Анатолий Алексин. Действующие лица и исполнители
страница №2
...-ет!... Для того, чтобы к ней пришла женщина в белом халате. Оназадавала врачам столько разных вопросов, что мне становилось неудобно... В
нашем городе не было медицинского. А тут как раз наш с Николаем приятель по
институту предложил переехать сюда. Он занимается театрами здесь, в отделе
культуры.
— В управлении, — уточнила Зина.
— Ну да... Я плохо разбираюсь в этих названиях. Николай узнал, что у
вас есть медицинский. И это имело решающее значение.
— Я так и думала!
— Так и думали?... — удивилась Ксения Павловна.
— Я понимала, что Николай Николаевич...
С Зиной происходило что-то невероятное: она подыскивала слова! "Милая,
наивная Ксения Павловна, — думала она. — Как бы мне вам все объяснить?..."
— Я рада за ваших детей, — сказала она. — У них есть призвание. И
они будут ему служить.
— Безусловно!... Этому учил их отец. Он стремился, чтобы они поняли,
чего хотят от жизни.
— А чего вы хотели, он понял? Тогда, после театрального института?...
— Он не виноват, что так получилось. Он никогда не умел переступать
через свои принципы... Это достойно уважения. Поверьте мне, Зиночка!
Она защищала его с одержимостью матери. "Человек, которого так
защищают, наверно, достоин защиты! — подумала Зина. — Чего-то я в нем,
может быть, не разглядела?"
Она хотела напомнить Ксении Павловне о том, что они еще год назад
составили подробный план ее возвращения в театр. Во взрослый, где главный
режиссер не состоял с ней в родственных отношениях. Зина хотела спросить,
почему Николай Николаевич до сих пор не помог подготовить какую-нибудь сцену
для пробы в театре. Но спросила совсем о другом.
— А чего он сам хочет... в данный момент?
— Отдать все свои знания...
— ТЮЗ — не лекторий, — сказала Зина. — Нужно еще...
— Он все отдаст!
— Важно, чтобы было что отдавать... — задумчиво произнесла Зина.
— Что вы имеете в виду, Зиночка? Скажите мне. Я ему подскажу... Я
всегда была его другом!
— Посоветуйте ему поскорей поставить спектакль для юных зрителей.
Поскольку наш театр так называется: Театр юного зрителя.
— Он это сделает! Я только хочу, чтобы вы были друзьями.
"Угораздило их поселиться со мной на одной площадке! — думала Зина. --
Теперь все время буду метаться между совестью и Ксенией Павловной..."
— У нас собираются ставить "Ромео и Джульетту", — сказала она. — Для
меня в этой трагедии роли нет. Но я все равно буду болеть за спектакль.
Николай Николаевич мог бы поставить его... А он отказался. Кстати, я слышу
его шаги...
*
На худсовете предложение комсомольцев тоже было одобрено. Все сошлись
на том, что уж если говорить со школьниками о любви, то о любви огромной,
великой.
— Я — "за", — сказала заведующая педагогической частью Валентина
Степановна, — но лишь при условии, что на этот спектакль о великой любви
Иван Максимович не будет проводить первоклассников со служебного входа.
Валентина Степановна считала, что ТЮЗ — это три театра в одном
помещении: один — для малышей, другой — для подростков и третий — для
юношества. Так считали и все остальные, но она особенно часто это
подчеркивала.
— Вспомните свое детство, — как обычно, попросила она членов
художественного совета.
— Кто же о нем забывает? — задумчиво произнесла всеми уважаемая Анна
Гавриловна — ветеран театра, когда-то игравшая мальчишек, а теперь бабушек.
— Кто забывает? Дирекция! — воскликнула Валентина Степановна. — Год
в нашем возрасте — это двенадцать месяцев. А каждый год в детстве...
--... это эпоха! — закончил ее фразу Иван Максимович. — Я с вами
согласен.
— Теоретически! А на практике вы каждый вечер ходатайствуете за тех,
кто должен ходить в театр утром.
Все в театре разговаривали с Иваном Максимовичем "на равных". И не
потому, что позволяли это себе, а потому, что к этому располагали характер
директора, и его лицо, и его неуклюжая, застенчивая походка. Но
непосредственней и резче других высказывалась Валентина Степановна,
поскольку пришла в театр с ним вместе, лет двадцать тому назад. И еще
потому, что она всех убеждала: "Вот увидите: когда он уйдет на пенсию, все
кончится!"
Члены худсовета посочувствовали Тонечке Гориловской: на этот раз ей не
придется работать с автором над текстом произведения, что она очень любила
делать. И, расходясь, поздравили Костю Чичкуна с хорошей идеей.
— Это не я. Это товарищи, — с мрачным видом ответил довольный Костя.
Иван Максимович попросил задержаться главного режиссера, Костю и Зину.
— Сейчас позвоним в Москву и узнаем насчет молодых режиссеров!
— Лучше пригласить совсем молодого, — сказал Николай Николаевич,
задумчиво проверяя и поправляя свои манжеты. — Какого-нибудь дипломника!
— Таким легче будет руководить, — шепнула Зина сидевшему рядом Косте.
— Мы попросим помощи у Терешкиной из министерства, — сказал Иван
Максимович и набрал номер междугородной.
— Терешкина из министерства!... — с иронией произнес Николай
Николаевич.
Зина вскочила со стула:
— Вы знаете Сусанну Романовну?
— Я столько слышал о ней, что, кажется, узнаю, если встречу на улице.
— Если встретите, передайте ей от меня привет!
— Вершит судьбы детского театра?
— Она не вершит. Она помогает...
— Терешкина нам помо-ожет! — мрачно подтвердил Костя Чичкун. — Она
лю-убит нам помогать! — Взглянув на часы, Костя добавил: — Сейчас, правда,
обеденное время...
— Она не обедает, — сказал Иван Максимович. Сусанна Романовна
оказалась на месте.
Когда Иван Максимович изложил ей просьбу театра, она воскликнула:
— Вы как раз вовремя позвонили!
— В обеденный перерыв?
— Я не шучу. Есть один замечательный парень, Андрей Лагутин!... Он
ставил "Ромео". Это было его дипломной работой.
— Дипломник? То, чего хочет Николай Николаевич!
— Вот видите... Вы как раз вовремя позвонили. За Андрея дерутся!
Иван Максимович не часто обращался к Терешкиной. Но когда бы он это ни
делал, она обязательно восклицала: "Вы как раз вовремя позвонили!"
