Геннадий Семенихин. Космонавты живут на земле
страница №11
...о. За зеленым дощатым забором угасало солнце, озаряя малиновымсветом стволы берез и елей. За его спиной электрическими огоньками загорался
городок. Гремела в гарнизонном клубе радиола. Проходя по дальней аллейке,
Горелов увидел скользнувшую навстречу ему тень, услышал хруст гравия. Он
сразу все понял и растерянно улыбнулся:
— Это ты, Марина?
— Я, Алеша...
Она подошла и доверчиво посмотрела на него.
— Здравствуй, Алеша. Там, в сурдокамере, было много людей, и я даже не
могла с тобой толком поздороваться.
Ее маленькие сильные руки были горячими. Марина их долго не отнимала.
Легкий ветерок ласкал непокрытую голову. Едва слышно шуршал на девушке плащ.
— Ты гулял, Алеша? Давай посидим.
— Давай, Марина.
Скамейка была чуть влажной от вечерней росы. Одетые сумерками, они не
видели друг друга, но Горелов чувствовал, как она волнуется. Он и рад был и
не рад этой неожиданной встрече. Он твердо знал, что если будет молчать,
девушка заговорит первая. Все равно от этого разговора не уйти. Что он
ответит? Да, Марина ему нравится, и больше всего боится Алексей обидеть ее
холодным словом. Но разве это честно — подать ей надежду, вскружить голову,
а потом горько разочаровать? Плечо Марины было рядом, и, если бы он сделал
одно движение навстречу, слова стали бы ненужными. Но он не сделал этого
движения.
— Тебе не зябко? — спросил он довольно спокойно.
Она промолчала, лишь покачала отрицательно непокрытой головой.
— Зачем ты рисовал меня в сурдокамере? — промолвила она тихо.
— Чтобы дать Субботину тему для острот.
— Неправда, Алеша. Зачем? Я была просто поражена. И я, и не я. Ты
нарисовал меня гораздо лучшей, чем я есть.
— Нет, — горячо запротестовал Алеша, — ты в жизни еще лучше, Марина.
— Чепуха, — глуховато рассмеялась она. — Выдумщик, да и только. Что
ты вообще обо мне знаешь?
— Все и ничего, — пожал он плечами.
— Вот именно — все и ничего, — грустно повторила девушка. — Я часто
думаю: какие у нас коротенькие биографии! Зимнего не брала, с басмачами и
кулачеством не сражалась, у Доватора в кавалерии не служила, знамя над
рейхстагом не водружала... А если разобраться, то как много в этих
биографиях и радостей и потрясений. Я, например, даже родителей своих не
помню. Считают меня сибирячкой, а если по правде говорить, то какая я
сибирячка! Родилась подо Ржовом, потом война. Смутно помню столб огня перед
глазами. Это когда фашистская бомба в наш дом угодила. А потом чужие руки
меня из огня вынесли. Отец и мать погибли. А дальше — детдом, интернат,
техникум, парашютный спорт. Дальше, как у всех. Жаль только знаешь чего,
Алеша? Вот прошла я по своей коротенькой жизни, все ко мне хорошо
относились. Но ни разу материнской ласки и отцовского тепла не
почувствовала. Думаешь, я ожидала, что ты мой портрет в сурдокамере
нарисуешь? Конечно, нет... Это для меня как самая лучшая ласка. Вот и
спрашиваю поэтому, отчего меня для портрета выбрал?
У нее жалко дрогнул голос. Алеша понимал, как хочется сейчас Марине
ласки и сочувствия. И ему захотелось ее утешить. Только утешить. Алеша нашел
в темноте ее горячие ладони, взял в свои.
— Чудачка! У тебя же чудесное лицо, Марина. В нем столько доброты,
отзывчивости. Я часто о тебе думал за теми стенами.
— А я о тебе все время здесь, Алеша, — шепнула она в ответ.
Веселый ветер тугим парусом выгнулся над городком. Смутными фиолетовыми
огоньками трепетали над землею звезды. Марина всматривалась в них, угадывая
знакомые астрономические сочетания.
— Спасибо, Марина, — Алексей крепче сжал ее руки.
Им овладело странное и грустное чувство. Словно он теряет что-то самое
дорогое, а не потерять не может. "А если не так? — озадачил он себя. --
Если поцеловать, приласкать эту искреннюю в своем порыве, в сущности еще
совсем-совсем девчонку? Ведь небезразлична же она тебе? — Но целая буря
протестующих мыслей метнулась в ответ. — Как ты смеешь, если знаешь, что не
можешь полюбить ее по-настоящему! Пойти на сделку с совестью, обмануть и
себя и Марину?" Он долго молчал. Плечо девушки придвинулось к его плечу, и
даже в темноте различал он наполненные ожиданием ее глаза. Марина
вздрогнула.
— Тебе холодно?
— Нет, это от звезд.
— Почему от звезд?
— Чудной ты, Алешка! Просто я на них загляделась, и только. Далекие,
стылые. Понять не могу, почему со звездами люди всегда связывают самое
святое и нежное — объяснение в любви. Для меня звезды — это далекие
безлюдные тела, к которым надо лететь через страшные радиационные пояса,
опасаясь на пути метеоритов... Как хорошо на Земле!
— Значит, тебе и в космос не хочется?
— Что ты! — отстранилась она настороженно. — Космос для нас — самое
заветное. Теперь и для тебя и для меня это цель жизни. — Помолчала и
прибавила: — Только звезды от этого не станут ближе и теплее.
И опять Алексею стало грустно.
— Хорошая ты, Маринка!
— Я бы очень хотела, чтобы мы когда-нибудь попали в один космический
экипаж, Алеша, — тихо заговорила она. — И полетели куда-нибудь далеко,
далеко... Не по орбите...
— С такой, как ты, я куда угодно, — сказал Горелов, — и если какая
беда, я бы тебе весь свой кислород отдал!
— Вот как! — засмеялась она счастливо. Ее было зябко в легком
нарядном плаще, но скорее не от сырой весенней ночной прохлады, а от
волнения.
— Алеша, — спросила она переставшими слушаться губами, — ты
кого-нибудь любил?
Он ссутулился, отрубил коротко, как выстрелил:
— Нет. Не любил и не люблю. — И сразу почувствовал, как легла между
ними холодная тусклая межа, хотя плечо девушки все еще касалось его плеча. И
не разумом, а скорее сердцем понял он, что надо немедленно эту межу убрать,
только тогда они останутся настоящими друзьями и много времени спустя будут
легко и благодарно вспоминать эти минуты, когда не обманули друг друга. --
Ты пойми меня, — заспешил он, — слишком еще короткая у меня жизнь. И такая
торопливая. Совсем как лента в кино. Что в ней было, я тебе по пальцам
пересчитаю. Детство без отца, сгоревшего в танке. Обиды от отчима. Мама.
