Лев Квин. Ржавый капкан на зеленом поле
страница №7
...ледовать за ним по едваобозначенной тропинке, которая петляла между соснами.
Лес становился все гуще. И вдруг он оборвался. Неожиданно, разом.
Мы оказались на краю пропасти.
Зальцбург лежал у наших ног в новом, совершенно непривычном и, на
первый взгляд, даже в невозможном ракурсе. Куда делась, например, его
главная примета - крепость? Я уже привык всегда - и днем и ночью -
видеть ее вознесенной над городом. А здесь...
А, вот же она, слева, на низеньком, как кажется отсюда, с не
очень крутыми склонами холмике!
Инга угадала: Карл преподнес нам город на блюдечке. Точнее, в
плоской широкой зеленой чаше, приподнятые края которой образовали на
горизонте мягкие линии невысоких голубоватых гор.
- Ну, это, конечно, крепость! - Инга в восторге разглядывала
открывшуюся панораму. - А это собор... Чуть левее францисканская
церковь. Верно, Карл?.. А там что, за горами?
- Германия, фрейлейн Инга. ФРГ.
- Так близко?
- Да, граница проходит всего в каких-нибудь десяти километрах от
Зальцбурга.
Стоял чудный денек. В чистом небе плыли редкие, крутобокие,
словно крепкие бычки, облака. Солнце сияло вовсю. Но жары, изнуряющей,
обессиливающей, как в Вене, не было. Ветер с гор беспрестанно гнал в
низину освежающую прохладу.
- Нет, скажи, отец! - Инга не отрывала восторженного взгляда от
живописной картины. - Какая же все-таки красота! И как великолепно
скомпоновано! Кубики городских кварталов на фоне зеленого моря полей и
отдаленная цепь холмов, словно завершающая обрамление всей картины.
- Это мое место. Его даже фрау Маргарет еще не знает. - Карл
прямо-таки сиял от сознания, что доставил нам удовольствие. -
Когда-нибудь, если она уж слишком расхвастается своими бездонными
познаниями Зальцбурга и окрестностей, я заключу с ней беспроигрышное
пари. Боюсь только, водить сюда она все равно никого не станет.
- Почему?
- Да потому что ее клиентов придется отсюда оттаскивать
бульдозером, а у нее все расписано по минутам.
Чтобы оттащить нас, бульдозер не понадобился. Но только потому,
что в нашем распоряжении оставалось не так уж много времени.
Лиззль хлопотала на маленькой кухоньке стандартной двухкомнатной
квартирки, обставленной хоть небогато, но с любовью и выдумкой. Инга
попросила для себя передник и тоже активно включилась в дело.
Мы с Карлом сидели в ожидании кнедликов в большой комнате. Он, не
зная, чем меня занять, то включал магнитофон со сверхсовременными
записями, то, видя по выражению моего лица, что ультрамузыка мне не по
нутру, тотчас же останавливал пленку и принимался демонстрировать
таблицы достижений спортсменов на Мировых первенствах по автомобильным
гонкам. Сейчас как раз предстоял очередной тур, и вся Австрия болела
за своего знаменитого гонщика Никки Лауда. Портреты кумира красовались
повсюду - в газетах, журналах, витринах магазинов, на кулонах, на
майках и даже на соответствующих местах джинсовых брюк.
Наконец Карл вытащил из шкафа несколько старых фотоальбомов в
твердых переплетах, покрытых вытертым плюшем и набитых семейными
фотографиями - от старых церемонных картонных портретов в овале до
моментальных интимных снимков на прогулках, на лыжах, во время
купания.
Это подошло мне больше всего другого. Листая альбом, я
познакомился с семьей Карла. Отец его был на станции составителем
поездов, пока не погиб при неудачном маневре. Мать стала работать
прачкой. У нее на руках осталось семеро...
- Всех вырастила, всех поставила на ноги, - рассказывал Карл. -
Гюнтер и я были старшими, нам досталось больше, чем другим. Зато самые
младшие у нас теперь самые образованные - один юрист, другой
инженер-путеец. Бывает, и нос дерут - как же, с университетом! Пройдет
время, может, и здороваться постесняются на людях. А разве я не смог
бы? Не сочтите меня хвастуном, господин профессор, но ведь я умею не
только баранку крутить. Как что случится у нас в гараже, так все ко
мне. Не к механику, заметьте, не к начальнику гаража, а ко мне, к
простому шоферу. Я машину знаю от первого до последнего винтика. А вот
образования нет. А почему? Потому что было пятеро младших. Их пустили
по основной магистрали. А мы с Понтером все ходили на маневровых
путях.
- Гюнтер - тот самый...
- Да, что в управлении дорожной полиции. В конце концов выпал и
ему шанс. Многие считают - повезло. Только не я! Бумажки в папку
складывать - это по моему характеру самое последнее дело...
Вошли Лиззль и моя дочь. Каждая несла в высоко поднятых руках по
дымящемуся блюду с пухлыми кнедликами.
- Милости просим к столу...
- Лиззль! - вдруг сказал Карл в разгаре лукуллова пиршества. -
Три года супружества - и первые у нас с тобой гости... Знаете,
господин профессор, я уж теперь и сам не пойму, как решился, -
разоткровенничался он. - У нас в Австрии не слишком-то принято гостей
созывать. Считается, что дом - это вроде что-то тайное, сокрытое,
только для семьи. Не полагается его открывать чужому глазу... Да и
потом, кого в гости звать? Вот если только...
Он вдруг залился хохотом.
- Ты что? - Лиззль округлила глаза. - Господь с тобой, Карл! Веди
себя прилично!
- Простите, господин профессор, я вдруг представил себе, как мой
шеф удивился бы, если бы мне ни с того ни с сего вздумалось пригласить
его на кнедлики. Он ведь меня все на дистанции держит. Как хороший
боксер на ринге - расстояние вытянутой руки. И не дай бог забыться!
Знаете, бывают такие минуты - перестаешь помнить, кто рядом с тобой.
Так вот, чуть забудешься - и тотчас же рачий его холодный взгляд: "На
место, Джек!" Что ж, лизнешь руку - и снова, поджав хвост, в угол, на
свою подстилочку... А ведь отец его тоже был простой железнодорожник,
в одном профсоюзе с моим...
Время зашло за двенадцать. Мы стали прощаться с гостеприимной
хозяйкой.
- Жаль, больше не увидимся, - Инга обняла Лиззль. - Ой-ей-ей, я
ведь еще не записала рецепт!
Она схватилась за карандаш.
- Кто это сказал, что не увидимся? - Карл улыбался. - Еще и к вам
в Вену нагрянем. Ведь не зря мы с господином профессором обменялись
адресами.
- В Вену? - непонимающе уставилась на него жена. - Как в Вену?
Когда?
