руку. Я рискую в крайнем случае зуботычиной, а запутав его, увеличиваю
свои шансы на выигрыш.
- Еще квартирная хозяйка, - "вспомнил" я.
- Кто такая?
- Гриета Страздынь. Телефонистка с центральной. Я у нее снимаю
комнату.
- И она опознает?
- Думаю, да. При ней были куплены.
- Ну смотри! Если ты только вздумал водить меня за нос... - Он
выразительно потряс мощным кулаком. - Таврис, беги в католический
приют на Кавалерийской. Там телефон. Позвони нашим, пусть приведут.
- Так начальник ее и отпустил! - подначил я. - Она ж на
государственной работе.
- Ничего! - Свиные глазки, оказывается, умели и улыбаться. - Мы
одно слово знаем. Не только ее отпустит - сам, если понадобится,
следом прибежит... Гимназию кончил, а не понимаешь простых вещей!
Я промолчал, уставясь взглядом в стену. Он победно ухмыльнулся,
сунул в рот тонкую папиросу с желтым мундштуком, закурил. "Леди",
высший сорт. Десять штук в коробке. Жалованье в охранке платили,
видно, побольше, чем у нас в типографии. Даже директор Кришьян Земзар
мог позволить себе только второсортные "Треф".
Украдкой я оглядел комнату. Да, обыск здесь учинили по всем
правилам. Обои сорваны со стен, в двух местах вздыблены половицы.
Только напрасно! Дома Ковальский ничего не держал. Тайник у него в
необычном месте. За домиком в огороде колодец. Так вот там тайник,
почти у самой воды. Хитроумное устройство в виде большого ящика на
колесиках, которое заходило в стенку колодца и поднималось с помощью
ворота.
Таврис вернулся быстро. На таких ходулях дойти до приюта и
обратно сущий пустяк.
- Послали машину. Шеф сказал - не отпускать, - кивок в мою
сторону. - Ни в коем случае!
- Еще бы! - старший охранник почти с нежностью похлопал меня по
плечу. - Пойдет у нас первым сортом.
Машина примчалась через несколько минут, прямо как на пожар. Не
замолк еще рокот мотора, а в комнату уже входила Гриета в
сопровождении...
Ого! Сам Гуго Штейнерт! Меня и впрямь считают важной птицей.
- Бог в помощь, ребята!
- Наше почтение, господин начальник. - Оба вытянулись во фронт.
- Этот? - Штейнерт оглядел меня с головы до ног. - Где-то я его
уже видел... Ваш квартирант? Узнаете?
Гриета испуганно жалась к двери:
- Что ты натворил, Арвид?
- Да вот, снес ботинки в починку. Оказывается, нельзя.
- Молчать! - пристукнул сапогом Штейнерт. - Вы должны только
отвечать на вопросы.
- Так она же спросила.
Он не рассердился, наоборот, засмеялся.
- На мои вопросы. Теперь понятно?
- Теперь - да.
- Доложите, Османис!
Мой боксер стал объяснять, путано и бестолково. Но Штейнерт с
лету ухватил суть.
- Ясно!.. Подойдите, пожалуйста, сюда, госпожа Страздынь. Да не
бойтесь вы, вас ни в чем не обвиняют, - успокоил он Гриету; у нее,
бедной, от испуга зуб на зуб не попадал. - Вот смотрите: кругом полно
всякой обуви. Есть здесь что-нибудь, принадлежащее вашему
квартиранту?.. Не волнуйтесь, спокойно, неторопливо. Ошибетесь в одну
сторону - нас подведете, ошибетесь в другую - своего квартиранта. А
ведь какой приятный молодой человек...
Он говорил, словно завораживал. Гриета и впрямь перестала
дрожать, подошла несмело к столику, посмотрела. Потом к шкафчику,
снова вернулась к столику. Уверенно взяла мои ботинки, стоявшие среди
прочей обуви.
- Вот.
- Они? - спросил Штейнерт у Османиса.
- Так точно! - подтвердил охранник без особого восторга.
- Ну вот, все и выяснилось. - Штейнерт улыбнулся Гриете, она тоже
ответила вымученной улыбкой. - Стоило ли так волноваться?
- Извините... Значит, я могу идти?
- Зачем идти? Вас доставят на машине.
- Спасибо, уважаемый господин, спасибо!
- Вот только еще вопрос. Совсем пустяк. Для формальности.
Я снова насторожился. Что он пытается из нее выудить?
- Вы по дороге сказали мне, что ваш квартирант... Ванаг, кажется?
- Да, Ванаг он, Арвид Ванаг, - подтвердила Гриета.