Живописи немного. И вот наш городок... Так что места для любви в этой жизни
попросту не осталось. Понимаешь, Маринка, я это тебе самым честным образом.
А ты... ты — настоящий мне друг, Маринка, — закончил он сбивчиво.
Девушка отодвинулась и выпрямилась. Алеша увидел большие печальные
глаза, боль в складках у рта.
— Это все, что ты хотел мне сказать?
— Все, Марина.
— А других слов ты для меня не найдешь?
— Нет, Марина.
— Тогда прощай. Спасибо за правду.
Она встала и медленно пошла по аллейке, неестественно прямая от того,
что была придавлена первым в ее короткой жизни горем. Алеша сорвался с места
и догнал ее в конце аллеи.
— Маринка, ты только не сердись. Ты пойми, у меня никогда ни
сестрички, ни брата не было, и мне больно потерять в тебе друга. Хочешь,
Маринка, я тебе сейчас портрет этот подарю? — просительно протянул он. --
Давай сейчас же ко мне зайдем. И чаю попьем. Ладно?
Она обернулась, и по лицу ее было видно, что она уже овладела собой.
Лишь в больших глазах горела обида.
— За портрет тебе большое спасибо. Сейчас же его заберу. Да и чаю у
тебя выпью, — отчаянно махнула она рукой, и тогда Горелов обхватил ее за
плечи, привлек, несопротивляющуюся, к себе и поцеловал в мягкие теплые губы,
но совсем не тем поцелуем, какого ожидала Марина.
x x x
Прошла неделя. Апрель бушевал над затерянным в подмосковных лесах
городком космонавтов. Кроны деревьев сделались вызывающе яркими, зазеленели
цветочные клумбы и даже одинокое вишневое дерево, что стоит за проходной,
начало покрываться белым цветом. Днями ярко светило солнце, а по ночам, ему
на смену, выходил месяц и безмолвно сторожил звездные стада Вселенной. К
полуночи воздух становился холодным, сырым — Алексей закрывал окно. Но и
сквозь гладкое темное стекло он видел загадочное лунное сияние и невольно
ловил себя на мысли, что любуется им совершенно профессионально, не забывая,
что далекая холодная Луна стала теперь его целью, так же как и целью всех
других космонавтов их маленького отряда.
Когда не спалось, Алеша вспоминал недавнюю беседу с генералом
Мочаловым. Тот вызвал его как-то к себе в кабинет и очень доверительно, как
равный у равного, спросил:
— Вы знаете, Горелов, какая задача стоит перед нашим отрядом?
Алексей не совсем уверенно кивнул головой:
— Учиться, готовить себя к космическому полету.
— А точнее? — улыбнулся Сергей Степанович. — К каким космическим
полетам?
— Вероятно, об этом я узнаю позднее.
— Это верно, — подтвердил генерал, — но вы, Алексей Павлович, уже
сейчас должны знать, какая задача стоит перед отрядом. Это знают все ваши
коллеги.
— Кроме меня.
— Не удивительно, — успокоил его Мочалов. — Вы пришли в отряд
позднее других и только сейчас заслужили право об этом узнать. — Мочалов
снял чехол с большого глобуса, стоявшего на сейфе. Горелов настороженно
следил за его действиями. — Знаете, что это такое? — продолжал генерал.
Алеша чуть было не брякнул: "Конечно, знаю. Еще с третьего класса", но вдруг
понял: в руках командира отряда был вовсе не тот глобус, с каким каждый
знаком со школьной парты, а глобус Луны. — Вот цель, поставленная перед
нашим отрядом, — тихо продолжал генерал, и Алеша, все уже понявший,
оцепенел от удивления. — Я не знаю, когда это произойдет и кто поведет
первый космический корабль: Костров или Дремов, Субботин или вы. Но именно
наш отряд пойдет к этой цели. Мы не будем участвовать в программе обычных
орбитальных полетов. — Генерал замолчал и щелкнул по голубому глобусу.
Маленький лунный шар с легким скрипом пришел в движение. — Что мы знаем о
Луне, Алексей Павлович? Много и слишком мало, потому что многое может легко
меняться и оборачиваться в свою противоположность при ближайшем знакомстве,
ибо ничто не вечно под Луной. До нее, голубушки, меньше чем четыреста тысяч
километров. Днем там сто двадцать градусов жары, а ночью сто пятьдесят
градусов холода. К этой характеристике можно было бы прибавить и многое
другое. Не так ли?
— Совершенно верно, Сергей Степанович, — бодро подтвердил Алеша, --
но разве это так просто — сразу на Луну?
— Чудак человек, а кто же сказал, что сразу? — пожал плечами Мочалов.
— Еще не однажды будут стартовать космонавты, прежде чем мы решимся на
высадку человека на другой планете. Сначала надо разведать радиационные
пояса на больших высотах, метеоритную деятельность и действие солнечных
взрывов, магнитные поля Луны, облететь ее, а уж потом... Но любой полет,
который будет осуществлен нашим отрядом, входит в план "Луна".
Сейчас Алеша вспомнил эту беседу с генералом и, глядя на желтоватый
серп месяца, встревоженно подумал: "Неужели и на самом деле придется
когда-нибудь пролететь над морем Спокойствия или лунным полюсом? Просто не
верится..."
Рано утром Горелова разбудил телефонный звонок. Говорил дежурный по
штабу:
— Алексей Павлович, к семи ноль-ноль к генералу.
— Чего это в такую рань? — поинтересовался Горелов, но получил в
ответ лаконичное "Не знаю".
В назначенное время в кабинете у Мочалова он застал помимо самого
генерала майора Ножикова, полковника Иванникова, замполита Нелидова и еще
одного незнакомого человека в штатском, черноволосого, с подвижными, глубоко
посаженными глазами и загорелым лицом. Был он в светлом лавсановом костюме и
летних туфлях.
— Старший лейтенант Горелов явился, товарищ генерал, — доложил с
порога космонавт.
Мочалов озабоченно кивнул головой и спросил:
— Вы сегодня хорошо отдохнули, Алексей Павлович?
— Хорошо, товарищ генерал, — ответил Алеша и посмотрел на незнакомца.
Люди в штатском часто навещали городок космонавтов и удивления у него не
вызывали, но этот появился очень рано, и, значит, неспроста. Штатский
сдержанно улыбнулся, перехватив его взгляд.
— Товарищ Горелов, — медленно заговорил Сергей Степанович, — вам
предстоит пройти ответственное испытание. Подробно объяснит его условия
Станислав Леонидович, — кивнул он на штатского, — с ним вы и уедете.