- Лиззль, Лиззль! Во вторник ведь у нас начинается отпуск, -
напомнил Карл. - Мы же с тобой так и собирались - именно в Вену!..
Прямо сознаться стыдно - обратился он к нам, - живем в нескольких
сотнях километров от столицы, муж - шофер номер один, а она еще ни
разу там не была.
Инга обрадовалась:
- Великолепно! Я покажу вам Вену. Музеи, дворцы...
Мне удалось вставить:
- И главным образом церкви.
- Да, и церкви тоже. Среди венских храмов есть мировые шедевры.
Разве не интересно?
- А среди ресторанов? - подмигнув мне, невинно осведомился Карл.
- Среди них тоже попадаются мировые шедевры?..
На вокзал мы приехали в самое время. Экспресс "Моцарт" прибыл по
расписанию и уже стоял на первом пути. Бросив наскоро вещи в пустом
купе, мы вышли на перрон. Карл сбегал куда-то и тут же вернулся с
ворохом газет и журналов. "Профиль", "Тренд", "Фольксштимме" с броским
аншлагом - "Новый сенсационный репортаж Герберта Пристера:
сахароторговцы укрывают вагоны в тупиках, чтобы создать искусственную
нехватку сахара и взвинтить цены".
- Чтение на дорогу - хоть скучать не будете... Поедете по
Германии, а там поля, поля, поля - ровно ничего интересного.
Меня словно кольнуло:
- По Германии?
- Разве вы не знаете? Поезд в Инсбрук проходит через Федеративную
Республику. Граница отсюда километрах в пятнадцати.
- А как же паспорта? У нас ведь нету виз.
- И не надо. Коридор. Транзитный коридор без всяких виз. Да там
всего только две-три остановки. - Видно, он прочитал на моем лице
беспокойство и стал успокаивать: - Каких-нибудь два часа езды.
Инга радовалась:
- Великолепно! На моем счету будет еще и ФРГ!
До отправления поезда оставались считанные минуты. Я уже ничего
не мог изменить, хотя теперь не сомневался, что вся история с отменой
поездки на автомашине была затеяна именно из-за этого коридора.
Забрать вещи, пока еще можно, и остаться? Но как, в таком случае,
мы попадем в Инсбрук? Завтра с утра нас там будут искать Вальтер с
Эллен.
Воспользоваться предложением Карла и укатить на его "фиате"?
Но, во-первых, мы все равно опоздаем... А во-вторых... Чего я
могу таким образом избежать? Какой такой опасности? И кто знает, не
опаснее ли оставаться в Зальцбурге, чем ехать? Ведь мне по-прежнему
ничего не известно. Одни беспочвенные догадки, предположения.
Нет, надо ехать! Поезд австрийский, в момент проезда коридора
считается территорией Австрии. Мне ровным счетом ничего не грозит. А
если со мной ищут встречи, то такая возможность еще обязательно
представится, и мне от нее все равно не уйти.
Да, ехать...
В последнюю минуту, расталкивая провожающих, которые уже
потянулись к выходу, на перрон неукротимой ракетой ворвалась фрау
Маргарет.
- Фу! Я уже думала, не успею! - Она энергично тряхнула мою руку,
приподняла Ингу, бросившуюся ей на шею. - Эти датчане ползут как
гусеницы. Вижу - горит мой график. И знаете, что я сделала? Привезла
их сюда, смотреть наш замечательный вокзал. - Она громко захохотала,
очень довольная своей выдумкой. - Дала им целых десять минут на
самостоятельный осмотр газетных киосков. Бродят сейчас в недоумении по
залам или отдыхают, вытянув ноги, на скамьях... Да, не было еще такого
случая, чтобы я своих гостей не проводила - они прямо с ума посходили
сегодня там, в магистрате! Елизавета Английская, помню, пригласила
меня осмотреть свой личный самолет - такая любезность с ее стороны!
Там очень даже мило.
- Мы вас тоже приглашаем осмотреть наше купе. - Инга незаметно
толкнула меня локтем. - Да, отец?
- Ну разумеется... Вот только как бы нам не увезти фрау Маргарет
прямиком в ФРГ.
И словно в подтверждение высказанного мною опасения, прозвучал
свисток. Экспресс медленно, как бы нехотя, отшвартовался от перрона.
Мы прощались уже на ходу.
Захлопнулись створки пневматических дверей. Инга побежала в купе
и долго махала в окно. Потом повернулась ко мне.
- Какие прекрасные люди! - Она подозрительно закашлялась, словно
у нее запершило в горле. - Прямо не хочется расставаться!
Ого! А ведь Инга никогда не страдала избытком чувствительности.
- Мог бы быть полюбезнее с ними, отец, - упрекнула она. - Ты
прямо одеревенел на прощанье.
Я промолчал.
- Что с тобой?
- Абсолютно ничего, дочка. - Не хватало еще посвящать ее в свои
заботы! - Просто мысленно я уже в Инсбруке. Как там нас встретят, где
поместят?
- С чего вдруг тебя это забеспокоило?
Она осуждающе хмыкнула и отвернулась.
Нет, мои мысли были не в Инсбруке - гораздо ближе. Я думал о
предстоящих двух часах, в течение которых наш экспресс должен
проходить по территории ФРГ.
Я не знал еще, с чем встречусь и что буду делать.
Но я твердо знал, чего не следует делать: ни в коем случае нельзя
покидать вагона!..
Переезд из Австрии в ФРГ произошел незаметно. То ли я,
погруженный в думы, проморгал границу, то ли она здесь не была четко
обозначена. Во всяком случае, я не заметил ни проволочных рядов, ни
шлагбаумов, ни каких-либо других пограничных сооружений.
Горы незаметно отступили в сторону. За окном потянулись сытые,
ухоженные поля. Не пестрые заплатки, характерные для мелких
крестьянских хозяйств. Пшеница так пшеница, кукуруза так кукуруза -
целый неохватный массив.
Здесь, в Баварии, вблизи Мюнхена, землей владели либо гроссбауэры
- по-нашему, кулаки, - либо поставленные на промышленную, основу
большие сельскохозяйственные фирмы.
Странное дело: экспресс наш шел быстро, а время словно
остановилось. Я то и дело посматривал на часы. Стрелки двигались
еле-еле. Даже юркая секундная и та, казалось, потеряла свою завидную
бойкость.
Приближались строения. Колеса вагона, зажатые между тормозными
колодками, недовольно загудели.
При подъезде к станции неожиданно заговорил деревянный, без
всяких интонаций голос поездного радио:
- Сходить на территории Федеративной Республики разрешается
лицам, имеющим ее гражданство или соответствующие визы в проездных
документах... Повторяю: сходить на территории Федеративной
Республики...