- Что он не пьет, не курит - словом, ведет себя во всех
отношениях образцово. И что вы привязались к нему, как мать.
- Не такая уж я старая! - неожиданно обиделась Гриета.
- Пардон! - Штейнерт отвесил галантный поклон. - Я выразился
фигурально, но, признаюсь, не слишком удачно... Как старшая сестра -
так нас обоих, вероятно, больше устроит...
Он явно раскидывал сети. Но какие? Что Гриета дорогой наболтала
про меня? Ей, разумеется, ничего не известно о моей работе в подполье.
Но Штейнерт ведь не просто собеседник, а опытный профессионал. Одно ее
лишнее слово, один неосторожный намек, и я уже у него на крючке.
- И вы очень-очень беспокоитесь, когда с ним что-нибудь
случается, верно? Например, когда он болеет...
- Ну да, я ведь его знаю вот с таких еще лет. - Простодушная
Гриета сама лезла в ловушку... - Наши хутора рядом. У них "Ванаги", а
наши - "Озоли".
- Или когда он долго не является домой... - Штейнерт все ближе
подбирался к сути; мне уже стало ясно, в чем смысл его маневрирования.
- Вот сегодня ночью, например... Где же это вы проводили сегодня ночь,
Ванаг? - резко поворачивается он ко мне. - Мадам Страздынь вся
извелась... А? Что ж молчите? Теперь вы смело можете отвечать. Ведь
спрашиваю я.
Рано он торжествует, рано! У меня еще есть кое-что в запасе.
- Ездил к отцу в Ливаны.
Пусть проверяет, если охота терять время. Как раз перед моим
отъездом в Ригу в городе побывал брат, и я его предупредил на всякий
случай.
- К отцу?
- Да, на воскресенье. Господин Земзар разрешил сегодня выйти на
работу позднее, к одиннадцати. Но я уже опаздываю. - Я выразительно
посмотрел на стенные ходики. - Будет нагоняй. А то еще и удержат из
жалованья.
- Ничего, это я беру на себя... Значит, в Ливаны. Интересно!
Очень интересно! А вернулись как?
Клюнул!
- Поездом, разумеется. Утренним рижским.
- Так-так-так... И у вас сохранился билет?
- Ну конечно же, нет! Отобрали при проверке. Там такое творилось,
на вокзале.
- Так-так-так... Теперь предположим, мы вам не поверили... А,
господа? - обратился он к своим подчиненным.
- Какое там поверили, господин начальник!
- Сразу видно, что фрукт!
- Нет, нет, это преждевременно, Османис! Я не сказал, что мы не
поверили. Только в порядке предположения. Как вы сможете тогда
доказать, что приехали в город сегодня утром? Билета у вас нет? Нет.
Из попутчиков тоже, наверное, назвать по имени никого не сумеете.
Случайные соседи, верно? Один в сером пальто, другой в фуражке, у
третьего вот такой нос. И все. Ведь верно?
И тут я пускаю в ход свой главный козырь:
- Соседей я не запомнил, вы правы. Даже их носов. А вот другое
помню хорошо. Как у вас в Ливанах сорвало ветром шляпу и как господин
полицейский офицер несся за ней по перрону.
Несколько секунд немого молчания. Двое охранников переглядываются
удивленно. У Гриеты снова смертельный испуг в глазах. Штейнерт... У
Штейнерта реакция смешанная. Разочарование. Злость. Удивление. И
пожалуй даже уважение. Так смотрят на партнера по игре в шахматы,
когда считают, что выигрыш уже в кармане, а он вдруг - шах и мат!
- Да. Все правильно, - подтверждает наконец Штейнерт. - Теперь я
тоже припоминаю, где вас видел. Вы бегали в буфет и вернулись с двумя
бутербродами с колбасой. Поезд уже трогался, когда вы вскочили в свой
вагон.
Я счел нужным уточнить:
- Не с колбасой - с ветчиной.
- Возможно... Все свободны! Хотя нет! - тут же изменил он свое
решение. - Османис! Таврис! Отвезите мадам Страздынь к месту службы -
и сразу обратно.
- Слушаюсь!
- Будет сделано, господин начальник!
- А вас, - обратился он ко мне, - я попросил бы задержаться
ненадолго.
- Зачем?
- Я прошу.
Штейнерт подождал, пока Османис и Таврис вместе с Гриетой вышли
из комнаты, и окинул меня странным оценивающим взглядом. Он не был
враждебным и вместе с тем вселял неясную тревогу.
- Вы кажетесь мне достойным молодым человеком, господин Ванаг. Я
решил поговорить с вами наедине, без свидетелей.