— Слушаюсь, — по-военному коротко откликнулся Горелов, — с собой
брать ничего не надо?
— Не надо. Я вас всем обеспечу, — пояснил штатский.
Ножиков и Нелидов как-то очень серьезно поглядели на Алексея, и тот
почувствовал, как в него закрадывается тревога. Но Мочалов добродушно
подбодрил:
— Испытание интересное, Алексей Павлович. Ни пуха вам, ни пера.
Штатский гулко рассмеялся и неожиданным для него не слишком могучей
фигуры басом спросил:
— Это вы кому "ни пуха ни пера" пожелали, Сергей Степанович? Горелову
или мне?
— Обоим, — уточнил командир отряда.
У штаба стояла длинная черная машина. Штатский сел рядом с водителем,
Горелов — сзади. Когда машина плавно тронулась, он обернулся и коротко
сказал:
— Меня можете называть Станиславом Леонидовичем. — И тут же спросил:
— Значит, на здоровье не жалуетесь, Алексей Павлович?
— Да нет, — подтвердил Алеша, — не хуже, чем у других космонавтов.
— А жена, дети?
— Так у меня же их нет.
— Вот как! — с удивлением воскликнул штатский и погрузился в долгое
молчание.
Нет, он не был веселым собеседником. За всю дорогу так больше и не
возобновил разговора. Машина бесшумно скользила по широкой окружной
автостраде, потом, не доезжая до Москвы, снова свернула в лес и по
извилистой узкой дороге примчала их к белому каменному забору. Часовой бегло
взглянул на сидевшего рядом с водителем человека в штатском, молча взял под
козырек и отворил ворота. "В лицо знают, — подумал Горелов о своем
спутнике, — не из рядовых необученных этот Станислав Леонидович". Машина
остановилась у высокого белого здания, увенчанного куполом, и Алеша тотчас
же догадался, что это одна из тех многих испытательных станций, без которых
немыслима подготовка космической техники и космонавтов.
— Вот мы и приехали, — почти весело сказал Станислав Леонидович. На
широкой лестнице их никто не встретил, но когда они шли длинным коридором,
люди уступали им дорогу, и по тому, с какой почтительностью они здоровались
с человеком в штатском, Алексей понял, что здесь он один из главных. В
большом рабочем кабинете Станислава Леонидовича все стены были увешаны
чертежами и фотографиями космонавтов в скафандрах, в углу на специальной
вешалке поблескивал гермошлем, висел голубой теплозащитный костюм. Над
широким столом, совершенно пустым, если не считать чернильного прибора,
календаря и маленького бюста Циолковского, висела большая картина, не
имевшая никакого отношения к космонавтике. Накренившись на левый борт,
двухмачтовый фрегат боролся с бушующим морем. Низкое полутемное небо падало
на разгневанную поверхность моря, и казалось, что вспененные верхушки волн
дотрагиваются до него. У Алеши, не помнившего этого сюжета, манера письма не
оставляла никаких сомнений.
— Айвазовский, — сказал он уверенно.
— Подлинник, — гордо заявил Станислав Леонидович, — такой картины
нет ни в одном музее. Мочалов говорил, что вы тоже художник.
Горелов махнул рукой.
— Да уж какое там... так, балуюсь.
— Ну, ну, не скромничайте. У Сергея Степановича превосходный вкус и
чутье...
Он сел в кресло и сцепил перед собой руки на зеленом сукне. Горелов
отметил — на правой не было мизинца. Человек в штатском перехватил его
взгляд.
— Это подо Ржовом, в сорок втором, — пояснил он, — я тогда
командовал инженерным батальоном особого назначения. Словом, дела давно
минувших дней. — Живое лицо Станислава Леонидовича на мгновение стало
задумчивым, и он продолжал: — Так вот, дорогой мой Алексей Павлович, теперь
давайте к делу. Вы сейчас находитесь в гостях у конструктора космических
скафандров. В его пенатах. Что такое скафандр космонавта — мне вам пояснять
не надо. Сейчас практически доказано, что экипаж корабля, приспособленного
для мягкой посадки, в состоянии обойтись без скафандров, которые,
согласитесь, сковывают и утомляют человека. Вы знаете, что такой полет
готовится. Так вот полет еще не состоялся, но некоторые товарищи уже подняли
шум: а нужны ли скафандры вообще для космических полетов; а не лучше ли
считать устаревшим это облачение, раз доказана полная возможность полета в
космос без скафандров? Все это, разумеется, чепуха, — жестко произнес
Станислав Леонидович, и глаза его сузились, — но давайте оставим в покое
дилетантов. Вы, Алексей Павлович, прекрасно понимаете, что исследователю
космоса без скафандра не обойтись.
— Это же ясно, — воскликнул Горелов. — Разве можно осуществить выход
из корабля без скафандра? А защита от космических лучей и радиации? А на
другой планете — там же только скафандр даст возможность двигаться и
работать!
— Совершенно верно, — кивнул конструктор, — жизнеобеспечение
космонавта в дальнем полете невозможно без скафандра. Так вот, Алексей
Павлович, мы приготовили новый тип скафандра, предназначенного для
пространства, где нет кислорода, а колебания температуры будут достигать ста
пятидесяти градусов холода и ста двадцати жары.
— Как на Луне? — уточнил Горелов.
— Почти так, — согласился конструктор. — Этот тип скафандра уже
испытывался на людях. Кое-что мы учли. И вот теперь решили привлечь к
очередному испытанию вас, космонавта. Все мерки для изготовления скафандра
наши товарищи с вас уже взяли. Скафандр готов. Я надеюсь, что все получится
отлично, Алексей Павлович. Вашему сердцу, нервам и мышцам сам Илья Муромец
смог бы позавидовать. Короче говоря, за дело.
Несколько дней изучал Горелов новый скафандр, долго обживал эту не
совсем удобную и привычную одежду. Потом Алеша поступил в распоряжение
врачей. В субботу вечером, пройдя обследование, он освободился и был
направлен на отдых в гостиницу — маленький двухэтажный коттедж, светлые
стены которого прятались в ельнике.