Станция маленькая, стояли мы здесь всего две-три минуты. Никто
сходить не стал. Вдоль вагонов по перрону, обмахиваясь сложенной
газетой, степенно прошагал западногерманский полицейский.
И опять весело застучали освобожденные от тормозов колеса. Опять
сытая пшеница сменяла кукурузу, кукуруза пшеницу. На крохотных
полустанках все ухожено, все прибрано, никакое отклонение от строгого
геометрического порядка нигде не колет глаз.
Следующая остановка - последняя на территории Западной Германии.
Судя по расписанию, вывешенному в коридоре, экспресс стоит здесь
десять минут.
Серое здание вокзала, увитое плющом, медленно подплыло,
остановилось прямо против нашего окна. Перрон был огорожен изящной,
тонко плетенной проволочной сеткой с несколькими проходами; вероятно,
для того, чтобы легче направлять в нужном направлении потоки
пассажиров.
Здесь было полюднее: железнодорожники, группы молодых людей с
рюкзаками и зачехленными гитарами, несколько крестьянок в национальных
костюмах с плетеными корзинами. Из соседнего вагона, придерживаясь за
поручень, осторожно спускался, ощупывая предварительно ногой каждую
ступеньку, какой-то чистенький беленький старичок в коротких штанишках
на помочах. Его встречали с цветами.
Мирная картина! Ни одного полицейского, даже ни одного
таможенника!
Но что-то мешало мне воспринимать вокзальную идиллию за окном,
что-то настораживало, зажигало огонек тревоги. Я хмурил лоб, пытаясь
понять, напряженно вглядывался сквозь стекло.
Не чудится ли мне? Вот есть, есть какая-то нарочитая заданность в
расстановке людей на перроне!
Нет, не всех. Паренек, который, дурачась, растянулся на
расставленных в один ряд рюкзаках, - это естественно! Смеющиеся
крестьянки перебрасываются шутками с кем-то, стоящим на тамбурной
площадке и невидимым мне отсюда, из купе, - тоже в порядке вещей...
А вот этот рослый мужчина в охотничьей шляпе с пером? Почему он
так ни разу и не повернулся лицом к поезду? Стоит спиной и глазеет в
сторону вокзала. Что он там увидел? Что там могло его заинтересовать?
Высокие узкие окна? Голуби на краю крыши?
Или те двое, в проходе, Пат и Паташонок: один - маленький, крепко
сбитый, кривоногий, другой - длинный, тощий, с пышными усами. До чего
ж они увлечены разговором! Ни разу за все время ни один из них не
посмотрел в сторону поезда. А ведь все-таки экспресс. Что за народ
едет? Разве не интересно?
Ну хотя бы раз посмотрели. Один-единственный раз!
Нет, говорят, говорят, не меняя позы, профилем к вагонам, словно
спешат наговориться на всю жизнь.
Или до отхода экспресса?..
Что-то было в этом очень похожее на массовки в плохих
провинциальных театрах, когда режиссер, организовывая толпу на сцене,
распределяет статистов: одному стоять у самой рампы и смотреть вверх
на воображаемую луну, другому прислониться к колонне, третьему, стоя
спиной к зрительному залу, с интересом изучать рекламную афишу на
бутафорской тумбе... Пока следишь за главными действующими лицами, все
это не слишком заметно. Но стоит немного отвлечься, как
искусственность созданной на сцене ситуации начинает тотчас же сама
лезть в глаза.
Прошло уже и положенных десять минут остановки, и еще пять сверх
этого, а экспресс все стоял и стоял. Людей на перроне стало больше:
пассажиры повыходили из вагонов и толпились возле дверей.
А статисты все играли свои маленькие роли. Интересно, кто же
режиссер? И здесь ли он?
Инга, которая до сих пор тоже смотрела в окно, вдруг поднялась со
своего места.
- Куда? - Я старался говорить по возможности спокойно.
- Пойду потопчу своими изящными туфельками вековечную германскую
землю.
- Не надо.
- Почему?
- Ты же слышала, что объявляли по радио.
- Объявляли на той станции, а не на этой.
- Все равно. Здесь тоже ФРГ.
- Да ты посмотри в окно! Весь личный состав нашего поезда
прохлаждается на перроне.
- Пусть. А ты не ходи.
- Ну и ну! - Инга осуждающе покачала головой. - Не отец, а тиран
и деспот!..
Она двинулась к выходу. Я опередил ее, захлопнул стеклянную
дверь.
- Пусти!
- Нет, дочка. Нельзя.
- Но мне жарко, понятно? Нечем дышать.
- Потерпи. Это не смертельно.
В вагоне работал кондиционер, воздух был свежим и чистым.
- Я перестаю тебя понимать, отец! - Инга начинала злиться
всерьез. - Ни с того ни с сего ты вдруг прибегаешь к настоящему акту
насилия. Не хочешь - сиди тут, я тебя не тащу за собой. Но почему ты
не даешь мне поступать так, как я считаю нужным? Ведь мне не три и
даже не восемнадцать?
Вопрос вполне уместный и поставлен разумно. К сожалению, я не
имел возможности так же разумно ответить на него.
- Потому что нельзя. Запрещено правилами. И нечего их нарушать.
- Это не объяснение. Твои правила - чистейшая формальность.
Видишь - проволока? Вот за нее выходить действительно запрещено. Туда
я и не пойду. Пусти!
Она сделала попытку оттолкнуть меня.
- Инга, перестань! - Не без усилия я снял ее руку с дверной
рукоятки.
- Ах так!
Она кинулась на мягкое сиденье, порылась в своей сумочке.
Вытащила пачку сигарет и, нервно чиркнув спичкой, закурила.
Закурила впервые у меня на глазах. Да и вообще курила ли она
раньше? Потому что после первой же затяжки поперхнулась дымом и сильно
закашлялась.
Я отнял у нее пачку с сигаретами, спички.
- Наш вагон для некурящих. Видишь, перечеркнутая крест-накрест
сигарета?
- Отдай! Слышишь, отдай!
- Потом.
- Может, ты еще ударишь меня? Как тогда?
Был в моей отцовской биографии такой прискорбный момент.
Шестилетняя Инга впервые в жизни самостоятельно отправилась за
покупкой в гастрономический магазин - он помещался рядом, в соседнем
доме. Я вручил ей стеклянную банку под сметану, сетку, деньги.
Улыбающаяся, румяная, счастливая, она отправилась через двор, помахав
мне рукой, - я наблюдал за ней в окно.
Проходит полчаса, час - Инги нет. Я начинаю беспокоиться, но
доказываю себе, что ничего особенного, что время дня сейчас такое, что
стоит очередь. Еще через полчаса нервы мои сдают, я отправляюсь в
магазин.
В молочном отделе пусто, Инги нигде нет. Ищу ее по всему
магазину, по двору, забегаю к подружкам.