Создавалось впечатление, что Сусанна Романовна сидела и ждала его звонков,
стараясь заранее предугадать, что именно понадобится его театру.
— У Андрея есть, правда, одно небольшое условие...
— Наверное, квартира, а? Этого нет. Вы попросите его не настаивать на
квартире.
— Он может спать в вестибюле. Или у вас в кабинете. Это его не
волнует. Но есть одно условие, которое я прошу выполнить. Он сам вам все
объяснит.
— Ну, если министерство нас просит...
— Это я прошу.
— Тем более!
Повесив трубку, Иван Максимович торжественно сообщил:
— Есть режиссер. И как раз дипломник! Терешкина пришлет его. Она
просила нас выполнить одно его небольшое условие. Мы выполним, а?
Николай Николаевич нервно поправил манжеты.
— Начинающий режиссер с условием? Мы, помнится, начинали не с условий,
а с благодарности за то, что нас приглашали.
— Мы не знаем, с чего начнет он, — сказала Зина. — Иван Максимович
разговаривал с Сусанной Романовной...
— А что она еще о нем сообщила? — пропустив мимо ушей Зинину фразу,
обратился к директору Николай Николаевич.
— Сказала: "Замечательный парень!"
— Исчерпывающая характеристика для режиссера!...
*
Валентина Степановна поставила на стол в кабинете директора тарелку с
бутербродами, вазу с пирожными и три бутылки нарзана. Увидев это, Николай
Николаевич стал нервно поправлять манжеты, которые были в полном порядке. В
общении с ними всегда проявлялось его настроение.
— Ну, непедагогично же, право, — обратился он к заведующей
педагогической частью. — Он ведь не в буфет приходит, а в театр. Детство
какое-то!...
— А вдруг он голодный? — сказал Иван Максимович. — С дороги-то! Это
я попросил Валентину Степановну...
— Цветы, бутерброды, шампанское — все это после премьеры, мои
дорогие! Если она, разумеется, будет успешной. А такие авансы... Вообще,
Иван Максимович, я бы хотел вновь подчеркнуть: не мы должны быть счастливы,
что он приезжает, а он должен быть благодарен, что его пригласили. Кто из
великих начинал с Шекспира? Даже не припомню. По-моему, просто никто.
В этот момент в комнату ворвалась Зина.
— Встретили! — воскликнула она. — Тут все в порядке? Действительно,
замечательный парень!
— Ну вот!... — Николай Николаевич безнадежно махнул рукой и сел на
стул, небрежно положив ногу на ногу, а голову устало откинув назад. Он
приготовился к встрече.
— Представляете себе, — продолжала Зина, — он всем восторгается!
— Лакировщик, что ли? — пошутил Николай Николаевич.
— Лакировщики — фальшивые люди. А он от всего сердца! И вокзал ему
наш очень понравился, и то, что мы его встретили... "Как, говорит, это все
замечательно!" В данный момент восторгается рыбами.
Вообще-то восторженные натуры раздражали Зину тем, что искажали порой
истинные события жизни, как бы "подгоняли" их под свое восприятие. Но
молодой режиссер не раздражал ее. Наоборот, по дороге от вокзала до театра
он все время как бы обострял восприятие Зины: заставлял ее радоваться тому,
чего она по привычке давно уже просто не замечала. На пороге появился Андрей
Лагутин. Он был с чемоданчиком, в свитере и кедах.
Взглянув на его лицо, не часто улыбавшаяся Валентина Степановна
улыбнулась. И Иван Максимович улыбнулся. Лицо было доверчивое и приветливое.
— Здравствуйте, я приехал, — сказал Андрей.
Какое-то мгновение все молчали, предоставляя первое слово для ответа
Николаю Николаевичу. Но так как он медлил, Зина воскликнула:
— Мы вас так ждали! Знакомьтесь, пожалуйста...
Понимая, что в присутствии Зины паузы очень опасны, Николай Николаевич
встал и первым протянул руку. Представившись, он сказал:
— Я слышал, вам у нас нравится?
— Очень! — ответил Андрей. — Со мною в купе ехали трое мужчин. Самый
молодой из них был не моложе пятидесяти лет. Но все они говорили: "Наш ТЮЗ!"
Это замечательно! Я был горд, что меня сюда пригласили.
— Наш город славится металлургическим заводом, курортом, на котором
лечатся от ревматизма, и ТЮЗом, — сообщил Иван Максимович.
— Я уверен, что серьезный экзамен, который вам предстоит, вы
выдержите. С нашей помощью, разумеется, — опять вступил в разговор Николай
Николаевич.
— Все экзамены он уже сдал в институте, — сказала Зина.
Костя, стоявший за спиной у Андрея, посмотрел на нее выразительным
взглядом одного из своих персонажей. Зина и сама понимала, что первая
встреча должна быть бесконфликтной и радостной. "Не удержалась!" — с
досадой подумала она.
— Первый спектакль — всегда экзамен, — сказал Андрей. — Что такого?
Я понимаю.
Валентина Степановна жестом гостеприимной хозяйки указала на тарелку и
вазу.
— Именно Николай Николаевич предложил, чтобы молодой режиссер ставил
этот спектакль, — сообщил Иван Максимович. — Правда ведь?
— Правда, — сказала Зина.
— Мне повезло! — воскликнул Андрей и взял бутерброд. Одобренный
директором, Патов налил себе немного нарзана, сделал один глоток и, держа
стакан в руке, начал:
— Я много думал об этой трагедии. И раньше и сейчас, зная, что должен
буду, как старший товарищ, время от времени протягивать вам руку помощи!
— Он заранее уверен, что Андрей будет тонуть? — прошептала Зина в
Костино ухо. Готовность броситься на защиту доверчивости и доброты не
покидала ее ни на минуту.
Андрей принялся за второй бутерброд.
— И вот интересно, — продолжал Николай Николаевич, — эта повесть,
которой нет "печальнее на свете", была известна задолго до Шекспира. Он-то
создал ее в... — Патов запнулся.
— Примерно в 1595 году, — подсказал Андрей.
— Было два варианта. Они отличались друг от друга... ну, допустим, --
чтобы всем здесь было понятно! — как "Ганц Кюхельгартен" Николая
Васильевича Гоголя от его же "Ревизора" или "Мертвых душ". Как фельетоны
Антоши Чехонте от творений Антона Павловича Чехова!