Что еще за новый прием?
- Мне бы хотелось видеть вас нашим другом.
- А я и так не враг, - промямлил я, пытаясь сообразить, куда он
клонит.
- Очень хорошо! Как раз это мне и надо было услышать от вас.
Знаете, какое сейчас сложное время. Смутьяны, бездельники всякие,
анархисты... И особенно в рабочей среде. А вы как раз служите в
типографии. Среди рабочих. Интеллигентный человек... Какой у вас
заработок?
- Пятьдесят латов.
- Вот видите, не так уж и много. А мы бы могли вас поддержать
материально. Да и по службе продвинулись бы побыстрее. А?.. От вас
потребуется не так уж много. Подпишете обязательство...
- Это как?
Потянуть время, прикинуться олухом! Может, отвяжется?
Но Штейнерт продолжал терпеливо разъяснять. По каким-то
соображениям он делал вид, что не замечает моей грубой игры. Не
заметить же он, умный человек, просто не мог.
- "Я, такой-то и такой-то, принимаю на себя добровольное
обязательство сотрудничать с политической полицией, информируя ее о
любых подозрительных лицах и их действиях..." Ну и так далее. А мы, со
своей стороны, тоже возьмем на себя обязательства и будем их точно
выполнять. В части вашей безопасности, в части материального
поощрения... Ну что?
- Право, не знаю.
Дело заходило слишком далеко. Надо решительно рвать липкую
словесную паутину, которой он меня обволакивал.
- Что же вас смущает?
- Да как-то, знаете, некрасиво все это... К тому же я еще совсем
молодой, малоопытный. Сделаешь что-нибудь не так, потом жалеть будешь.
Словом, подумать надо. С людьми посоветоваться.
Он сразу понял, что я выхожу из игры. Надул свои щеки в шрамах,
обозленно подобрал губы.
- С какими еще людьми?
- С разными. С господином Земзаром, например. Он только на вид
тюфяк, а так с головой. Или с Бизуном... Это рабочий у нас, старик,
рядом со мной за наборной кассой стоит.
- Хорошо, Ванаг, я вас понял... Ну, все! Смотрите только, не
попадайтесь мне больше на дороге.
- Можно идти?
- Идите.
Что ему еще оставалось делать? Задержать меня "по подозрению"?
Были даны охранке такие права. Но даже для этого требовались хоть
минимальные основания.
Я направился к выходу. И чуть было не сделал ошибки. Он бы тогда
получил необходимые основания. Меня стукнуло в самый последний момент,
когда я открыл дверь и уже даже занес ногу через порог.
Прикрыл дверь снова, обернулся. Штейнерт смотрел на меня в
напряженном ожидании. Как он жаждал моего просчета!
- Что еще?
- Да ботинки мои! Совсем забыл о них со всей этой катавасией.
Огляделся в поисках куска оберточной бумаги. Ничего не было - ни
бумаги, ни газеты. Подошел к стене, оторвал клок обоев, аккуратно
завернул ботинки.
Штейнерт молча ждал.
А я не торопился. Ничего охранке теперь мне не сделать. Пусть
позлится, пусть себе злится! Пусть хоть лопнет от злости!
...Три дня ходил я только одним маршрутом: квартира - типография,
типография - квартира. На четвертый день рано-рано утром, когда еще
спят даже шпики и собаки, приняв все меры предосторожности, пробрался
к Пеликану и сообщил ему, где чемодан с листовками. К тому времени его
по моему поручению уже забрал у мумии один верный человек из
сочувствующих.
Потом рассказал подробно, как меня вербовали.
Угластое худое лицо Пеликана за те дни, что мы не виделись,
пожелтело и осунулось еще больше. Под глазами синими крыльями залегли
глубокие тени. Шли аресты, в организации возникала брешь за брешью.
Латать их не хватало ни времени, ни сил.
- Лисьи ходы! - Пеликан, озабоченно морща лоб, вышагивал из угла
в угол. - Не так он прост, Штейнерт! Вербовать он тебя и не собирался,
он знал, что ты не завербуешься, это ясно. Какой-то трюк. Но какой?
Сбивал с толку? Запугивал, путал? Чтобы ты сказал нам - мне, другим?
Внести смуту, беспокойство, неуверенность?.. А ты напугайся! - вдруг
повернулся он ко мне, очевидно что-то надумав. - До смерти напугайся!
Притаись! Рви все связи! Сразу! Все до единой! Ничего никому не
объясняя!.. Понял?
У меня екнуло сердце:
- Надолго?
- Надолго. Завязывается тут у нас один новый узелок...