Нет!
Может быть, вернулась домой, пока я искал?
Кидаюсь в свой подъезд, взлетаю на одном дыхании на третий этаж.
Нет!
Еще через час мое волнение приближается уже к десяти баллам.
Ребенок исчез! Какие тут еще раздумья! Нужно немедленно бежать в
милицию!
И во дворе натыкаюсь на Ингу - такую же счастливую, румяную,
улыбающуюся. Та же сетка, те же деньги, та же пустая банка под
сметану.
"Уф! Все магазины вокруг обегала. Нигде сметаны нет. Говорят,
будет только к вечеру".
Вот тогда это и случилось...
А экспресс все еще стоит. И статисты, бедные, совсем изныли под
тяжестью своих затянувшихся ролей.
Наконец прозвучало:
- Внимание! Экспресс "Моцарт" отправляется...
Пассажиры, которые успели разбрестись по всему перрону, бросились
к вагонам, а я к окну. И когда поезд тронулся, я был наконец
вознагражден: трое статистов, как по команде, повернулись и уставились
нам вслед.
И все-таки режиссера я так и не увидел. Режиссеры, как правило,
на сцену не выходят. Разве что только на премьере после занавеса, на
поклон.
А может быть, этот режиссер был очень-очень далеко отсюда?..
Инга объявила мне полный бойкот.
- Инга... Послушай, дочка...
Ни слова в ответ. Ни даже движения, которое показало бы, что мои
слова услышаны.
Но мне нужно было поговорить с ней. Если и сказать, хотя бы
немного, лишь самое главное, то только сейчас, в поезде, под стук
колес, когда шансов быть подслушанным неизмеримо меньше, чем в
гостинице или на городских улицах.
Хотя полностью подслушивание не исключено и здесь. Купе слева
пустует, там никого - я уже проверял. А вот справа едет молодая пара с
трехлетним ангелочком с розовым бантом на белокурой головке. Правда,
сели они еще до Зальцбурга. Но кто знает?..
Сейчас они прогуливали своего ангелочка по коридору. Мама с
одного конца, папа с другого, и дочка с довольным визгом носится взад
и вперед.
- Инга, у меня есть основания полагать, что на станции была
расставлена ловушка.
В глазах еще ледяное презрение. Но, сдается мне, я уловил едва
заметный огонек интереса.
- Ситуация может повториться, и я хочу, чтобы между нами на этот
случай была полная ясность.
Ага! Огонек разгорается, лед начинает таять.
- Что за бред!
Все! Статуя заговорила. Это самое главное. Что она произносит, не
имеет ни малейшего значения.
- От тебя требуются две вещи. Чтобы ты не реагировала на мои
некоторые, как тебе покажется, странности. И чтобы, на всякий случай,
держала в тайне, что знаешь латышский.
- А это еще почему?
- Не догадываешься?
- Слушай, отец, а не кажется ли тебе, что...
Я не дал ей договорить:
- Нет, не кажется. А если кажется, то тем лучше... Прошу тебя,
Инга! Мне нужны прочные тылы. Тогда будет намного легче справиться.
Долгое молчание.
Счастливая семья вернулась из коридора в свое купе. Теперь возня,
сопровождаемая смехом и визгом, продолжалась за тонкой перегородкой.
Инга снова принялась за свою сумочку. Отыскала шариковую
авторучку, блокнот. Написала что-то быстро, выдрала лист, положила, не
глядя на меня, на столик.
Я прочитал:
"Есть еще и такой способ общения".
Я кивнул.
Умница! Правда, она ничего еще не знает про телекамеру в венской
квартире, но все равно - умница! Хотя бы потому, что сразу поверила
мне.
Теперь лишь бы только не пересолила. А то начнет озираться на
каждом шагу.
Не пересолить - это теперь самое главное.
Хотя и особенно таиться тоже нечего. Мне больше нельзя играть
роль страуса, воткнувшего голову в песок...
- Давай поедим, отец. Что-то я проголодалась.
- Уже?.. А по-моему, тебе просто хочется взглянуть, что Лиззль
нам дала на дорогу.
Инга беспечно рассмеялась:
- И это тоже! Но я и есть хочу, честное слово! Ее кнедлики будто
из воздуха сделаны...
Экспресс уже мчал по Австрии. Снова с юга стали надвигаться
горные цепи. Не мягкими, то поднимающимися, то вновь ниспадающими
округлыми линиями, как возле Зальцбурга, а сразу, крутой стеной, с
резко очерченными пугающими нагромождениями зубчатых скал, закрывших
добрых полнеба. А потом и с северной стороны возле окон тоже
замелькали поросшие кустарником и мхом подножия отвесных серых
выступов.
Эти две горные стены - северная и южная - сходились все ближе и
ближе, словно пытаясь поймать наш экспресс, а он, ускользая, вился
между ними. Нас качало и бросало из стороны в сторону, как на море в
славный шторм.
Неожиданно стены раздвинулись, показывая обнаженное сердце Альп.
Бело-розовые зубчатые пики величаво плыли над пенистой рябью облаков.
Дав нам кратковременную передышку, горные стены быстро пошли на
сближение, снова пытаясь зажать юркую змейку экспресса. Теперь горы
наступали уже с трех сторон: навстречу поезду тоже приближалась
скалистая гряда, закупоривая выход из узкой долины.
Но именно там, впереди, на фоне быстро растущего
голубовато-дымчатого хребта, возникали легкие еще, точно намеченные
пунктиром, очертания колоколен, башен, современных многоэтажных
строений.
С каждой минутой они проявлялись все отчетливее.
Город.
Инсбрук...
НИКТО
нас не встретил. Это было в порядке вещей. В Вене, в отделе печати,
так и договорились: в Инсбруке мы самостоятельно доберемся до
гостиницы, поскольку неизвестно, каким поездом туда приедем. Тем
более, что отель "Континенталь", где предстояло остановиться,
расположен близко от вокзала. А уж там, в отеле, нас разыщут
представители городских властей.
"Континенталь" оказался не просто "близко от вокзала", а прямо
напротив. Мы перешли неширокую, загроможденную автомашинами площадь и
через бесшумную вращающуюся дверь вошли в просторный холл.
За полукруглой стойкой хозяйничала совсем молоденькая в
униформированной, под венгерку, курточке, широколицая девушка с
приятной застенчивой улыбкой.
- К вашим услугам, мой господин!
- Я Ванаг. На мое имя городским муниципалитетом должен быть
сделан заказ.
- Совершенно точно. - Она посмотрела книгу с записями. -
Профессор Арвид Ванаг. Комната двести два. Великолепный двухспальный
номер на втором этаже. Господин профессор останется доволен... Вот,
заполните, пожалуйста! - На стойку легли два гостевых листка. - Вы
и... - Она чуть замешкалась. - И ваша супруга.