Великих Николай Николаевич всегда называл по имени-отчеству.
— Как видим, даже гении не сразу находили себя. И почти всегда рядом
были проводники, которые помогали им отыскать дорогу.
— Кажется, он хочет, чтобы Андрей написал "Ревизора" с его помощью, --
шепнула Зина в Костино ухо.
— Лишь бы получился "Ревизор"! — ответил ей Костя.
— И вот интересно, — продолжал Патов, — если сейчас в одной пьесе
сын не уважает отца и в другой не уважает, авторов обвиняют в отсутствии
оригинальности. А то и в плагиате! Раньше же, в эпоху Возрождения, например,
традиционность сюжета считалась большим достоинством. Как вам кажется?...
Простите, не знаю вашего отчества!
— Просто Андрей.
— Не очень удобно: вы меня...
— А вы меня — просто Андреем!
— Так вот, как вам кажется, Андрей, почему оригинальности сюжета
раньше не придавали такого большого значения?
— Я не знаю.
— Потому что гораздо большее значение придавали средствам
художественного выражения! От похожести сюжетов произведения не становились
похожими друг на друга. Потому что художники в ту пору были по-настоящему
самобытны!
"А ведь он называет по имени-отчеству только тех великих, которых давно
уже нет..." — вдруг подумала Зина. Она хотела поделиться этим наблюдением с
Костей. Но сдержалась.
Николай Николаевич еще раз глотнул уже выдохшегося нарзана. И,
подкрепившись, продолжал:
— Первым этот столь близкий сейчас нашему коллективу сюжет обработал
Мазуччо. Это было примерно...
Патов запнулся.
— Во второй половине пятнадцатого века, — сказал Андрей.
— Как на экзамене! — воскликнула Зина.
Патов взглянул на нее, как смотрят на зрителя, вдруг заговорившего во
время спектакля. Остальные зрители молчали. Хотя по всему было видно, что и
Валентине Степановне очень хотелось заговорить: она несколько раз
приподнималась со стула.
Патов не обращал на это внимания.
— Но у героев Мазуччо были другие имена и фамилии, — продолжал он. --
А вот у Луиджи да Порто в "Истории двух благородных любовников" мы уже
встречаемся с Ромео и Джульеттой. Представляете себе, если бы сегодня в двух
пьесах были не только одинаковые сюжеты, но и одни и те же имена у
действующих лиц?!
— Не представляю себе, — сказал Андрей.
— А раньше это было возможно! В силу того, о чем я уже говорил... У
Данте же, как вы все помните, фамилии враждующих семей — Монтекки и
Капулетти! Это в "Чистилище"... Ну, разумеется, как и почти во всякой
истории с бродячими сюжетами, не обошлось без курьезов. Джироламо делла
Корта в своей известной "Истории Вероны" выдал старый сюжет за подлинный.
Или, как сейчас говорят, за документальный! А потом уж в Вероне соорудили
явно фальшивую гробницу Ромео и Джульетты. Никто из вас не был в Вероне?
Валентина Степановна не выдержала.
— Лично я не была, — сказала она.
— И я, как ни странно, тоже, — добавила Зина.
— Ну зачем вы иронизируете? Сейчас столько зарубежных поездок! Мне
довелось... Так вот, всем туристам показывают эту гробницу. Я видел Верону!
И потом расскажу вам, Андрей, и художнику спектакля о своих непосредственных
впечатлениях.
— Это замечательно! — воскликнул Андрей.
— А уж потом сюжет добрался до Англии. Появилась поэма Артура Брука
"Ромео и Джульетта". Представляете, если б сейчас... Да что говорить!
Существуют разные мнения о том, откуда заимствовал сюжет Вильям Шекспир. Но
я-то уверен, что он взял его из поэмы Брука. Известно, однако, что из одного
и того же камня один высекает безделушки, а другой — чудеса! Когда вы,
Андрей, читали поэму Брука, то, наверно, заметили...
— Я ее не читал.
— И ничего, как говорится, не потеряли. Но вот интересно: у Брука
действие продолжается в течение девяти месяцев, а у Шекспира — с
воскресенья до пятницы. То есть всего пять дней. Как вы думаете, почему он
так сократил время действия?
— А вы как думаете? — спросила Зина.
— Я думаю, он хотел, чтобы напряженность и стремительность событий
были под стать напряженности юных чувств!
— Может быть, — сказал Андрей. Он обвел своими добродушными,
доверчивыми глазами всех присутствующих, как бы советуясь с ними.
"Чем-то он похож на Зину Балабанову, — подумал Иван Максимович. — Но
чем именно? — И ответил себе: — В нем тоже есть что-то детское! И
улыбается безмятежно, как наши зрители младшего возраста..."
Андрей вернулся взглядом к Николаю Николаевичу:
— Но все равно эта любовь должна казаться зрителям вечной. Не имеющей
конца и начала... — Он обратился к Валентине Степановне: — Как вы думаете?
"Недавно тот же самый вопрос — "Как вы думаете?" — задал Николай
Николаевич. Но Патов экзаменует, — размышляла Зина. — Хотя ему не нужен
ничей ответ. Он все сам знает заранее. А этот советуется... Ему интересно
мнение Валентины Степановны!"
— Я думаю, — сказала заведующая педагогической частью, — что
тюзовский вариант трагедии должен быть прежде всего гимном первой любви,
которую именно сейчас, в это самое время, испытывают наши зрители старшего
возраста. Нельзя научить их любить. Нельзя заставить их подражать чужим
чувствам, но восхититься силой и красотой этих чувств они просто обязаны!
— Да... — задумчиво произнес Андрей, — хотелось бы, чтоб они
восхитились!
— Ваша задача облегчается тем, что наши зрители старшего возраста
очень восприимчивы, — сказала Валентина Степановна. — Хотя в отличие от
малышей они стесняются проявлять это.
Почувствовав, что он перестает быть центром беседы, Николай Николаевич
поднялся — статный, элегантный, красивый. И все опять повернулись к нему.
— Вы знаете, что Белинский и Пушкин писали об этой трагедии?
Зина, как на уроке, подняла руку:
— Можно мне?
— Пожалуйста, — осторожно, предвидя подвох, проговорил Николай
Николаевич.
— Я не знаю, что писал Пушкин, но я знаю, что есть опера Гуно "Ромео и
Джульетта", а также фантазия Чайковского и балет Прокофьева того же
названия.