В закатный час он долго сидел на широком балконе, любуясь падавшими на
лес синими сумерками и далеким заревом подмосковных огней. Ему было досадно,
что не может он подавить непонятного внутреннего волнения перед предстоящим
испытанием. Шутка ли, первым из всего отряда ему доверяют побывать в
обстановке, напоминающей пространство, окружающее другое небесное тело. И
пусть это сходство будет приближенным, все равно от него, Алексея Горелова,
облаченного в новый скафандр, потребуется необыкновенная выносливость и
хладнокровие. Конструктор так и сказал: "Если выдержите это испытание,
Алексей Павлович, большие перед вами перспективы откроются". "А если не
выдержу?" — вдруг подумал Алеша, и у него дрогнуло сердце. Но крепкий
здоровый сон убил эти сомнения, и утром он явился на испытательную станцию
свежим и бодрым. Врачи снова замерили пульс и дыхание, зубцы самописца
вывели на бумаге зыбкую линию кардиограммы. Седой подполковник поглядел на
нее и похлопал Алешу по обнаженной спине:
— Отличные показатели. Вы посмотрите-ка, Станислав Леонидович, --
сказал он вошедшему в комнату конструктору, но тот с непроницаемым,
озабоченным лицом прошел мимо и даже не кивнул Горелову, словно и не был с
ним знаком. Лишь с порога требовательно кинул:
— Поторопитесь, Лаврентьев. Через полчаса начинаем.
Появился еще один подполковник с узким, в складках лицом и коротко
пригласил:
— Идемте, товарищ Горелов, наш час настал.
Возможно, он хотел пошутить, но голос прозвучал сухо и скованно. Следуя
за ним, Горелов поднялся на второй этаж, вошел в светлый зал с высокими
сводчатыми потолками и увидел огромное сооружение, похожее на ажурный
белоснежный дирижабль.
— Это и есть опытная термобарокамера, — не оборачиваясь, пояснил
подполковник.
— В термокамере я уже побывал... — протянул было Алеша, но тот его
сдержанно перебил:
— Это совсем не то.
Но Алеша и так уже понял, что отсеки в лаборатории Сергея Никаноровича
Зайцева ничем не напоминают этот дирижабль. Опутанный сетью проводов и труб,
он производил внушительное впечатление. У массивной двери из белого металла
стоял Станислав Леонидович в белом хрустящем халате. Сейчас он посмотрел на
Алексея ласково и ободряюще, будто спрашивал: "Ну как?" И Алексей, чуть
улыбнувшись, ответил:
— Я готов.
— У нас есть десять минут в запасе, — произнес конструктор, --
идемте, соседние залы пока покажу.
Конструктор быстрыми шагами провел его в два соседних помещения, и
Алеша увидел сложный лабиринт приборов, вакуумных насосов и электронных
устройств. Потом они прошли на пульт управления, с которого при помощи
телевизоров велось наблюдение за самой камерой.
— На эти приборы можно положиться, — рассказывал конструктор. --
Трудно придумать более точные. Они и биотоки, и частоту дыхания, и пульс, и
температуру — все берут. — Конструктор несколько нервничал и не скрывал
этого от космонавта. — Вы волнуетесь? — спросил он неожиданно.
— Чуточку, — засмеявшись, сознался Алеша.
— А я здорово, — прошептал он.
— Так и вы же держите испытание.
— И еще какое! — воскликнул Станислав Леонидович, и на его
осунувшемся лице исчезла улыбка. — Сколько бы не пережил на своем веку
человек, в каких бы переделках ни побывал, а каждое новое испытание рождает
новые сомнения и тревоги. А сегодня... Хотя меня и называют в шутку "главным
закройщиком космической одежды", но, понимаете, космический скафандр не так
просто кроить, как модный костюм.
— Понимаю, — окнул Алеша.
— Вот и хорошо, волжанин, — передразнил его Станислав Леонидович, и
оба улыбнулись.
— У нас в Верхневолжске так не окают, — поддел Алеша, — это только
плохие киноактеры так окают, когда Максима Горького играют.
— Так я же не киноактер, я к-о-онструктор, — протянул Станислав
Леонидович. — Теперь слушайте дальше. Космонавт в термобарокамеру
допускается после того, как скафандр уже проверен на испытаниях. Вам будут
даны три режима. Первый режим: вы проходите сквозь разреженное пространство,
заполненное светящимися частицами. Их температура временами бывает очень
высокой. Но частицы находятся в постоянном движении, проносятся с большим
интервалом, поэтому воздействие их на организм должно быть незначительным.
Потом мы включим режим два, и вы попадете в устойчивую температуру плюс сто
двадцать градусов в условиях отсутствия кислорода. Представьте себе, что вы
на Луне. Режим три — тоже пребывание на Луне, но уже ночное, когда там
господствует космический холод в минус сто пятьдесят градусов. Запомните эти
три режима.
— Запомнил, Станислав Леонидович.
— Тогда в камеру.
Под руководством конструктора два молодых техника облачили Горелова в
новый скафандр. Жесткая его оболочка была не очень тяжелой. Она состояла из
многих слоев: теплоизоляционного, герметического, силового и других. В
скафандр непрерывно поступал кислород для дыхания, а вентиляционная система
подавляла избыточное тепло. Новый гермошлем был не похож своей формой на
предыдущие, открывал перед космонавтом хороший обзор. Горелов сел в
просторное кресло, и его накрепко привязали. Затем на руки надели мягкие
перчатки, и он услышал щелчки замков. Динамик над головой доносил в камеру
голоса.
— Красавец, — поощрительно сказал руководитель опыта, а конструктор
ласково похлопал ладонью по стеклу гермошлема.
Потом голоса стихли и Алеша услышал удаляющиеся шаги и легкий скрип,
догадался: это закрыли внешнюю дверь, закрыли наглухо, и мощные насосы
сейчас возьмутся за свое дело. Теперь за пределами его костюма создавалась
такая воздушная среда, что, если на мгновение высунуться из скафандра, кровь
закипит в жилах. Непослушное сердце забилось гулкими толчками.
— Алексей Павлович, — донесся голос конструктора, — не утомляйте
себя мыслями об испытании, постарайтесь отвлечься.
"Ах вы, подлые доносчики! — подумал Горелов о самописцах, успевших
сообщить на пульт, что пульс у него несколько нарушился. — Ерунда,
справлюсь как-нибудь с собой. — Мысли бежали быстро и нестройно. — Тебе
будет трудно, — убеждал он себя, — но ведь ты же еще не в настоящем
космосе, а на земле. За каждым твоим движением наблюдает добрый десяток
специалистов. Чего же волноваться?!"
— Вот так, — послышался снова голос конструктора. — Теперь можно и
начинать. Через две минуты даю первый режим. Положение корпуса и головы не
менять. Движения будете производить по моей команде.
— Есть, — откликнулся космонавт.
Бежали секунды, а он не ощущал никаких изменений. Белый металл
шарообразной термобарокамеры окружал его во всех сторон. Спокойно
подрагивали на приборах стрелки. Легкий звон улавливался в окружающем
пространстве. Бас конструктора возник в ушах:
— Режим номер один, Алексей Павлович... сорок секунд... тридцать...
десять...