Инга рассмеялась.
- Ах, извините! - Девушка сразу все поняла и мгновенно нашлась: -
Господин профессор так молодо выглядит...
- Да, это моя дочь... И в связи с этим у меня просьба. Нам нужен
не один, а два номера. Два одноместных номера... Это не слишком
сложено?
- Что вы, что вы! У нас сегодня как раз много свободных мест.
Момент! Я все устрою.
И она исчезла за стеклянной дверью позади стойки, на матовой
поверхности которой было выведено готическими буквами:
"Распорядитель".
Мы сели за низкий столик заполнять листки. Прошла минута, другая.
Девушка не появлялась. У стойки стали скапливаться постояльцы.
- Фрейлейн Оливия! - Кто-то из них нетерпеливо постучал по стойке
ключом от комнаты.
- Иду, иду, извините!
Она выпорхнула из-за двери и моментально всех отпустила: у одних
приняла ключи, другим выдала.
Потом обратилась ко мне:
- Очень сожалею, господин профессор, но сделать ничего уже не
удастся.
- Почему?
- Магистрат уплатил именно за этот номер.
- Два одноместных стоят дороже?
- Вот именно. На двести шиллингов в сутки.
- Хорошо. Я приму разницу на себя. Так можно?
- Думаю, да, - ответила Оливия неуверенно. - Сейчас.
И опять она отправилась за стеклянную дверь.
- Ладно, отец! - Инга тронула меня за рукав. - Перебьемся! Я
сниму с постели матрац и устроюсь на полу. Ну стоит ли ни с того ни с
сего выбрасывать на ветер, пусть даже горный, две пары новеньких
туфель?
Но я не был настроен на шутливую волну:
- Неужели ты ни о чем другом, кроме туфель, думать не можешь?
- Почему же? Джинсы, например, тоже не выходят у меня из головы.
Переговоры у распорядителя кончились явной неудачей. Это я
прочитал на славном личике Оливии, когда она возвратилась к своему
рабочему месту.
- Мне очень жаль, господин профессор... - Она развела руками.
- Распорядитель возражает?
- Он говорит, что...
- Позовите-ка лучше его самого. Зачем вам взваливать на себя
тяжкую роль посредника?
Оливия вроде бы даже обрадовалась:
- Как прикажете, господин профессор!
И вот передо мной предстал лысеющий мужчина средних лет с
заметным "пивным" брюшком. Несмотря на жару, он был облачен в черную
пару с бабочкой. Ощущалась в нем гостиничная выучка высокого класса.
- К вашим услугам, господин профессор.
Его баритон был напитан глубоким чувством собственного
достоинства и самоуважения.
Я объяснил ему, почему нас с Ингой не устраивает двухместный
номер, пусть даже самый шикарный.
- К великому моему сожалению, в отеле в настоящий момент не
имеется в наличии свободных одноместных номеров, - провозгласил он.
- Это странно.
- Ничего странного, господин профессор. Самый разгар туристского
сезона.
- Но ваша портье сказала нам нечто совершенно противоположное.
Он метнул в нее молниеносный испепеляющий взгляд. Бедная Оливия
даже съежилась.
- Портье - простой исполнитель, она понятия не имеет о заказах.
Ими в отеле ведаю только я. Свободные номера действительно есть, но
все они бронированы. Подходят поезда, и наши гости тоже. Как я им
скажу, что их телеграфный заказ отменен?.. Может быть, завтра,
господин профессор.
Распорядитель лгал, я видел это совершенно отчетливо по легкой
издевочке в его водянистых, с густой сетью красных прожилок глазах.
Почему-то он изо всех сил старался всучить мне этот двести второй
номер. Почему-то ему было нужно, чтобы мы вселились именно туда. Иначе
с чего бы он стал так упрямиться? Наоборот, вышколенный персонал
австрийских гостиниц всегда идет навстречу посетителям, даже стремится
предугадать их желания.
- Что ж, - сказал я, - тогда мы попытаем счастья в других
отелях... Фрейлейн Оливия, не окажете ли любезность вызвать такси?
Издевочка в глазах распорядителя исчезла, в них шевельнулось
беспокойство.
- Вряд ли вы сейчас что-нибудь найдете в Инсбруке, господин
профессор. Я же сказал: разгар летнего сезона. Туристы идут косяками.
- На худой конец, заедем в магистрат. Дежурный, наверное,
что-нибудь придумает. У них там, мне говорили в Вене, есть места для
приезжих.
Упоминание о магистрате, как я и рассчитывал, подействовало.
Ведь, в конце концов, если я пожалуюсь, распорядителю придется держать
ответ перед городскими властями. Профессор, публицист, гость отдела
печати...
- Одну минуту, господин профессор, я перезвоню по этажам. Может
быть, может быть...
Он важно удалился к себе.
- Ваши листки прибытия, пожалуйста, - попросила Оливия. - Я их
зарегистрирую.
- Но ведь еще неизвестно...
- Теперь он найдет! - Миловидная портье бросила на меня
одобрительный взгляд. - Найдет!
И он действительно нашел. Вернулся из своей каморки какой-то
мягкий, добрый, сияющий весь.
- Представьте себе, господин профессор, номер триста семь и
триста четыре! Два великолепных номера, один напротив другого. И
никакой доплаты - цены совпадают идеально... Только не на втором
этаже, к сожалению, а на третьем, - добавил он с искусственной
озабоченностью, словно это могло иметь хоть какое-нибудь значение. -
Они тоже заказаны, но, к счастью, лишь на понедельник... Бой! - позвал
он.
От лифта рванул к нам бой - патлатый, униформированный так же,
как Оливия, дылда. "Бой" - по-английски значит "мальчик". Этому
"мальчугану" было за тридцать.
- Вещи господина профессора! - скомандовал распорядитель, и бой
моментально подхватил оба наших места. - Триста седьмой номер для
самого господина профессора, триста четвертый - для фрейлейн... Триста
седьмой - для профессора, - почему-то счел нужным повторить он.
- Слушаюсь!
Мы поднялись на лифте и пошли вслед за боем по длинному коридору
с многочисленными поворотами - здание было выстроено уступами.
- Прошу! - Он отпер дверь триста седьмого номера и посторонился,
приглашая меня войти.
- Иди ты, Инга!
Но бой не дал ей пройти. Не грубо, не став на пути а будто
случайно неловко развернув чемодан.
- Простите, фрейлейн, этот номер предназначен для господина
профессора.
Инга захлопала глазами:
- А какая разница?..
- Он... удобнее, больше, прекрасный вид на Южную цепь.
- Замечательно! - Я изобразил на лице восхищение. - Вот пусть моя
дочь им и любуется. Молодым девушкам полезен прекрасный вид. Словом,
Инга, этот номер твой, я дарю его тебе вместе с Южной цепью.