Так я попал в подпольную типографию, вновь организованную вместо
прежней, провалившейся.
А бывшие товарищи по ячейке стали от меня отворачиваться при
встрече. Они считали, что я струсил и позорно отошел от борьбы.
Даже Вера...
Что поделаешь? Приказано было рубить все концы.
НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ
я проснулся, по нашим понятиям, рано: часы на какой-то из ближайших
колоколен били шесть. Что ж, начинаю привыкать понемногу к местным
условиям. К тому времени, когда настанет пора уезжать из Вены, в
четыре часа утра я уже свободно смогу садиться завтракать.
Инга тоже не спала, и это удивило меня куда больше, чем
собственное раннее пробуждение. В кабинете поскрипывал паркет, ко мне
в спальню долетал шелест страниц. Инга, по всей вероятности,
инспектировала богатую хозяйскую библиотеку.
И снова, как вчера, раздался телефонный звонок. Только звонили не
по внутреннему, а по городскому телефону, упрятанному в допотопный
декоративный ящик.
Инга оказалась возле аппарата раньше: я провозился с халатом и
домашними туфлями.
- Слушаю!.. Пожалуйста! - Она прикрыла рукой вычурный рожок
микрофона. - Тебя. На странном русском.
- Да, да! - Украшенная металлическими излишествами трубка
казалась непривычно тяжелой. - Ванаг у телефона.
- Сердечно приветствую вас с поистине добрым утром, господин
профессор. Говорит ваш вчерашний знакомый. Смею надеяться, узнаете?
Отто Гербигер, библиотекарь. По каким-то соображениям он не хочет
себя называть.
- Конечно!
- Я со специальным намерением звоню вам не из дома, а из уличного
автомата. И все равно... Когда рядом на службе такая внимательная пара
коллег, нельзя быть ни в чем безнаказанно уверенным. Вы меня, надеюсь,
понимаете?
- Стараюсь изо всех сил.
- Вчера вы любезно изволили согласиться выслушать мою одиссею.
Так вот, если у вас еще не пропало желание и отыщется немного
незанятого времени... Словом, сегодня я имею свободный день, так как
работал в прошлый уикенд. Кажется, у вас это называется отгул?
- Боюсь, ничего не получится. Мы с дочерью отправляемся в
небольшую поездку до понедельника.
- Ах так! - Образовалась недолгая пауза. - Ну хорошо. Тогда я
сейчас же отправляюсь к себе в бюро, а свободный день возьму в
понедельник.
- Мне бы не хотелось ломать ваши планы.
- Зачем же вы так зло шутите? Какие планы у одинокого старого
холостяка! Я же сказал: меня никто никогда не ждет, я решительным
образом никому не нужен. Значит, в понедельник? Во второй половине
дня?
- Да, так, пожалуй, удобнее. Вдруг мы задержимся в пути.
- Благодарю! Я приглашаю вас с дочерью в ресторацию на обед.
Скажем, в три. Где мы встретимся? По тем же соображениям... Ну, вы
знаете... Мне бы не хотелось заходить за вами.
Я на секунду задумался.
- Знаете что, на Зингерштрассе должен быть такой кабачок: "Три
топора".
- Ну как же! Недалеко от Штефля?
Значит, кабачок еще существует. Почему-то я обрадовался.
- Да, да!
- Очень хорошо! Значит, в понедельник ровно без пяти минут три я
буду надеяться увидеть вас с дочерью возле входа в локал. Желаю
приятного путешествия!
В трубке щелкнуло. Загудел сигнал отбоя.
"Звоню не из дома..." Конспиратор! Я невольно усмехнулся. Боится,
что его телефон прослушивают. А про мой не подумал. И попал в самую
горячую точку. "Кровососущее насекомое", конечно, сделало свое дело.
Представляю, какая теперь там поднимется возня с этой пленкой. Полдня
будут прокручивать, доискиваясь до тайного смысла телефонного
разговора. А потом возьмутся за "Три топора". Вдруг именно там
осуществляется тайная передача пакетов с наркотиками...
Инга не зря чуть свет залезла в книжный шкаф. Ее заинтересовал
Бельведер - вчерашний гид очень уж советовал побывать там. За чашкой
утреннего кофе Инга с азартом принялась расписывать красоты этого
дворца, о которых она успела вычитать в разных справочниках:
- Два великолепнейших здания в стиле позднего барокко. Роскошный
парк с фонтанами. Богатейшая картинная галерея...
- Опять Габсбурги?
Она с укором покачала головой:
- Отец, отец! И ты прожил в Вене целых два года!.. Конечно же,
нет! Принц Евгений Савойский.