— Ну, это уже какое-то детство!... — с досадой воскликнул Патов. — У
нас идет серьезный, профессиональный разговор...
— Может быть, ты пойдешь на репетицию? — шепнул Зине Костя Чичкун.
— Его одного я тут не оставлю!
— Я уверен, — сказал Иван Максимович, привстав из-за стола и
примиряюще разводя руки в стороны, — абсолютно уверен: во всем, что
касается сути будущего спектакля, вы, Андрей, найдете с Николаем
Николаевичем общий язык.
Патов решил высказаться о сути будущего спектакля немедленно.
— Мне видится все это... как рассказ о смелой и гордой личности,
порывающей с оковами косных средневековых норм.
— Это, видимо, совпадает и с вашей, Андрей, точкой зрения, а? — с
надеждой спросил Иван Максимович. Его взгляд просил Николая Николаевича и
Андрея: "Ну, подойдите друг к другу!"
— Мне кажется, что оковы средневековья не тяготят сегодняшних
зрителей, — сказал Андрей. — И вопрос о косности средних веков их не
волнует.
"Ну что ты будешь делать!" Это восклицание не вырвалось у Ивана
Максимовича, но как бы возникло у него на лице. Директор опустился в кресло.
— А что такого? — с добродушным удивлением спросил Андрей. — В
великом произведении каждый открывает что-то свое.
— И что же открыли вы? — устало проведя рукой по тяжелым, густым
волосам, спросил Николай Николаевич.
— Я хотел бы поставить спектакль современно.
— Новое прочтение?... Это сейчас модный термин. Но добавлять себя к
Шекспиру... Удобно ли это?
— А разве только в средневековье могла быть такая битва истинного и
мнимого? Такая схватка любви и добра с ненавистью, ханжеством и лицемерием?
— Любовь и ненависть — это я помню. Но ханжество? Лицемерие?... Кто
же там является носителем этих качеств?
— Кто?... — Андрей обвел всех своим добродушным взглядом, как бы
спрашивая: "И вы тоже не помните?"
Зина тут же откликнулась на этот вопрос.
— А враждующие семьи?! — воскликнула она. — Которые даже не помнят,
из-за чего возникла их ссора, но делают вид, что в своей злобе ужасно
принципиальны!
— Я думаю, что нашим зрителям старшего возраста такой аспект
действительно ближе, — сказала Валентина Степановна.
— Может быть, мы зря затеяли этот разговор? — сказал Николай
Николаевич. — Такие проблемы на форумах не решаются. Мы соберемся вдвоем и
выработаем общую концепцию... Я, думается, буду полезен вам, Андрей, и в
подборе кандидатур на главные роли. Ну, в частности, я уже определенно вижу
в нашей труппе двух неплохих Джульетт и одного неплохого Ромео...
— А вам разве не сказали о моей просьбе? — спросил Андрей.
— О просьбе? — удивленно вскинул брови Николай Николаевич.
— Сусанна Романовна предупредила, что у вас есть какое-то небольшое
условие, — сказал Иван Максимович. — И мы обещали его выполнить. Ведь
правда? — обратился он к Патову.
— Я лично с Сусанной Романовной не разговаривал.
— А какое условие-то? — спросил Иван Максимович.
— Ромео я хотел бы сыграть сам.
— Вы окончили актерский факультет? — спросил Николай Николаевич.
— Нет, режиссерский. Но в своем дипломном спектакле играл Ромео.
— Мне кажется, роль режиссера спектакля так велика, что вряд ли он
нуждается еще в одной роли. — Довольный своим афоризмом, Николай Николаевич
склонил голову, ожидая аплодисментов.
— Андрюша... вы на этом настаиваете, а? — спросил директор.
— Я бы просто очень хотел...
— Известны случаи, когда крупные артисты становились великими
режиссерами. И потом совмещали обе профессии, — сказал Патов. — Всеволод
Эмильевич Мейерхольд, например. Или Константин Сергеевич Станиславский... Но
чтобы крупный режиссер прославился в роли?... Что-то я не припомню.
— Он ведь еще не крупный, — сказала Зина.
Патов зашагал по кабинету в поисках аргументов. И вдруг остановился на
полдороге.
— О каком Ромео может идти речь? Вы ведь сюда, к нам... на время?
— Если мой Ромео понравится, я могу задержаться. А потом подготовлю
дублера.
— Значит, так... — мрачно вступил в разговор Костя Чичкун. Это было
так неожиданно, что все вздрогнули и повернулись к нему. К решениям Костя
приходил медленно и тяжеловесно. Но почти никогда не менял их. Он
высказывался так, будто подводил итог дискуссии. На самом же деле он
подводил итог своим собственным размышлениям и сомнениям. — Я вот что хочу
сказать. В молодежном спектакле должны быть эксперименты. Так что надо
попробовать.
— Это было бы интересно, а? Как вы думаете, Николай Николаевич? --
спросил директор.
— Не положено это... по-моему.
— Кем не положено? — спросила Зина.
Ничего не ответив ей, Патов обратился к Андрею:
— Ну, а Джульетта, Парис, Тибальд и кормилица?... Насчет исполнителей
этих ролей вы со мной посоветуетесь?
— А как же? Только сначала я должен познакомиться со всеми актерами.
— Мы устроим вам встречу с труппой, — предложил Иван Максимович.
— Лучше я просто посмотрю ваши спектакли!
*
В том же доме, где жила Зина, на первом этаже было актерское общежитие.
Иван Максимович освободил там для Андрея девятиметровую комнату.
— Девять метров? Это дворец! — восторгался Андрей. После вечернего
спектакля они с Зиной шли домой вместе.
— У вас замечательный зал! — продолжал восхищаться Андрей. --
Чувствуешь себя в нем, как в театре и как дома: в меру нарядно и в меру
скромно.
— Ну, а спектакль?
— Он был замечательным.
— Сегодня... или когда-то?
Зина остановилась и в ожидании уставилась на Андрея своими немигающими
глазами.
— Я представляю его себе таким, каким он был, наверно, в день
премьеры.
— А сегодня он, значит, выглядел, как некогда красивая женщина?
Почему? Объясни.
Еще утром они с Андреем как-то незаметно перешли на "ты".
— Ты играла восьмиклассницу превосходно! Ребята, сидевшие за мной, все
время гадали, сколько тебе лет.
— Наверное, приезжие. Всему городу известно, что мне двадцать семь.