Легкий звон стал нарастать и крепнуть, вся камера заполнилась им. И
вдруг яркие имитационные вспышки, совсем такие, какие возникают при
автогенной сварке, резанули по глазам, сначала больно, потом все слабее и
слабее, будто накал их постепенно спадал. Стало жарко, и шарообразная кабина
неестественно осветилась. "Так будет, когда я выйду в космос из корабля, --
догадался Горелов. — Так будет, когда человек один на один останется с
черным бездонным космосом". Прошла минута, другая, он постепенно привык и к
жаре, и к бушевавшему вокруг яркому свету, они перестали его раздражать.
Горелов спокойно выполнял движения, подсказанные с пульта управления,
отвечал на вводные, передавал показания приборов, расположенных на
специальной доске перед его глазами. Прошло запланированное время, и голос
Станислава Леонидовича, но уже на такой торжественный, как перед началом
испытания, сообщил:
— Начинаем режим номер два...
Вспышки исчезли, и неестественный свет в термобарокамере померк. Снова
ее стены и вмонтированные в гнезда приборы обрели устойчивость и не
подрагивали перед глазами. Жара резко спала, и Алеша обрадованно вздохнул.
Конструктор задал несколько стереотипных вопросов: "Какое сегодня число?",
"Жмет или не жмет скафандр?", "Сколько минут прошло на первом режиме?".
Потом стало тихо. В камеру проник желтый холодный свет, совсем такой, какой
излучает Луна. Он не резал глаз; скорее, был даже приятен тем, что казался
ровным. Но вот Горелов явственно почувствовал, что ему становится в
скафандре все жарче и жарче. Резким голосом конструктор запросил:
— Повторите условие режима номер два!
Сделав глотательное движение, Алеша четко ответил:
— Устойчивая температура плюс сто двадцать градусов при отсутствии
кислорода.
— Правильно, — одобрил Станислав Леонидович.
"Сто двадцать градусов жары, — проносилось в голове Алексея, — это
температура дня на Луне. А день там длится пятнадцать суток. И скафандр все
это держит. Вот это одежка!"
Он больше не ощущал нарастания жары. Казалось, она остановилась,
дышалось без больших усилий. Так можно было держаться и сутки, и больше,
если привыкнуть к температурному режиму. В этом Алеша теперь не сомневался и
совсем не удивился, когда услышал восклицания с пульта управления:
— Смотрите, как выдерживает! Пульс и дыхание вошли в норму.
— Потише, товарищи, — прогудел бас конструктора, — не отвлекайте
космонавта.
Еще прошла минута, и Станислав Леонидович изменившимся голосом, будто
ему самому в совершенно нормальных условиях недоставало кислорода, врастяжку
скомандовал:
— Режим номер три... последний.
Желтый устойчивый свет дрогнул на мгновение и снова покрыл стены
испытательной камеры ровным слоем. Горелов ощутил толчок, его плотно прижало
к спинке кресла. Потом тяжесть прошла, он свободно, по команде конструктора,
поднимал то руку, то ногу, отвечал на его вопросы. Все же это утомляло его,
и он очень обрадовался, когда вопросы прекратились. Наступила тишина.
Неприятная и липкая, она обволакивала сознание. Какое-то новое ощущение
непривычно коснулось Алеши. Дыхание! Он ясно почувствовал, с каким трудом
давался каждый новый глоток воздуха. Для этого приходилось напрягаться,
высоко поднимать отяжелевшую под скафандром грудь. Каждый вздох вызывал в
легких покалывание. На контрольном приборе стрелка уперлась в цифру сто
пятьдесят. Минус сто пятьдесят градусов нагнали в испытательную камеру
специальные насосы. При этой фантастической температуре окаменевало все
живое. Только невозмутимая Луна выдерживала ее в длинную свою ночь. "Что за
чертовщина?! — озадаченно спросил себя Алексей. — Минус сто пятьдесят, а
мне кажется, что становится очень жарко. Неужели так влияет на организм
космический холод? Но я выдержу. Я обязательно должен выдержать, иначе
испытание сорвется". Мелкие капли пота проступили у него на лбу, губы,
наоборот, пересохли, как во время жары. Тело каменело, клонило в сон. Он
старался угадать, сколько еще минут осталось до конца испытания. "Не может
быть, чтобы много. Значит, надо собрать всего себя в единый упругий комок и
молчать, ни одним мускулом не проговориться, что тебе трудно. А самописцы?
Они все фиксируют. Ну и что же? Разве есть пределы, способные остановить
мужество? Скоро они иссякнут, эти последние минуты испытания, и я останусь
победителем. Только почему слабеет свет?"
Из пультовой донесся обеспокоенный голос конструктора:
— Если чувствуете себя плохо, немедленно доложите.
— Докладываю, — нетвердо начал было Алеша, — чувствую себя хоро...
— Стены поплыли куда-то в сторону, лунный свет исчез, и тяжелая,
сковывающая лицо и тело плита навалилась на него. Больше он не смог ни слова
прибавить и уже не слышал, как на пультовой конструктор изменившимся голосом
рявкнул:
— Испытание прекратить!
Он очнулся от легкого шороха — это с головы снимали гермошлем. Прежней
слабости как не бывало. Стены камеры были на своем месте, но теперь их не
заливал таинственный желтый свет. Они были ажурно белыми, как обычно.
Стрелки на приборах не подрагивали. Близко от себя Горелов увидел
встревоженное лицо подполковника Лаврентьева. Врач держал его за руку.
— Я что? — сбивчиво спросил Алеша.
— Обморок продолжался минуту и двадцать три секунды. Сейчас пульс
нормальный... Самостоятельно прошагать сможете?
— Конечно, смогу, — холодея от неясной тревоги, сказал Алексей.
Техники освободили Горелова от скафандра. Лаврентьев повел его в
медицинский кабинет мимо пультовой. В дверях Алеша увидел сумрачного
Станислава Леонидовича. Тонкие пальцы конструктора безжалостно стискивали
потухшую папиросу.
— Не выдержали, Алексей Павлович... — горько вздохнул он. — А как я
надеялся!
— Значит, не получилось? — шепотом спросил Алеша. — Совсем?
— Совсем, Алексей Павлович, — мрачно подтвердил конструктор.
x x x
Домой он возвратился глубоким вечером и был рад, что на пути от
проходной и до самой квартиры ни с кем, кроме часового, не встретился.
Никогда еще не испытывал Горелов такой подавленности. Забыв закрыть на замок
дверь, он прошел на кухню, долго пил из-под крана холодную воду, будто она
могла успокоить. Потом снял с головы фуражку и с ожесточением забросил ее в
смежную комнату на кровать. Тужа же с размаху полетел и китель. Оставшись в
тенниске и брюках, Алеша распахнул окно и долго стоял у подоконника.