- А-а, этот честолюбивый оловянный солдатик!
- Да не солдатик, а фельдмаршал!.. И не только. Дипломат,
государственный муж. Кстати, к твоему сведению, именно он, а не Карл
Габсбург являлся в то время фактическим правителем Австрии...
Ого! Доченька уже основательно начиталась.
Мне нужно было к Штольцу, в отдел печати, Инге - в Бельведер. До
Ринга - шумного и яркого бульвара в самом центре города, подковой
упирающегося в берег Дунайского канала, - мы шли вместе, и Инга всю
дорогу просвещала меня насчет Евгения Савойского. Племянник
всемогущего кардинала Джулио Мазарини, человек очень маленького роста,
но огромного тщеславия, он хотел сделать военную карьеру во
французской армии. Однако к тому времени дядя его уже умер, и магия
его имени рассеялась. Коротышку Евгения зло высмеяли и порекомендовали
ему идти в монахи. Тогда смертельно оскорбленный юноша обратился к
Габсбургам. Те вели многолетнюю изнурительную войну с турками, которые
рвались в Европу и уже дважды осаждали Вену, стоявшую у них на пути. И
тут, в боях против турок, и раскрылись военные таланты маленького
принца. За десять лет он прошел в австрийской армии путь от младшего
офицера до фельдмаршала. Разбил наголову турецкие полчища, круто
повернул на запад и стал громить французов.
Я слушал Ингу вполуха. Куда-то подевался мой вчерашний знакомец -
черный "мерседес". Не было его ни у нашего дома, не возникал он и на
улицах, по которым мы проходили.
Может быть, я все это насочинял?
На Кертнерштрассе, которая представляла собой пешеходный остров,
омываемый со всех сторон бесконечными автомобильными потоками, нам
пришлось замедлить шаг. По улице тянулись магазины самых модных
венских фирм, к их витринам с новинками одежды и обуви льнули целые
толпы. Пришлось держаться середины, бывшей проезжей части, выложенной
теперь кафелем и уютно оборудованной фонтанами, газонами, скамьями для
отдыха.
Венцы народ очень спокойный, неторопливый, размеренный. Никто
здесь не повысит тона, не крикнет. Даже когда скапливается много людей
и неизбежно возникает шум, он носит ровный характер, подобный гулу
моря, и в нем растворяются отдельные голоса.
Поэтому мы с Ингой сразу насторожились, когда вдруг услышали
впереди странные выкрики. Один голос что-то кричал, словно отчаянно
споря, другой так же громко ему возражал.
- Что это? - Инга, держась за мое плечо, приподнялась на цыпочки
в попытке разглядеть спорящих. - А, вот они! Двое молодых парней.
Подошли ближе. Теперь уже можно было разобрать слова.
Нет, они не спорят. Наоборот: полное единодушие!
- Остановитесь! Оглянитесь! Посмотрите на небо, на землю!
Запомните! - провозглашал по-немецки один из двоих, стоя на раскладном
стульчике, который, по всей видимости, принес с собой. - Ибо завтра
всего этого может уже и не быть! Род человеческий доживает последние
дни!
- Дьявол овладел миром! - вторил ему на приличном английском
языке другой парень с роскошной белокурой гривой и лопатообразной
ассирийской бородой. - Люди низринуты в пучину всеобщего смертного
греха!
- Нет больше религии! Нет больше бога! Супервера - вот в чем
единственное спасение!
Только супермен, верящий в супербога, избавит человечество от
Страшного суда! Слушайте! Слушайте!..
Никто их не слушал. Проходили мимо степенные старички в зеленых
тирольских шляпах - капризным ветром моды наперекор они, как и
тридцать лет назад, продолжали здесь прочно удерживаться на головах.
Проходили опрятные тихие старушки. Шла длинноволосая молодежь в драных
джинсах. Шли горластые группы жующих свою вечную жвачку американцев,
подчеркнуто бесцеремонных, полураздетых, босоногих. Шли японцы,
маленькие, в черных пиджаках, в галстуках и лакированных туфлях,
невзирая на плавящую жару. Шли, как будто ничего не слыша, не замечая
этих орущих парней.
А те продолжали, словно заводные, выкрикивать свое: один на
немецком, другой на английском. Полное отсутствие слушателей их
нисколько не смущало. Они, как бы в отместку, в свою очередь тоже не
проявляли никакого интереса к прохожим, уставясь в какую-то видимую им
одним точку поверх толпы, и кричали наперебой, ни к кому не обращаясь:
- Мы не свидетели Иеговы, мы не мормониты и вообще не сектанты!