— И Анну Гавриловну они все время сравнивали со своей классной
руководительницей. В пользу Анны Гавриловны! Но вот подумай: ты, девчонка,
вступаешь в сражение за учительницу, которая хочет уйти из школы... из-за
сложившихся там ненормальных условий. Режиссер, который ставил спектакль,
хотел показать, что происходит трагедия. Что расстаться с учениками — это
почти равносильно смерти. Но учеников, которые сегодня ходили по сцене,
возле тебя, полюбить с такой силой, по-моему, трудно. Актеры подвели
режиссера... Они недотягивают до его замысла.
— Раньше дотягивали. Спектакль идет два с половиной года.
— Многие ребята, сидевшие в зале, его уже видели. Я заметил... Они
объясняли соседям, что будет дальше.
— Ничего не поделаешь... Наш город не такой уж большой. Нельзя же без
конца объявлять премьеры!
— Не обижайся, пожалуйста... Но это всегда было традицией... — Андрей
замолчал, подыскивая слово, — традицией нестоличных театров.
Зина подумала, что поддерживать эту традицию с Патовым будет трудно.
— Но если бы все актеры были на уровне режиссерского замысла, --
продолжал Андрей, — ребята, я думаю, не пересказывали бы вслух содержание
пьесы. Они бы смотрели на сцену!
Зина молчала. Это был ее любимый спектакль. К тому же его сюжетом стала
истинная история, которую отыскал в одной школе города Петр Васильевич. Он
коллекционировал подлинные истории.
— Пьеса написана местным автором? — чтобы нарушить молчание, спросил
Андрей.
— Да.
— И так повезло, что там как раз в центре четырнадцатилетняя девочка?
— Мне везет почти во всех современных пьесах. Местных и неместных
авторов... Потому что пьесы эти подбирает и "организует" Тонечка
Гориловская.
— Кто это?
— Наш завлит и моя соседка.
— Ты не обижайся, пожалуйста...
— Я никогда не обижаюсь, — перебила Зина. И повторила свою давнюю
мысль: — Если говорит хороший человек, надо прислушаться. А если плохой...
Что же на него обижаться?
— Каким человеком ты считаешь меня?
— По указанию Терешкиной из министерства следует считать тебя
"замечательным парнем"!
*
"Книги и фильмы, если они талантливы, не теряют от времени своих
достоинств, — рассуждала Зина, вернувшись домой. — Они созданы как бы раз
и навсегда... Создатели их умирают, а они продолжают существовать все в том
же первоначальном качестве — ни одна мысль не уходит, ни одна строка не
меняется. Попробуй переставить хоть один знак препинания в каком-нибудь
знаменитом стихотворении! А спектакль как живой человек: имя и фамилия все
те же, но характер может со временем измениться. И каждый раз, приходя на
сцену, он что-то приобретает или что-то теряет. Наши спектакли теряют... Я
об этом догадывалась, но очень смутно: со сцены не видишь сцену так ясно,
как если бы была в зале. Андрей же увидел из зала. И сказал правду... А ведь
когда-то этими спектаклями мы гордились! О них говорили и писали не только у
нас в городе. Сусанна Романовна присылала на их просмотры молодых
режиссеров, чтобы учились!"
Зина стала вглядываться в фотографии, висевшие на стене. Она вроде бы
просила у Петруши прощения за то, что не уберегла ценности, которые он ей
оставил. И еще просила ответить ей на вопрос: "Отчего так случилось? Те же
актеры, так же любят свой театр и так же стараются..."
Петр Васильевич не слушал ее: он хватался за голову, затыкал уши,
кричал... Он репетировал. Ему было некогда. Зина все пристальнее
вглядывалась в фотографии и начинала ясней понимать, что происходит... Давно
уже в пустом зрительном зале, где, как за столом писателя или за
композиторским роялем, создаются произведения, никто не хватался за голову,
не затыкал уши и не кричал.
"Если не создается новое, то и старое блекнет, — подумала Зина. --
Наверное, так? Уходит творчество... Вот в чем причина. И все-таки Петрушины
спектакли надо спасти! Заново репетировать... В пустом зрительном зале. С
режиссером, который будет хвататься за голову..."
Зина быстро принимала решения. А приняв, начинала сразу осуществлять.
На другой же день утром она притащила Костю в кабинет Ивана
Максимовича.
— Репертуар, которым мы по привычке гордимся, в аварийном состоянии,
— сказала она.
Костя, подобно человеку, живущему по соседству с вулканом, в
сейсмически опасном районе, привык к подземным толчкам. Поэтому он спокойно
и мрачно осведомился:
— Кто тебе об этом сказал?
— Зритель.
— Ну-у, знаешь, — протянул Костя, — на всех не угодишь.
— А на этого угодить надо.
— Мальчик или девочка? — привстав, поинтересовался директор.
— Мужчина.
— Ну-у, знаешь... А мы — театр юного зрителя, — не очень уверенно,
по инерции возразил Костя.
— Мы ведь восстановили три старых работы Петра Васильевича, — грустно
сказал директор.
— Отремонтировали их... и показали! — поддержал Костя.
— Руками ассистентов-ремонтников?! — вытаращив на Костю глаза,
воскликнула Зина. — Произведения искусства не ремонтируют. Их
ре-ста-ври-ру-ют! Понял? И делать это умеют только художники.
— Николай Николаевич быть реставратором не согласится, — сказал Иван
Максимович.
— Он просто не сумеет! — отрезала Зина.
— У них с Петром Васильевичем разные почерки... — задумчиво произнес
директор.
— Совсем разные, — согласилась Зина.
— Значит, так... Сначала мы с вами должны решить: нужно ли вообще это
делать? — медленно вступил в разговор Костя. — Вот вы, Иван Максимович,
часто интересуетесь мнением юных зрителей. После спектаклей... Что они
говорят?
— Говорят: "Нам очень понравилось", — с грустью ответил директор.
— И раньше они говорили: "Нам очень понравилось".
— И раньше. Но... по-другому.
— А что ты хочешь, чтобы они ответили, если их спрашивает директор
театра?! — вмешалась Зина. — Интеллигентные стали.
Иван Максимович вышел из-за стола. И, ступая еще тяжелей, чем всегда,
стал ходить по своему кабинету.
— Нет, — возразил он, — по их глазам всегда можно понять. И по
голосу... Слова не так уж важны.