Над городком космонавтов простиралась тишина. В дальнем лесу одинокий
филин попытался соревноваться с соловьем и не смог, умолк. Впервые за
прожитые в городке месяцы полупустая квартира тяготила Алешу, и он недобро
подумал: "Вот тебе и подсунула фортуна тринадцатый номер! Правильно
Мирошников говорил, что здесь ни пера жар-птицы, ни маршальского жезла не
уготовано". И ему вдруг вспомнились ссутулившаяся, мрачная фигура капитана
Мирошникова и пятеро космонавтов, провожающих его до проходной. "Похоже было
на похоронную процессию. А у меня не будет похоронной процессии! — подумал
он. — Сам конструктор сказал: испытания не выдержал. Так чего же остается
ждать? Какой из меня космонавт, если я не мог в течение каких-то считанных
минут перенести режим космического холода. В настоящем полете такой режим
надо выдерживать часами!"
Непонятное возбуждение владело Гореловым. Ему все еще мерещился
матово-желтый свет термобарокамеры, голос Станислава Леонидовича звучал в
ушах: "Не выдержали, Алексей Павлович..." "Ну и пусть! — ожесточенно решил
Алеша. — Лучше сам сделаю вывод. Сам разрублю узел!" Он кинулся к
письменному столу и на чистом листе бумаги неровными крупными буквами
написал: "Рапорт". Перо авторучки быстро покрыло лист мелкими строчками. Но
дописать Горелову не пришлось. Им овладело необыкновенная слабость. Алеша
шагнул к постели и, бессильно на нее повалившись, тотчас же забылся в
тяжелом непрошеном сне.
Он проснулся оттого, что кто-то сильно тряс его за плечо. Комната была
наполнена прохладой раннего утра. За окном щебетали птицы. Алеша уже знал,
что около семи часов этот щебет дружно, как по команде, смолкает. Он
привстал с подушки и увидел над собой хмурое лицо майора Ножикова. Над
темными его глазами сердито дыбились густые брови. Крупные губы были сердито
сжаты, и все его выбритое, успевшее загореть лицо выражало осуждение.
— Сергей... вы? — протянул Алеша пораженно. — В этакую рань в моей
квартире?
— Надо входную дверь на ночь закрывать, молодой человек, — сурово
сказал Ножиков, — это во-первых. А во-вторых, что это за литературное
произведение? — В толстых сильных пальцах майора вздрагивал листок,
покрытый мелкими строчками. Медленно, с издевательскими паузами Ножиков
прочел: — "Командиру отряда генерал-майору авиации Мочалову. Рапорт. Прошу
меня отчислить из отряда летчиков-космонавтов и отправить в прежнюю летную
часть. Вчерашнее испытание убедило меня в том, что для длительных сложных
полетов в космическое пространство я не подхожу". — Ножиков отвел от себя
листок и покачал головой. — Здорово написано, ничего не скажешь, и слог-то
какой... Ни дать ни взять "Песнь о Гайавате" в переводе Ивана Бунина.
— Уж как сумел, — буркнул Горелов. Ему сделалось вдруг стыдно оттого,
что вчерашний недописанный рапорт попал в руки другого человека. --
Заглядывать в чужие письма тоже не следовало бы!
— Нет, следовало! — резко прервал его Ножиков и помахал перед лицом
еще не проснувшегося окончательно Алексея листком бумаги. — Такое
произведение — не только твое личное дело. Это всех нас касается, товарищ
Горелов.
— Так вы пришли ко мне заседание партийного бюро проводить? --
издевательски остановил его Алеша. — Тогда почему же без других его членов?
Где же графин с водой? Протокол?
— Партийное бюро здесь ни при чем, — еще больше насупился Ножиков. --
Я с тобой хочу по душам, как старший...
— Ах, по душам! — протянул Горелов. — Оказывается, заседания бюро не
будет, а товарищ Ножиков прибыл ко мне на квартиру проводить, так сказать,
индивидуальную работу, наставить на путь истинный заблудшую душу. Ну,
давайте.
— Перестань кривляться! — угрожающе сказал Ножиков. — Представь на
минуту, как ты будешь выглядеть, если этот рапорт прочтут все наши ребята.
Давай поговорим серьезно.
— Серьезно! — зло воскликнул Алексей и стал быстро одеваться. --
Давайте говорить серьезно, Сергей. Я не буду ссылаться на этот еще не до
конца мною осмысленный и отредактированный рапорт. Я о другом — о вчерашнем
испытании. Послушайте внимательно меня, Сергей, и постарайтесь понять. Зачем
я рвался в отряд? Зачем отдавал всего себя для учебы и тренировок? Вы
скажете — все это наивно сформулированные вопросы. Может быть, не спорю. Но
служить космонавтике для меня — цель. Всего себя готов я отдать новому
делу. И все шло гладко. А вот вчера...
— Что же вчера? — насмешливо спросил Ножиков и присел на стул.
— Вчера я понял, что не смогу стать настоящим космонавтом, — тихо
признался Алеша.
— Почему?
— Испытание доказало, Сергей. Вчерашнее испытание. Я всю жизнь буду
помнить Станислава Леонидовича, конструктора скафандров. Сколько в нем
скромности и сердечности! Как он на меня надеялся, когда посадил в кресло
испытателя в термобарокамере!
— Ну и что же? — смягчился майор.
— Как что! — горячо воскликнул Горелов. — Да разве вы еще не знаете
позорных подробностей? Мне дали три режима. Последний, самый тяжелый, --
испытание при низких температурах. Огромная цифра минусовой температуры, а
сидеть всего несколько минут. Понимаете, несколько. И я не досидел, как ни
крепился, не смог выдержать, потерял сознание. Это на земле, не отрываясь от
нее ни на метр, когда вокруг тебя десятки людей, когда каждый твой вздох
записывают десятки самописцев. А что же будет в космосе? Ведь если
понадобится лететь к той же Луне, например, такую температуру нужно будет
выдерживать часами! Так я же в ледяную мумию в скафандре превращусь, Сергей!
Какой из меня, к черту, летчик-космонавт! — Он внезапно умолк и, горестно
махнув рукой, договорил: — Или мне, как Славе Мирошникову, ждать, пока
пройдут десятки медицинских обследований и медики вынесут приговор — в
космонавты не годен! Зачем же, Сережа? Ведь я духом не пал, воля у меня еще
есть, чтобы вернуться назад в кабину реактивного истребителя, хотя и горько
все это.
Ножиков встал со стула, подошел к Горелову и положил ему руку на плечо.