Мы - новое слово суперрелигии!
- Приходите сегодня к семи вечера в наш молитвенный дом - и вы
сразу прозреете!
- Хочу прозреть! - Инга решительно тряхнула коротко стриженными
волосами. - Пойду! Интересно, там у них зрелищно, вроде стриптиза, или
что-то вроде проповеди? Вот бы подкинуть вопросик-другой! Ты обратил
внимание - у того, с буйной растительностью, золотой браслет? Он ему
не помешает в день Страшного суда?.. Нет, пойти, пойти, вот будет
потеха!
- Потехи не будет. Потеху придется отставить до следующего
приезда.
- Отец, это непозволительный нажим. - Она взглянула на меня с
укоризной. - Кто-то дал твердое мужское слово не злоупотреблять
родительской властью.
Пришлось напомнить:
- А Зальцбург?
- Ах да, да, я совсем забыла. Какая жалость! Так вдруг захотелось
суперверить... Как ты считаешь, отец, сами-то они верят, во что
кричат?
- По-моему, работа как работа.
- Думаешь, они по найму? Вот бы спросить! - Инга оглянулась:
парни с прежним усердием продолжали молотить в два голоса. - А, ладно!
Из всех троих выбираю Евгения Савойского. Все-таки принц! Ну, пока! -
Она чмокнула меня в щеку. - И пожалуйста, не давай волю своей буйной
фантазии, если я, случаем, опоздаю на несколько жалких минут...
Эскалатор подземного перехода унес ее вниз. Я только успел
головой покачать.
Мое неугомонное чадо на удивление быстро приспособилось к
необычным для него условиям Вены. Если первое время Инга еще как-то
осторожничала и старалась держаться меня, то теперь уже освоилась до
лихости, будто всю жизнь только и делала, что раскатывала по
заграницам.
Конечно, не обходилось тут и без изрядной доли бравады и
позерства. Я был уверен, например, что, когда меня нет рядом и некому
пустить пыль в глаза, Инга другая.
И все же...
Господин Штольц из отдела печати, вопреки своей фамилии - слово
"штольц" по-немецки означает "гордый" - оказался довольно бледной
личностью как в буквальном, так и в переносном смысле. С унылым вислым
носом, с дряблой, нездорового желтоватого оттенка морщинистой кожей,
он производил впечатление глубокого старика, хотя, как выяснилось
позднее, ему не было еще и пятидесяти.
Мне показалось, до моего прихода он мирно подремывал у себя в
кабинете, обложившись для вида бумагами.
При моем появлении, чтобы стряхнуть с себя сон, засуетился
чересчур оживленно, усаживая меня в кресло.
- Кофе? Кока-кола? Тоник?
Я поблагодарил и отказался.
- О, вы великолепно говорите по-немецки! К сожалению, я по-русски
уверенно знаю всего только два слова: "прошу" и "спасибо".
- Этого вполне достаточно, чтобы вести светский разговор.
- Вы считаете? В таком случае, с которого из них следует начать?
- Если верно все то, что сказал мне вчера профессор Редлих, я
лично начну со слова "спасибо".
Штольц рассмеялся, взглянул на меня с пробудившимся интересом.
Оживление, которое он вначале имитировал с помощью профессиональных
навыков опытного чиновника, приобрело иной, более естественный
характер.
- Значит, из двух возможных мне теперь остается лишь одно. В
таком случае - прошу!
С этими словами он протянул мне два железнодорожных билета.
- До Инсбрука и обратно, через Зальцбург. Вам следует лишь
вписать свои фамилии, вот сюда. Поезд сегодня в пятнадцать пятнадцать.
В Зальцбурге вас встретят, номер вагона им уже известен. В крайнем
случае, если потеряете в толчее друг друга, предусмотрена встреча в
бюро путешествий на вокзале. Думаю, вы будете приняты бургомистром.
Я заерзал в кресле.
- Не хотелось бы никому причинять хлопот. Нам с дочерью вполне
достаточно сведущего гида.
- Не беспокойтесь, это приятные хлопоты. Советы теперь в моде.
Бургомистр или его заместитель - я не знаю, как там у них сейчас с
отпусками, - несомненно будет рад возможности побеседовать с вами...
Между прочим, мой начальник предлагал отправить вас самолетом. Но я
взял на себя смелость убедить его, что это не доставит вам радости.
Взлет и посадка - вот и все. Вы ровным счетом ничего не увидите. У нас
ведь тут расстояния... Словом, не то, что в вашей стране.
- Вам приходилось бывать в Советском Союзе?