— Еще бы! Кругом афиши, люстры, фотографии и аквариумы... Билетерши в
синих костюмах. Это же все действует! — Зина уставилась на Костю: — А
неужели ты сам-то со сцены не чувствуешь? — Она махнула рукой. — Хотя
зрители "Красной Шапочки" и "Золотого ключика" всегда в полном восторге!
— Вообще-то я обратил внимание, — с трудом раскачивался Костя, — что
артисты у нас... перестали петь. Раньше приходили на репетиции задолго до
срока и по дороге обязательно пели. Особенно молодые... А теперь идут тихо.
Некоторые даже опаздывают. Только Анна Гавриловна приходит заранее...
— Ветераны не в счет! — сказала Зина.
— Надо было бы походить на спектакли, проверить...
— Проверить?! — Зина заметалась по кабинету. Столкнулась с Иваном
Максимовичем. Он извинился... Она не села, а упала на стул, словно в полном
изнеможении. — Если говорить начистоту, знаете, что мы делаем?
Иван Максимович и Костя замерли. Когда Зина собиралась говорить
"начистоту", следовало ожидать самого страшного.
— Мы предаем Петрушу... Простите, Петра Васильевича! Он не может уже
теперь защитить свои творения. Он доверил их нам. А мы бросили их на
произвол судьбы!
— Ну, уж ты слишком... — проговорил Костя.
— Она права, — сказал Иван Максимович. — Мы можем терпеливо ждать,
пока Николай Николаевич приступит к осуществлению своей заветной мечты. Но
старые спектакли обязаны содержать в порядке. А?... Вы согласны?
Все актеры знали, что каждый вечер в седьмом ряду сидит молодой
режиссер, который будет ставить Шекспира.
Когда люстра в зале начинала тускнеть, а занавес раскрывался (Петр
Васильевич любил, чтобы в театре был занавес), Андрей, как в детстве,
впивался глазами в сцену. Он внимательнее всех смотрел, громче всех хохотал
и дольше всех хлопал. Он уже относился к ТЮЗу так, как относятся к близкому
человеку, недостатки которого подмечают и переживают больше, чем недостатки
других людей, но от этого не перестают любить и восторгаться.
Когда Андрей наконец посмотрел все спектакли, у актеров испортилось
настроение: из седьмого ряда исчез самый благодарный и отзывчивый зритель.
— Какой милый молодой человек! — сказала Анна Гавриловна. — Я знала,
что он не упускает ни одного моего жеста. Очень способный зритель!
Анна Гавриловна всю жизнь считала, что зрители, как и актеры, могут
быть способными и неспособными.
— Я когда-нибудь обязательно встречусь с вашим Петрушей, — сказал
Андрей Зине. — Я теперь знаю этого человека. Он мне нужен. Я люблю его! И,
кажется, угадываю главное его качество: он — ребенок. Как ты, как Гайдар...
Чист и добр. И при этом — мужчина: умный и твердый. Я не ошибся?
— Ты не ошибся. И поэтому именно ты должен быть реставратором!
— Кем?!
Зина ничего не ответила: она помчалась к директору.
В тот же день вечером Зина решила зайти к Патовым, чтобы поговорить с
Ксенией Павловной. "Она же обещала быть добрым посредником между мной и
Николаем Николаевичем, — рассуждала Зина. — Пришло время воспользоваться
ее помощью!..."
Дверь открыла Лера. У нее была привычка прямо с ходу, не
поздоровавшись, сообщать о том, что ее в данный момент волновало.
— Зубрю, — сказала она. — И потрясаюсь: сколько в нашем организме
деталей! И каждая может испортиться, отказать... Как мы все живы-здоровы?
Просто непостижимо.
— Наверно, велик запас прочности? — предположила Зина. И, следуя
своей манере все переносить на дела театра, подумала: "И у нашего ТЮЗа тоже
запас прочности колоссален, если он до сих пор не развалился. Спасибо
Петруше!..."
— Учиться в медицинском для мнительных людей — одно наказание. Они
находят в себе признаки всех болезней!
— Но ты ведь не мнительная.
— Что ты?! Это единственная черта, которая досталась мне в наследство
от папы. Не считая, конечно, лица!
Зина знала, что Патов то и дело профилактически глотал пилюли и
бесконечное количество раз мыл руки, вытирая их бумажными салфетками,
которые всегда носил в кармане.
— Но мнительность для врача, я считаю, полезна, — сказала Лера. --
Если он распространяет ее и на своих пациентов. А то приходит, знаешь, такой
старичок-бодрячок и говорит больному: "Ничего! Мы с вами в воскресенье
пойдем на рыбалку. Болит живот? У кого же он не болит?! Попейте салол с
белладонной..." А ночью у пациента — прободение язвы желудка.
— Нагонять на человечество страх тоже, наверное, ни к чему, --
возразила ей Зина. — Все люди на земле — пациенты.
— Нет! — решительно заявила Лера. — Лучше жить, прислушиваясь к
себе, чем умереть, будучи уверенным, что ты абсолютно здоров. Я буду
перестраховываться!
Из комнаты вышла Ксения Павловна. Она всегда была красиво причесана и
красиво одета, будто собиралась идти в гости. Хотя большую часть своей жизни
провела дома.
— Знаете, какие профессии самые опасные? — спросила Лера у матери и у
Зины. — Которым нельзя ошибаться. Летчик-испытатель, например. Или врач!
Актер не так исполнил роль Градобоева в комедии Александра Николаевича
Островского "Горячее сердце" — испортил зрителям настроение... Ну и что?
Другой актер исполнит иначе. И исправит зрителям настроение.
"Великих она тоже называет по имени-отчеству, — подметила Зина. — Но
с иронией, словно бы пародирует Николая Николаевича".
— Теперь сравните! — продолжала рассуждать Лера. — Хирург не так
сделал больному операцию. Даже обычную... Удаление желчного пузыря. Боюсь,
что этот больной может вообще уже никогда не увидеть комедий Александра
Николаевича Островского.
— Ты права... Делать не так врач не имеет права, — согласилась с ней
Зина.
— Поэтому удаляюсь зубрить! — Она исчезла в комнате. Потом вновь
появилась: — Ты ведь, как всегда, к маме?
— Честно говоря, да.
— Хоть бы раз ты сказала нечестно! — Лера снова исчезла.
"Сочетание Ксении Павловны с Лерой в одной семье — это завидная
режиссерская находка", — подумала Зина. Она любила созвучие нежных и резких
красок.