Но бой не отступал:
- Господин распорядитель сказал...
- Господину распорядителю совершенно безразлично, кто из нас в
каком номере будет жить.
Именно в этом я не был уверен!
Что еще оставалось делать нашему великовозрастному бою? Он
исчерпал до конца свои возможности и молча убрал с пути чемодан,
прекратив все попытки навязать мне волю распорядителя.
Большое, почти во всю стену, окно моей комнаты выходило на
привокзальную площадь. Я отдернул тяжелую штору, распахнул настежь
широкие створки.
- К тебе можно?
Вошла Инга.
- О, какой у тебя простор! Почему же он сказал, что тот больше?..
И гобелен! Неужели что-то старинное? - Она ощупала ткань. - Да нет,
туфта, одна видимость!.. О, да здесь тоже телефон! Прекрасно, ты
сможешь руководить мною, не покидая комнаты... Ну, чем займемся в
незнакомом городе, отец?
- Должен подойти представитель магистрата.
- Не ждать же его до ночи. Пробежим хотя бы по улице. Новый
город, новые свежие впечатления.
- А представитель?
- Скажи портье, что через час вернемся.
Так и сделали. Перед уходом я снова задернул плотную штору -
ровно до середины распахнутого окна. В комнате стало полутемно.
- Да ты закрой совсем, - посоветовала Инга. - Пыль налетит, гарь.
Видишь, сколько машин.
- Ничего, пусть пыль, зато воздух посвежее.
В комнате действительно пахло затхлым. Ветры непрерывно срывали
сырость со снежных вершин и несли в город. Белье, ковры, портьеры, тот
же туфтовый гобелен нуждались в тщательном проветривании.
Я вернул ключи от наших комнат Оливии, одарившей меня милой
улыбкой, предупредил насчет человека из магистрата.
- Не беспокойтесь, все будет сделано как нужно, господин
профессор. Приятной вам прогулки! У нас в городе есть на что
посмотреть.
Стеклянная дверь за ее спиной была чуть приоткрыта. Мне казалось,
я вижу в щели водянистый, с красными прожилками глаз...
На углу я остановился.
- Знаешь что, дочка, иди дальше сама. Меня все-таки беспокоит
представитель. Позвонит, узнает, что мы приехали. Прибежит, ждать
будет, волноваться. Нехорошо!.. Словом, я возвращаюсь.
- Как хочешь. - Инга внимательно посмотрела на меня: - Какой-то
ты стал беспокойный, отец!
- Вот именно. Поэтому и ты не слишком-то задерживайся.
Я только до того памятника и обратно.
Вдали виднелась своеобразной формы многофигурная колонна, так
называемый "чумной" памятник, обязательный чуть ли не для каждого
западноевропейского города. Говорят, их ставили на месте массовых
захоронений погибших во время страшных средневековых эпидемий чумы.
Вероятно, Инга очень удивилась бы, если бы посмотрела мне вслед.
Потому что я пошел не в гостиницу, а в здание вокзала. Поднялся на
второй этаж, прошел по длинному коридору какого-то служебного
помещения. Коридор заканчивался балконом с гнутой кружевной железной
оградой. Его запертая дверь выходила на отель. Окно моего номера
располагалось прямо напротив.
Я стал ждать.
Это длилось недолго.
Довольно скоро штора в окне шевельнулась и отъехала. Кто-то
отдернул ее в сторону, к стене.
Расчет мой оправдался.
Полумрак не устраивал вошедшего. Нужно было либо зажигать свет,
либо отдернуть штору.
Он предпочел последнее.
Я быстро, почти бегом, пересек площадь. Мимо портье проходить не
стал: у вращающейся двери я заприметил выход в замкнутый гостиничный
двор. Отыскал там черную лестницу и взбежал по ней на третий этаж
Плотные ковровые дорожки глушили шаги. Я прошел по пустынным
поворотам коридора к своему номеру и прислушался.
Сначала я ничего не услышал: мешали проезжавшие по улице машины.
А потом различил какое-то негромкое металлическое позвякивание.
Я осторожно постучал в дверь. Звяканье тотчас же прекратилось.
Переждал несколько секунд и надавил рукоятку. Дверь не подалась.
Я нагнулся и шепнул в замочную скважину:
- Скорее! Он идет!
Ни звука. Неужели я ошибся? А звяканье?
И вдруг дверь распахнулась.
Бой!
В руках у него была тряпка, швабра на длинной рукояти - видимо,
ею он и припирал дверь; вот почему я не услышал, как поворачивался
ключ в замке.
- Что вы здесь делаете?
- Ах, господин профессор? - Он удивительно быстро пришел в себя.
- Я думал, вас долго не будет.
- И это дает вам основание вламываться в мой номер? - Я оттиснул
его в комнату и закрыл дверь. - Ну, может быть, соизволите объяснить?
- Распорядитель послал меня произвести уборку, - как бы в
подтверждение своих слов он слегка пристукнул шваброй о пол. -
Суббота, знаете, горничные выходные...
- Тут все было убрано.
- Пыль... - Он провел пальцем по цветочной вазе.
Возле телефонного аппарата на столике лежала отвертка. Когда мы с
Ингой уходили, ее здесь не было.
- И это тоже для пыли?
- Что вы!
- Ваш инструмент?
- Впервые вижу. Наверное, монтеры забыли. В номере, кажется,
барахлил телефон.
Все было предельно ясно.
- Можете идти. Ключ оставьте.
Он пошел к двери, поклонился:
- Желаю здоровья, господин профессор!
В его голосе звучала признательность. Я мог бы поднять шум, и у
него были бы неприятности.
Впрочем, распорядитель наверняка подтвердил бы: да, он послал боя
прибрать в комнате.
И все-таки я поступил правильно. Уж слишком нагло они лезли в
глаза. Было бы подозрительно, если бы я делал вид, что ничего не
замечаю.
А дальше?.. Дальше? Завтра же в Вену - и в наше посольство.
Больше ждать нельзя. Дело заходит слишком далеко.
И все-таки непонятно... Я в задумчивости вертел в руках отвертку.
Раздался телефонный звонок. Я невольно вздрогнул.
- Да?
- Это портье, - послышался мелодичный голосок Оливии. - Извините,
господин профессор, бой сказал, вы уже изволили вернуться в номер. Вас
тут спрашивают.
- Кто?
- Господин Иозеф Тракл, ваш старый знакомый. Тракл? Мой старый
знакомый?.. Эту фамилию я слышал впервые в жизни.
- Хорошо. Сейчас спущусь.
Внизу, рядом с холлом, находилась просторная гостиная с уютно
выгороженными уголками, специально предназначенная для встреч
постояльцев отеля с их гостями: далеко не каждому улыбалась
перспектива тащить посетителей к себе в номер.