Темные глаза майора уже не сердито, а с доброй насмешкой заглянули старшему
лейтенанту в лицо.
— Эх ты, Олеша, — произнес Ножиков, окая, — и как же тебе не
совестно! Что же ты думал, дорога к старту для тебя розами будет усеяна, а?
Первая осечка, и ты уже за рапорт взялся. Тебе разве кто-нибудь сказал, что
вчерашнее испытание зачеркнуло тебя как космонавта?
— Не-ет, — протянул Алеша.
Ножиков подошел к столу, взял раскрытую, в пожелтевшем переплете книгу.
— Пока ты спал, я на этой странице один римский афоризм обнаружил:
"Сделал что мог, и пусть кто может, сделает лучше". Так, по-моему, римские
консулы говорили в древности, когда отчитывались и передавали власть другим.
— Разве плохо сказано? По-моему, блестяще.
— Блестяще, — согласился равнодушно Ножиков, — вот ты и решил
последовать этому девизу. Раз не выдержал испытание — значит, надо уходить.
Пусть, мол, другие пробуют. Шаткая логика. Ты — коммунист, Алеша, и должен
помнить, что формула "сделал все что мог" для коммуниста неприемлема.
Коммунисты делают и невозможное. Если бы не это, вряд ли была бы победа над
фашизмом, атомная энергия, полет Гагарина и многое иное. А ты раскис. Я знаю
детали вчерашнего испытания...
Горелов недоверчиво покосился на Ножикова. Простые слова Сергея, тихий
его голос странно обезоруживали. И Алеше теперь хотелось только одного --
чтобы Ножиков не уходил.
— Не твоя вина, что скафандр не выдержал критических температур. Но в
том, что ты не нажал красную кнопку, когда стало не по себе, — виноват.
— Самолюбие, — опустив голову, признался Алеша. — думал, дотерплю.
— Это все закономерно, — улыбнулся Ножиков, — со многими так бывает.
Самолюбие часто становится для космонавта препятствием. Надо уметь на него
наступить и обезоружить самого себя, если необходимо. Тебе это еще не под
силу. Вот и берешься за подобные рапорты. — Ножиков снова сел, положил на
колени широкие ладони. — Нас в отряде немного, но почти у каждого были
срывы и даже суровые испытания. Только воля да дружба помогали их
выдерживать. Взять хотя бы Игоря Дремова. Ты знаешь Дремова?
— Полгода почти в одном отряде, как же не знать! — пожал плечами
Горелов.
— Ну а что ты о нем знаешь?
— Как что? — неожиданно запнулся Алеша, потому что сам себя в это
мгновение спросил: "А что я действительно о нем знаю?" — Игорь Дремов, --
сбивчиво продолжал он, — сильный парень, немножко гордый. Помните, Сергей,
мы же вместе на квартире у Дремова были, когда все рассказывали, как стали
космонавтами, когда "большой сбор" проводился.
— И что же о себе рассказал тогда Игорь? — прищурился Ножиков.
Горелов поморщился.
— А он ничего не рассказал. Промолчал.
— Вот то-то и оно, — подтвердил Ножиков, — ты правильно сказал --
гордый Игорь. И волевой, надо прибавить. Ему эта воля с детства
понадобилась, если хочешь знать. Да садись, в ногах правды нет.
Горелов снова опустился на кровать. В раскрытом окне появилось
заголубевшее от солнца небо, совсем не такое бледное, каким было несколько
минут назад, когда Горелова будил Ножиков.
Медленный голос майора наполнял комнату:
— Отец Игоря, Игнат Дремов, с Котовским белых крошил. После
гражданской два ромбика в петлицах носил — комдив. Военным округом
командовал. Игорю не было и одиннадцати месяцев в тридцать седьмом году,
когда к ним на квартиру ночью ворвались незнакомые люди в штатском,
предявили ордер на арест и увезли отца. Это было в тридцать седьмом году. В
газетах и по радио было объявлено, что он враг народа, японский шпион. Жена
Игната Дремова, Роза Степановна, женщина молодая, красивая, потужила,
потужила, да и вышла снова замуж за горного инженера Орлова. Отчим был
умный, честный. Как только Игорь подрос, все ему рассказал. Когда Игоря
привели записываться в школу, учитель спрашивает фамилию, мать говорит:
"Орлов", а сам он брови сжал, губы стиснул и громко: "Дремов, а не Орлов".
Мать на него: "Перестань глупить, отлуплю", а он снова: "Дремов, а не
Орлов". Так и записали его в школу Дремовым, и никогда он не боялся этой
фамилии, дрался за нее с мальчишками не раз, когда те начинали говорить про
отца его плохо. В пятьдесят третьем отца посмертно реабилитировали. Игорь
попал в отряд. Шел сначала в числе первых, но случилась с ним такая беда,
что, если бы не воля и самообладание, не был бы он сейчас с нами.
— Что такое? — вырвалось у Горелова.
— Подожди, — осадил его Ножиков, — не суйся поперед батьки в пекло.
На прыжках парашютных случилось. Мы с Ан-2 в заволжских степях прыгали.
Дремов — парашютист что надо. С ним по красоте эволюций одна Женя Светлова
может спорить. Точность приземления тоже у парня была высокая. Но в тот час,
когда он прыгал, смерч прошел над степью. Игоря отнесло, он опустился на
крутой склон оврага и при толчке поломал ноги. Здорово поломал. Три месяца
лежал в госпитале на вытяжке. Будем прямо говорить, Алексей, не то чтобы он
пал духом, но мысленно уже прощался со своей профессией. Так нам и сказал
однажды: "Кто же меня теперь оставит в космонавтах?" Мы на него: "Да как ты
смеешь, кто тебе дал право самому себе приговор выносить? Мы лучших врачей
мобилизуем, у койки твоей сутками будем дежурить, все новости об отряде
рассказывать. Но ты не имеешь права раскисать ни на секунду". Выслушал нас
Игорь, губы сжал, по всему чувствуется, растрогали мы его. "Хорошо, ребята,
— говорит, — больше не услышите от меня таких слов". Короче говоря, через
полгода он снова у нас появился, потихоньку в строй начал входить. Наш бог
физкультуры Баринов стал ему уже турник и брусья разрешать, пробежки
небольшие, батут. Все шло гладко. И наконец позволили после перерыва вновь к
парашютной подготовке приступить. Вместе с Карповым должен был прыгать
Игорь. Погода что надо — ни ветра, ни дождя. Но штурман умудрился
рассчитать точку приземления по прошлогодней карте. Получалось, что наши
ребята должны были в конце аэродрома приземлиться. По карте все правильно,
но ведь карта прошлогодняя. За это время на краю аэродрома дровяной склад
выстроили с покатой крышей. И так случилось, что наши ребята должны были
опуститься прямо на склад. Карпову повезло — у забора приземлился. А
бедному Игорю пришлось садиться прямо на крышу. Когда до нее оставалось
метров пять, он похолодел: "Вот это уже настоящий конец карьере космонавта!