Он развел руками:
- К сожалению, нет... Но и так достаточно одного только взгляда
на карту мира... Не сочтите, пожалуйста, за нескромность. - Он сложил
сердечком губы, такие же бескрасочные, как и все его серо-желтое лицо.
- Господин Редлих сказал, вы литовец?
- Нет, я латыш.
- Ах, простите, простите! Латыш, конечно. Латвия, Литва - я
всегда путаю. И... - Он почему-то замялся, понизил голос: - Коммунист?
- Коммунист.
- Убежденный?
Вопрос этот, заданный с какой-то трогательной наивностью,
заставил меня улыбнуться:
- А разве бывают неубежденные коммунисты?
- Бывают! Бывают! - Он с неожиданной горячностью замахал руками.
- Все бывает! Убежденные католики, неубежденные коммунисты. И
наоборот. Вот я, например, неубежденный католик.
- Как это понимать?
- Очень просто! Хожу в церковь по воскресеньям с женой и детьми.
Голосую на выборах только за народную партию. Выписываю вот уже
тридцать лет католическую прессу. А так... Загробное царство, чем я к
нему ближе, интересует меня все меньше и меньше. Газету я каждое утро
аккуратно вынимаю из почтового ящика, но никогда не читаю. А выборы...
Честно говоря, я даже толком не знаю, чего хотят наши "черные" и чем
они отличаются от социалистов.
- Есть же какие-то отличия...
- Должен ли выход из нового метро быть прямо против Штефля или
чуть в стороне? Простите меня, но это не серьезно. А голосую я за
народную партию только в пику своему начальнику. Он у нас социалист. А
вообще-то по своим глубоким внутренним убеждениям я чиновник.
Убежденный чиновник средней руки. Разве плохо? Я старательно выполняю
свой небольшой, строго очерченный круг обязанностей, смею думать -
даже хорошо, и чихать мне на то, кто там сейчас у большого рулевого
колеса, социалисты или клерикалы. Я буду нужен и тем и другим... И
жена мною довольна - это тоже кое-что да значит в нашем мире. Да, да,
да, не улыбайтесь! По мнению австрийских женщин, лучший муж именно
чиновник. Он всегда приходит домой отдохнувшим, хорошо выспавшимся и
прочитавшим газеты.
И сам первый господин Штольц посмеялся своей шутке, заливисто,
тоненько повизгивая.
- Разрешите?
В кабинете появилась молоденькая миловидная секретарша.
- Господин советник, в десять прием у мистера Смолетта. Сейчас
без двадцати, вы просили напомнить.
- Очень хорошо, Мицци! - Она вышла. - Опять начинается чертова
карусель. Такая жара, а тут смокинг, виски, потные лица...
Он быстро и очень толково, в нескольких словах, изложил мне
маршрут предстоящей поездки. Подал на прощание холодную, мягкую
безвольную руку.
- Жаль расставаться с вами, вы пришлись мне по душе.
Интересно, чем? Ведь говорил, в основном, он сам.
А может быть, именно этим?
- Не пообедать ли нам как-нибудь вместе, когда вернетесь, а?..
Пусть вас не смущают расходы. - Я задумался над тем, как бы
отказаться, не обидев его, а он неправильно истолковал мое чуть
затянувшееся молчание. - Проведу по ставке на представительство. Вот
вам еще одно незаметное, но немаловажное преимущество чиновника
среднего ранга. Маленькому на представительство не отпускается
средств, а высокопоставленный не будет этим марать себе руки... Так
как же? Мне, право, очень хотелось бы потолковать с вами.
Мы договорились на вторник.
Кажется, он был искренен. Возможно, ему вдруг захотелось
вырваться на какое-то время из своего привычного, опостылевшего круга,
посидеть с совершенно чуждым ему человеком, поговорить, поболтать без
опасения, что все сказанное им не пойдет дальше и не будет превратно
истолковано.
Интересно, отказался бы он от своего намерения, если бы узнал про
телекамеру и черный "мерседес"?..
Возле дома я вдруг почувствовал, что на меня кто-то пристально
смотрит. Не знаю, что там говорит о телепатии серьезная наука, но,
по-моему, человек каким-то непостижимым образом ощущает на себе
устремленный на него пристальный взгляд. Может быть, не каждый,
спорить не берусь. Но вот, например, подпольщик, которому все время
приходится быть начеку, остерегаясь слежки, в конце концов приучается,
даже не поворачиваясь, чувствовать на себе чьи-то глаза. Причем это
приобретенное свойство, или умение, или натренированность, уж и не
знаю, как сказать, не исчезает с течением лет. Достаточно только
попасть в сходные обстоятельства, пусть даже через долгие годы, как
способность эта проявляется вновь. Нечто подобное происходит и с
велосипедом. Кто ездил на нем, никогда уже больше разучиться не
сможет. Выработанная способность держать равновесие останется
навсегда, разве только потребуется несколько минут тренировки.