Зина опять удивилась новым обоям, тщательно отциклеванному паркету, и у
нее чуть было не соскочила с языка фраза, которую она всегда мысленно
произносила у Патовых в коридоре: "Пойдем-ка на кухню: поговорим об
искусстве!"
— Пойдем в наш с вами укромный уголок, — предложила Ксения Павловна.
Петруша обычно заваливал кухню пьесами, которые в изобилии доставляла
ему Тонечка Гориловская. На кухонном столе, на табуретках всегда лежали
эскизы, стояли макеты: комнаты были заняты многочисленными членами
режиссерской семьи. Теперь кухня была в полках и полочках. Все сверкало
подвенечным, безукоризненно белым цветом. И каждый раз Зина думала: "Если бы
я была мужчиной, я женилась бы только на Ксении Павловне!"
— Ну, что у вас в театре? — спросила Ксения Павловна.
Все обращались к Зине с таким вопросом, поскольку знали, что никакой
другой жизни у нее нет. И не только потому, что она фанатически предана
своей профессии, а потому, что так уж сложилось...
— Об этом я и хотела поговорить!
— Да, да... Я вас слушаю.
Ксения Павловна вспыхнула, заволновалась. "Как же она тревожится за
него! — подумала Зина. — Отчего? Чувствует, что он непрочно стоит на
ногах? Или просто оберегает его, как ребенка? Конечно, представить себе
Николая Николаевича ребенком мне лично очень трудно... Но ведь у любви
искаженное зрение. Это надо учитывать!"
Подумав так, Зина на миг спохватилась: "А не слишком ли часто я
последнее время что-то учитываю, от чего-то себя удерживаю?..."
Когда такое случилось впервые, она сказала об этом Петруше. "Ты
становишься взрослой, — ответил он ей. — Только не становись до конца!...
А то перестанешь быть гениальной актрисой".
Он часто называл ее гениальной. И без всякой улыбки. "Надо выражать то,
что в данный момент чувствуешь, — нередко повторял он. — Выверять слова
очень опасно: это убивает вкус, цвет и запах. Истинные чувства — любовь это
или ненависть — всегда гиперболичны".
— Вот мы только что говорили о медицине, — издалека начала Зина, хотя
решительно предпочитала прямую линию ломаной. С Ксенией Павловной она
прямолинейной быть не умела. — Если применять к театру медицинские термины,
можно сказать, что пульс и сердцебиение его определяются репертуаром. --
"Как же я красиво говорю!" — злилась на себя Зина. И все-таки продолжала:
— Наш ТЮЗ был абсолютно здоров. И счастлив...
— Я понимаю, — сказала Ксения Павловна.
— В человеческом организме пока еще редко заменяют стареющую деталь
новой, а в организме театра это должно происходить обязательно: репертуар
всегда обновляют. Николай Николаевич пока еще только готовится к этому...
Тогда надо подлечить то сердце, которое нам так прекрасно служило! Надо
старый репертуар сделать как бы опять молодым.
— Я постараюсь убедить в этом Николая...
— Он сам режиссером-доктором быть не захочет. У них с Петром
Васильевичем разные творческие манеры. Вы понимаете? — Зина вытерла лоб:
роль дипломата не соответствовала ее амплуа. — А сейчас к нам приехал
молодой режиссер.
— Я слышала. Он вам нравится?
— Замечательный парень! Он будет ставить Шекспира. Но я уверена, что
он бы не отказался одновременно, параллельно, что ли, с основной
постановкой... Надо только, чтобы Николай Николаевич не возражал. Сегодня с
ним и с Андреем будет говорить наш директор. Мы бы могли нажать и со стороны
комитета. Но лучше все-таки через вас.
В этот момент раздался звонок. Лера побежала открывать.
Из коридора послышался ее голос:
— Ты что, как пишут у меня в учебнике, в состоянии стресса? Или,
попросту говоря, нервно настроен? Поделись! Я собираюсь быть невропатологом.
— А мне впору идти к психиатру! — отбросив свой обычный размеренный
тон, задыхаясь, ответил Патов. Вместо его обычной галантной иронии в голосе
звучала откровенная злость. — Этот новоявленный Немирович-Данченко
собирается не только ставить Шекспира и сам исполнять роль Ромео, но еще и
восстанавливать... так сказать, гальванизировать творения моего
предшественника. Только что, поддерживая инициативу молодых сил, меня
оповестил об этом директор!
Ксения Павловна побледнела. Она хотела обнаружить себя и Зину и тем
самым остановить мужа. Но не решилась... А Лера отца не останавливала.
— И еще одно потрясение! — продолжал незнакомым Зине голосом Николай
Николаевич. — Наш Немирович-Данченко предложил кандидатуру на роль
Джульетты. Но не учел главного: зритель должен поверить, что эту Джульетту
можно полюбить! Ты знаешь, кого он предложил? Немыслимо себе представить...
Балабанову! Вашу Зиночку... Она выдвигает его, а он выдвигает ее!
Зина взглянула на Ксению Павловну, которая была близка к обмороку, и
тихо сказала:
— Я не знала об этом. Честное слово. Андрей мне об этом не говорил...
Вы верите, Ксения Павловна?
На пороге кухни появилась Лера. Она молчала, но взгляд ее вопрошал:
"Здесь все было слышно?"
— Не волнуйтесь, пожалуйста, — обращаясь к ним обеим, сказала Зина.
— Ничего не случилось!
Она вышла в коридор и, взглянув на Николая Николаевича, который впервые
на ее глазах оторопел, внятно, чтобы было слышно на кухне, сказала:
— Что касается Джульетты, вы абсолютно правы. В данном случае я с вами
согласна!
И, не дав ему опомниться, она открыла и закрыла за собой дверь.
*
Ее всегда любили как человека. И убеждали, что эта человеческая любовь
гораздо прочнее и лучше другой — "нечеловеческой". Она и сама в нескольких
спектаклях объясняла своим юным зрителям, что дружба важнее любви. Но делала
это без вдохновения и убежденности.
В ТЮЗ ее пригласил Петруша. Увидев ее в студенческом дипломном
спектакле, он громко сказал:
— Она будет гениальной актрисой!
Педагоги стали делать Петруше условные знаки, но он не обратил на это
никакого внимания.
— Некоторые считают, что главное в машине — двигатель внутреннего
сгорания и коробка скоростей, а другие — что тормозная система. Я
принадлежу к первым, — нередко говорил он.