Теперь уже точно!" Собрал себя в комок, все что смог постарался сделать,
чтобы ослабить удар. Опять же по римскому афоризму действовал: "Сделал что
мог, пусть другие сделают лучше". Ударился, почувствовал боль, стал гасить
купол. Встал на ноги — держат. Спустился с крыши на землю, снова упал,
стараясь, чтобы на бок удар пришелся. Опять встал: шаг, второй, а перед
глазами мурашки. "Когда же я упаду, — думает Игорь, — сейчас? Нет, на
следующем шаге, на пятом, десятом". Себе не верит, что идет и ноги
повинуются. Его на рентген — ни одной трещины. После этого Дремов всегда
шутит: "Два раза не умирать. Я теперь на любую Венеру и Марс приземлюсь с
парашютом". Вот какие у него кости!
Алеша слушал, не проронив ни одного слова.
— Это не кости, Сергей. Кости тут ни при чем, это — воля!
— Воля, говоришь? — захохотал Ножиков. — Так я же умышленно это
слово опустил. Иначе ты опять бы сказал, что я тут партбюро провожу. На-ка,
возьми лучше, — закончил Сергей, протягивая Алексею его рапорт.
Горелов взял рапорт, порвал его на клочки...
x x x
Горелов часто думал о том, как встретится с Юрием Гагариным. Но так
случалось, что космонавт-1, наезжавший иногда по служебным делам в их отряд,
появлялся здесь в те дни, когда Алексей или бывал на занятиях в академии,
или на учебных полетах, в сурдокамере, или на вестибулярных тренировках.
Однако встреча эта состоялась неожиданно и до крайности просто.
Ранним утром шел Горелов в штаб по широкой асфальтовой дорожке и у
цветочной клумбы наткнулся на веселую группу людей. В центре с непокрытой
головой стоял генерал Мочалов, рядом щурился на солнце замполит Нелидов. Их
окружали космонавты, что-то наперебой рассказывавшие под одобрительные
раскаты генеральского смеха. В центре группы Андрей Субботин совсем вольно
обнимал крепко сложенного молодого полковника. Подошел Алексей, всем
откозырял да так и ахнул: это же Гагарин! Удивительно солнечными были глаза
первого космонавта, а на губах трепетала та самая "гагаринская" улыбка,
которая столько раз была воспета на всех языках мира и только здесь, в
городке космонавтов, среди своих, была такой по-домашнему простой. Андрей
Субботин совсем фамильярно подергал Гагарина за локоть и, перекрывая голоса
других, сказал:
— Юра, а вот это наш новенький. Старший лейтенант Горелов.
— А я знаю, — просто сказал знаменитый космонавт. — Но он настолько
неуловим, что езжу, езжу, а застать не могу. Здравствуйте, Алексей Павлович.
Рад с вами познакомиться.
— А уж меня и не спрашивайте о радости, Юрий Алексеевич! — воскликнул
Горелов и потряс его руку.
Поправляя встрепанную ветром шевелюру, генерал Мочалов напомнил:
— Это он пробивался к вам, Юрий Алексеевич, с рапортом в
Верхневолжске, когда вы проезжали этот город.
— Ах, Верхневолжск! — оживился Гагарин. — Это где нас колокольным
звоном встречали. Помню, помню.. Что же, Алексей Павлович, не удалось тогда
рапорт вручить?
Серые глаза Горелова брызнули смехом:
— Куда там, Юрий Алексеевич. Даже за дверцу вашей машины подержаться
не пришлось.
— Верю, — засмеялся первый космонавт, — придет время, сами еще не
раз убедитесь, что далеко не всегда легко бывает космонавту быть доступным и
внимательным, когда его встречают тысячи.
Гагарин, перестав смеяться, посмотрел на часы.
— Ну вот что, — сказал он, обращаясь к Горелову. — Делу время --
потехе час. Сейчас мы будем совещаться, а в пятнадцать десять заходи в
кабинет начальника штаба. Потолкуем, волжак.
Алеша явился в назначенное время. Юрий Алексеевич без кителя сидел за
столом полковника Иванникова, что-то писал. Сильные его лопатки туго
обтягивала офицерская рубашка. Судя по подстриженным вискам, он недавно
побывал в парикмахерской. Метнув на Горелова беглый взгляд, одобрительно
отметил:
— А-а, пришел, волжак. Отлично. Сядь подожди.
Минуту спустя он закрыл записную книжку, спрятал в карман авторучку --
и потекла беседа. Сначала Юрий Алексеевич заставил Горелова рассказать о
себе. Слушал терпеливо, подперев рукой подбородок. Потом заговорил сам и
незаметно увлекся. Вспоминал первые тренировки космонавтов, первых тренеров
и врачей, руководивших опытами, приводил разные смешные истории, которые
произошли либо с ним самим, либо с Титовым, Быковским, Николаевым. Горелов
смотрел на его молодое, свежее, будто росой умытое, лицо и дивился: сколько
энергии таится во взгляде веселых глаз космонавта, в росчерке рта и его
точных, выдающих ловкость и силу движениях! И, глядя на него, думал Алексей:
"Вот сидит передо мной человек, которому суждено навечно остаться в истории.
Будут проходить десятилетия и столетия, совершаться революции и
землетрясения, уходить в прошлое и сменяться более совершенными социальные
системы, а имя Юрия Гагарина вечно будет жить в истории, точно так же, как и
имя Главного конструктора, создавшего первый космический корабль. А ведь
всего на неполных семь лет старше меня Гагарин".
Неожиданно улыбка сбежала с лица Юрия Алексеевича, и он спросил:
— Значит, обжился, говоришь, и в отряде понравилось?
— Понравилось, товарищ полковник, — подтвердил Горелов, почувствовав,
что сейчас надо отвечать деловито. И действительно, Гагарин заговорил
строже, даже на подчеркнутое "вы" перешел, и подумал Алеша, что таким
суровым и требовательным едва ли представляет Юрия Гагарина кто-либо из тех,
кто знает его только по портретам, газетным очеркам да кинофильмам.
— С вашей подготовкой меня генерал Мочалов ознакомил, — продолжал
Гагарин, — видел я и отчеты, и расшифрованные кардиограммы. Хорошие
показатели, товарищ старший лейтенант. Значит, надо еще упорнее над собой
работать. Профессия летчика-космонавта среди героических профессий самая
молодая. Но и она уже имеет ...