Так вот, резко повернув голову, я обнаружил, что ко мне очень
внимательно приглядывается респектабельного вида высокий пожилой
господин в кремовом чесучовом костюме. Беззаботно покручивая в руках
тросточку, он прогуливался по другой стороне улицы возле магазина
тканей, точно в том же месте, где вчера парковался черный "мерседес".
Встретившись со мной взглядом, респектабельный господин сразу
повернулся к витрине и стал изображать усиленный интерес к ярким
летним тканям для женских платьев.
А у самого моего подъезда, в нише у стены, сидел на корточках
рослый мускулистый хиппи в черных в виде бабочки солнцезащитных очках
и едва слышно потренькивал на гитаре. Он не обращал на меня никакого
внимания, пока я возился у парадной с ключом, но какое-то чувство
подсказало мне, что оба они, и пожилой господин и этот обтрепанный
хиппи, из одной и той же компании.
Полиция? Наркотики?
Теперь уже у меня начали закрадываться сомнения. Но, с другой
стороны, откуда такой внезапный интерес к моей персоне? Ведь мне
решительно нечего ни бояться, ни скрывать.
Что же делать? Обратиться в советское посольство? А если это
все-таки относится не ко мне, а к Шимонекам?
Нет, решил я, пока лифт, постукивая, поднимался на мой этаж, нет
абсолютно никакой причины ударять в набат. Тем более, что через
час-другой мы с Ингой уже вообще не будем в Вене. А вернемся - тогда
посмотрим. Можно вообще не возвращаться больше в эту квартиру.
Говорила же Эллен, что не составит никакого труда поселить нас у
других.
Дома меня ждал сюрприз. Инга, услышав звяканье ключа, сама
открыла дверь.
- А у нас гости! - произнесла она по-немецки.
Фрау Элизабет Фаундлер из Южного Тироля со своей вертлявой
собачкой Альмой!
- Извините, господин... Ах, у меня всю жизнь ужасная память на
фамилии!
- Ванаг, с вашего позволения.
- Да, господин Ванаг! Я не стала ждать приглашения, как видите.
Вы бы меня все равно не пригласили...
Я сделал протестующий жест.
- Ах, пригласили бы? Тогда тем более. Я лишь чуть-чуть опередила
события, не так ли? Все дело в том, что после того, как я
познакомилась с живым русским господином, мне вдруг до смерти
захотелось поглядеть на живую русскую барышню. Жить через стенку и не
познакомиться - это же такая мука! И я решила: зачем мне мучиться?
Пойду и приглашу их на свой яблочный штрудель.
Темпераментная старушка мало походила на ровных, чуть вяловатых
венцев. Те так легко не заводили знакомства, а уж пригласить к себе...
- К сожалению, - сказал я вполне искренне, - к сожалению, через
несколько часов мы уезжаем.
- Уже знаю. Ах, старая кочерга, нет чтобы вчера вас пригласить! А
то промучилась целый день: удобно, неудобно... Даже ночью плохо
спала... А у вас замечательная дочь. Такая образованная барышня. Она
мне прямо раскрыла глаза. Этот Евгений Савойский!.. Я всю жизнь
чувствовала здесь какой-то подвох. Явиться сюда без штанов и через
какой-нибудь десяток лет стать богатейшим на земле человеком!.. Нет, с
честными людьми такого никогда не случается!..
Она ушла, пожелав доброго пути и взяв с нас честное слово, что,
вернувшись, мы непременно отведаем ее штруделя.
- Что ты там наговорила ей про Евгения Савойского? Насколько мне
помнится, не далее как утром у тебя звучала совсем другая песня.
Если Инга смутилась, то на один лишь миг.
- Обыкновенный прокол, отец! Оказывается, одно дело - прочитать и
совсем другое - увидеть собственными глазами.
- Ах, ты его увидела? Ну как он там, старина Евгений, в добром ли
здравии?
- Спасибо, более чем! - Она метнула в меня синие молнии. - Привет
просил передать... А если без шуток-прибауток, то окружение,
обстановка, мебель, всякие носильные вещи могут сказать о человеке не
меньше, чем личное знакомство.
- Другими словами, тебе не понравилось ложе, на котором он
почивал, и отсюда ты сделала вывод, что это несносный тип.
- Знаешь чт...