Навстречу мне поднялся рослый черноволосый человек. Крупные черты
лица, нос с горбинкой, выступающий длинный подбородок, плотно сжатый
тонкогубый рот. Нет, он мне совершенно незнаком!
Но вот он улыбнулся. От глаз, смягчая жесткость черт, побежали
добродушные лучики - и сразу же возникло ощущение, что видел я его
где-то, видел!
Но где? Когда?
И его или только похожего?
- Очень рад вас приветствовать! - Он с силой физически крепкого
человека тряхнул мою руку. - А вы очень мало изменились. Ну
поплотнели, само собой. Ну седина на висках. А так... Я вас сразу
узнал.
- Вы знали меня прежде?
Он все еще держал мою руку в своей. Я ощущал жесткую, как наждак,
ладонь.
- Выходит, я изменился больше вашего... Что ж, придется
представиться. Иозеф Тракл, - он склонил голову. - Владелец
авторемонтной мастерской на Дефреггерштрассе "Иозеф Тракл и сын".
Правда, сыну еще только тринадцать, но в автомобильных моторах он
разбирается куда лучше, чем в своих задачках по алгебре... Помните,
однажды вам подбросили на целый день голенастого взъерошенного юнца?
Вы еще кормили его русской едой. Что-то вроде пирожного, но только с
мясной начинкой вместо сладкого крема.
- Пирожки?! - поразился я. - Ваш сын ел у меня пирожки?
- Почему сын?! Я! Я сам ел у вас эти... как они называются... с
мясом! Ел, вставал, кланялся, щелкал ботинками и опять ел. Дома меня
учили, что воспитанные мальчики благодарят, обязательно вставая и
прищелкивая каблуками. И было мне тогда, сколько сыну сейчас, - ровно
тринадцать.
Теперь я вспомнил. Макси, моя единственная подчиненная в отделе
писем нашей редакции в Вене, привела однажды с собой своего брата -
длинноногого жеребеночка с напуганными черными с поволокой глазами.
Привела, а сама убежала по делам до позднего вечера. У Макси всегда
было дел сверх головы - и редакционных, и партийных, и всякого рода
других общественных, и личных. Маленькая, юркая, стремительная, она
представляла собой настоящий сгусток энергии. В редакции шутили, что
прилагательное "энергичный" имеет не три, а целых четыре ступени
сравнения: энергичный, более энергичный, наинергичнейший и... Макси.
- Постойте, постойте...
- Вспомнили! Ну, наконец-то! - Он на радостях опять стал трясти
мою руку. - Максимилиана, конечно же! Моя дорогая сестричка
Максимилиана! Я тогда впервые в жизни спустился с гор, впервые в жизни
попал в Вену и впервые в жизни увидел советского человека.
- Но ведь ваша фамилия, кажется, Тракл. А Макси...
- Все верно! Она Зонненвенд - по матери... Нет, как все-таки
здорово! - Он прихлопнул себя по колену. - А я еще, когда прибежал
нарочный из магистрата, решил отказаться. Ничего себе, думаю! Господин
бургомистр и все прочие штатные городские начальники будут бултыхаться
в бассейнах у себя по виллам, а я за них разных гостей развлекай! А
потом сказали кто - так у меня глаза на лоб! Неужели он, неужели,
думаю, он!.. Ах да! - спохватился Тракл и взял сверток, лежавший перед
ним на столе. - Это вам от господина бургомистра. О нашем городе
книга, с цветными фотографиями. Ничего себе вещичка, я тут полистал.
Неплохая память. А это вашей барышне от него личный подарок - флакон
духов. Видите, какой он любезный, наш бургомистр! А барышня сюда
спустится? Может, мне полагается ей самой вручить - я ведь в этих
встречальных церемониях не очень-то силен.
- Она скоро должна подойти. Гуляет где-то тут рядом с гостиницей.
Мы посидели, поговорили о прошлом. Я спросил, где сейчас
Максимилиана.
- В ГДР она переехала, здесь не ужилась. Вы же ее знаете. До всех
ей дело, за всех вступается, за всех лезет в драку. Ну, а у нас это не
любят. Одна у нее неприятность, другая, третья. С работой осложнения.
Вот она и выехала... Правду сказать, и мне иной раз охота все бросить
- и к ней с семьей. Но потом говорю себе: держись, Иозеф! Что будет,
если все коммунисты отсюда разъедутся?
- Так, значит, вы тоже коммунист?
- А как же! Член муниципалитета от коммунистической партии. Вот
бургомистр меня и призвал под ружье: мол, твой приезжает, ты и
встречай. Нет, конечно, ничего такого он не говорил, но ведь иной раз
и без слов бывает понятно...
Тракл с беспокойством посмотрел в окно. Розовый отблеск на горных
вершинах над городом поалел, голубые тени в ущельях сгустились до
черноты.
- А барышня скоро?.. Я на машине, хотел вам кое-что показать. А
то побудете в Инсбруке и ничего не увидите.
- Успеем еще.
- Как сказать! У нас тут, в горах, быстро темнеет. Светло, светло
- и раз! Будто штору задернули.
- Так мы ведь еще завтра будем. Приедет из Вены Вальтер Редлих,
мой давний товарищ. Он тоже тиролец. Здесь родился, здесь рос. Все тут
знает.
- Вальтер Редлих?
Как все-таки улыбка преображала его лицо! Вот сейчас она исчезла,
и все стало крупным, массивным, грубым. И нос, и скулы, и подбородок.
Макси тоже красотой не блистала. Но у нее очертания лица были мягче,
женственнее.
- Вы его знаете?
- Ну кто же в Австрии не знает историка Вальтера Редлиха!
Слова вроде бы и лестные, но вот интонация... Неопределенная
какая-то, непонятная. Осуждает его, что ли?
Нас сковало вдруг неловкое молчание.
- Знаете, - начал он первый, шевельнув скулами, - вы ведь его,
наверное, по тем временам еще помните. Молодой был тогда, боевой, что
и говорить!
- А теперь?
- Теперь про него этого уже не скажешь.
- Наверное, потому, что ушел в науку.
- Э, нет, товарищ Ванаг! - Тракл, не соглашаясь, прихлопнул своей
широкой ладонью по краю стола, и тот, скрипнув, качнулся. - Я так
понимаю: настоящий человек - это тот, который никогда не уходит в
кусты. Видит перед собой врага - и на него! Конечно, у каждого оружие
свое. Один разит врага кулаком, другой, если до того дошло, и штыком,
третий - пером. Но разит! А щекотать пятки - это не разить. Это врагу
даже приятно: кому не приятно, когда ему пятки щекочут? И не дело это
для настоящего человека - пятки щекотать. Не дело! Я так понимаю.
Если, конечно, человек чего-нибудь да стоит.
Он распалялся и становился все более похожим на сестру, когда она
вступала в идейные бои. А уж тут наша Макси пощады не знала.
Невзрачная, маленькая, она преображалась на глазах, когда, перегибая
палку, клеймила кого-нибудь из своих австрийских товарищей, работавших
в нашей газете, как "соглашателей и трусов". И только потому, что они,
по ее мнению, проявляли недостаточную активность во время демонстрации
или митинга.
Очевидно, Иозеф Тракл тоже перенял эти качества своей старшей
сестры.
- Нет, вы только не подумайте, что я какой-нибудь там
максималист! - Он энергично потряс головой, словно оспаривая мои
мысленные выводы. - Я понимаю, наука - это инструмент потоньше
булыжника. Журнальные статьи в окна не швыряют. Но скажите мне,
пожалуйста, как бы вы, например, поняли такое выражение: "В каждой
стране - свой марксизм"?
- Ну, это старый лозунг австромарксистских оппортунистов. Им
довольно ловко оперировали всякого рода социал-предатели и
ревизионисты.
- Совершенно верно! - Хорошо, что в гостиной, кроме нас, никого
не было; Тракл говорил громко и запальчиво, будто выступал на митинге.
- Да и сейчас тоже находятся такого рода мудрецы. А ведь свой марксизм
- это никакой не марксизм, верно? Марксизм - это только общий,
интернациональный. Или никакой - я так понимаю! А тут приходит ваш
друг Вальтер Редлих и заявляет в своей статье, что, в общем и целом,
недоучитывая и переучитывая, принимая во внимание и опять-таки не
принимая во внимание... Одним словом, в каждой стране - свой марксизм!
А это что такое значит? Душу из марксизма вынуть, я так понимаю. Какой
же это марксизм, если в каждой стране свой?..
- Так прямо и написал? - не поверил я.
- Смысл такой... А ведь хочет, чтобы его считали прогрессивным
ученым и вообще ух каким передовым человеком!
- Я полагаю, вы не совсем его поняли. Скорее всего, он говорил об
особенностях применения учения Карла Маркса в каждой стране. А это
совсем другое дело.
- А! - Тракл смотрел на меня с осуждением. - Нет, я, извините,
понимаю. Уж я-то все понимаю! Хвостом он крутит, этот ваш ученый
Редлих, вот что! Хочет, как у нас в Тироле говорит простой народ, и
пиво выпить и пену не сдуть... Ох, да что это я! - вдруг спохватился
он и сразу заулыбался смущенно: - Разве ж так можно с гостями?
Простите меня, товарищ Ванаг! Вы к нам, можно сказать, в дом с
визитом, а я вам на стол наше грязное белье!..
И как раз в этот момент вошла Инга.
- Вот ты где, отец! А я наверх сбегала, вниз, опять наверх. Нет -
и все! Пока не догадалась спросить у Оливии.
Я их представил друг другу. Лицо Инги дернулось от боли, когда
Тракл радостно кинулся жать ей руку. Но духам обрадовалась:
"Коти"? - разглядела этикетку.
- А я в них неважно разбираюсь. Пахнут - и ладно... Ну вот, уже и
темнеет, - он разочарованно покачал головой. - Теперь остается только
в ресторан.
Но тут мы оба дружно запротестовали. Сколько же можно! Сплошные
обеды и ужины!
- Как тогда быть? - крупное лицо Тракла озадаченно вытянулось. -
Магистрат уже за все уплатил.
- Ну и пусть считается, что мы поели, господин Тракл!
- Нет-нет! - Тракл поморщился и посмотрел на Ингу просительно. -
Если можно, называйте меня "товарищ". Уж для кого, для кого, а для
советских я не господин.
- С удовольствием... Но одно только условие: никаких
ресторанов!.. Нет, честное слово, я тут у вас, в Австрии, каждый день
прибавляю в объеме на сантиметр. Не могу...
- Но ведь должен же я для вас что-нибудь сделать. Вы же гости.
- Покатайте нас лучше по городу.
- А может, за город? Скажем, мост "Европа". Или Берг-Изель, где
проводятся зимние олимпиады.
- Очень интересно! - обрадовалась Инга. - Там, говорят, памятник
нашей Лидии Скобликовой.
- Не памятник, а... как сказать? Словом, камень и ее фамилия...
И мы пошли к машине Иозефа Тракла, которую он оставил на стоянке
возле вокзала.
По странному совпадению, это был тоже черный "мерседес-бенц" с
красными сиденьями.
Я не удержался от вопроса:
- Откуда он у вас?
- А, это целая история... Прошу! - Тракл отпер дверцу, пригласил
нас вовнутрь. - Новая мне, разумеется, не по карману. А тут клиент
один поехал пьяный в зимние горы, перевернулся на крутом повороте.
Притащил ее ко мне в мастерскую: страшнее страшного! Ну что? Делать
ее? Я честно сказал: долго и дорого. А он возьми да предложи: купи,
мастер! Отдам дешево, битая она мне ни к чему. Ну, посоветовался с
женой, купил. Выправлял вместе с сыном, отделывал, красил. Наверное,
целых полгода... Вроде ничего получилось, - сказал он не без гордости.
- Да вы садитесь, товарищ Ванаг, поедем!
Прежде чем сесть, я все же обошел машину.
Номер был, разумеется, совершенно другой.
ЛЕГКИЙ ЗАВТРАК
входил в стоимость оплаченных магистратом гостиничных номеров. Мы
с Ингой отправились в ресторан при отеле. Там нас и разыскал Вальтер.
- Привет светочу самой передовой в мире советской науки! - начал
он в своей обычной иронической манере. - Осторожнее, девочка, прошу
тебя, осторожнее! - Он скосил на Ингу веселые глаза. - Эта колбаса, к
твоему сведению, делается наполовину из ослиного мяса.
Инга резко отодвинула тарелочку с тоненькими кружочками мраморной
салями, посмотрела на нее брезгливо.
- Ну все, теперь я к ней больше не притронусь! А ведь так было
вкусно!.. Можете радоваться, дядя Вальтер, вы сделали свое черное
дело.
- Совсем наоборот, я спас тебя от греха чревоугодия!.. О люди,
люди! Когда надо благодарить - бранят, когда надо бранить -
рассыпаются в благодарностях. Что за непонятная порода!.. Я усядусь с
вами и перекушу, как будто тоже живу здесь. Владелец гостиницы человек
богатый, не обеднеет.
Он пододвинул стул к нашему столику и принялся с аппетитом, мерно
двигая челюстями, жевать колбасу из отставленной Ингой тарелочки.
- Осторожно, дядя Вальтер! Эта колбаса делается наполовину из
ослиного мяса.
- Ну и что? Она от этого ничего...