И еще он любил повторять:
— О людях надо говорить не хорошо и не плохо, а как они того
заслуживают!
Петруша увез Зину из ГИТИСа к себе в ТЮЗ и официально объявил ее лучшей
актрисой театра.
Когда Валентина Степановна попыталась указать ему на непедагогичность
подобного заявления, он возразил ей:
— Другие тоже хотят быть лучшими? Это приятно. Пусть станут — и я
объявлю об этом с такой же радостью.
— Когда вы наконец повзрослеете? — вздохнула заведующая
педагогической частью.
— Никогда! А если это случится, я тут же уйду из ТЮЗа. Петруше было за
пятьдесят. "Какой у него необъятный лоб! — говорили люди, будто не замечая,
что это лысина. — Какие благородные серебряные виски!" А это была
просто-напросто седина.
Петруша не обозначал Зинино амплуа словом "травести".
— У актеров на сцене не может быть "должностей", — уверял он. --
Герой, героиня, простак, травести... К чему заковывать их в эти звания?
Услышав, что Костю Чичкуна называют "актером с отрицательным обаянием",
Петруша вспылил:
— Опять ярлыки?! Сказочные злодеи — злодеи веселые. Разве это
настоящие негодяи? Они больше смешат, чем пугают... И актер с неприятными,
отрицательными чертами их бы сыграть не смог.
Если эффектную блондинку Галю Бойкову называли "поющей актрисой", он
возражал:
— Она просто умеет петь. Но это не главное ее качество. Иначе она
выступала бы в опере. Или в крайнем случае на эстраде.
Актера он называл просто "актером", предпочитая почему-то это слово
слову "артист".
Зина влюбилась в Петрушу сразу, еще в коридоре ГИТИСа, когда он начал
высказывать ее приятелям, дожидавшимся распределения, свои мысли об их
возможностях и перспективах. После этого многие стали вздыхать: "Эх, если бы
он был не в ТЮЗе!" Но он и не собирался их приглашать. Он пригласил к себе
только Зину...
Петруша не замечал ее чувств. Зина ходила даже на те его репетиции, в
которых сама не участвовала, — и он восторгался ее увлеченностью театром.
Когда семья Петруши отправлялась на летний отдых, Зина покупала ему
продукты, готовила — и он называл ее доброй соседкой. Когда однажды, в
отсутствие семьи, с ним случился сердечный приступ, она достала даже те
лекарства, каких не было в городе, сидела возле него всю ночь — и он стал
называть ее "скорой помощью". И еще сказал, что так о нем заботилась только
мама.
Уезжая куда-нибудь, Петрушина жена сама просила Зину опекать мужа.
Вообще у жен Зина пользовалась безграничным доверием.
Однажды эффектная Галя Бойкова, жившая на первом этаже в общежитии,
принесла заболевшему Петруше пакет из театра. Жена его вполголоса, но твердо
сказала:
— Я очень прошу: пусть это делает Зиночка.
Петруша уехал из-за жены: ей не подходил климат города.
Сначала Зина не поверила, что он может уехать. Потом Петруша с досадой
сказал, что он ее "на сцене не узнает". Потом через приятельницу в Москве
она достала все новейшие медицинские препараты, которые могли бы помочь жене
главного режиссера. И, наконец, попросила Петрушу взять ее с собой. Он не
взял ее. И вообще не взял никого.
— Хорош строитель, который разбирает по кирпичику созданное им здание,
чтобы из этого же материала воздвигнуть где-то другое.
Вспоминая об этой его фразе, Зина подумала: "Он пожертвовал своим
желанием не расставаться с нами... А здание-то все равно рассыпается. И мы
наблюдаем за этим с постыдной терпимостью!"
Прощаясь, Петруша сказал ей:
— Я очень полюбил вас, Зиночка, как актрису и как человека!...
"Вероятно, иначе меня полюбить невозможно", — сказала сама себе Зина,
вернувшись от Патовых и вспомнив все это.
*
Минут через десять к ней пришла Ксения Павловна.
— Николай Николаевич хотел прийти сам, но я его не пустила... Мы с
вами легче поймем друг друга. А Лера хлопнула дверью и убежала. Я не знаю,
вернется ли она... Сказала, что не вернется!
— Вернется, — успокоила Зина.
— Вы должны понять: он вовсе не думает того, что сказал. Наверно, он
полагает, что вы выглядите слишком уж юной. А ведь это — достоинство
женщины. Это нельзя назвать недостатком. Вы согласны, Зиночка?
— То, что маленькая собачка до старости щенок, — это аксиома. И
главный режиссер вправе это сказать.
— При чем тут собачка?! Мы с Лерой знаем вас немногим более года — и
уже очень любим... как человека!
"Опять!..." — подумала Зина.
— Вы же такая чуткая... И должны понять: Николаю Николаевичу очень
трудно. Он находит, что вы с ним мало считаетесь. Он знает, что Терешкина из
министерства к нему приглядывается. И чего-то там из-за нее не утверждают.
Хотя, если б она узнала его лично, они бы стали друзьями. Я уверена! И этот
молодой режиссер... По мнению Николая, он берется за очень уж многое...
— Он не берется. Это мы его просим.
— Пусть так... Николаю это обидно. Он считает, что вы с ним бываете...
ну, резки, что ли... Что слишком часто ставите его предшественника как бы
ему в пример. Обо всем этом он думает... Но того, что он сказал, он не
думает! Вернее, думает не так, как это можно было бы понять...
Ксения Павловна готова была признать существование всех претензий,
которые были у Патова к Зине, кроме той, что он высказал в коридоре.
— Как раз в этом Николай Николаевич прав абсолютно, — повторила Зина.
— Какая из меня Джульетта? Шекспир перевернется в гробу!
— Он имел в виду вашу слишком явную... ну, что ли, детскость, --
продолжала уверять Ксения Павловна. — Я надеюсь, это никак не повлияет на
ваши отношения с нашей семьей! Для нас с Лерой вы самый близкий человек в
этом городе.
— Я вас тоже люблю. — И сейчас?
— А что вообще случилось? Главный режиссер не видит во мне Джульетты.
И правильно делает. Я тоже не вижу ее в себе. И скажу об этом Андрею. Почему
он не предупредил меня?
— Наверно, хотел раньше согласовать... Только вы знайте: Николай
Николаевич не будет возражать! Иначе мы с Лерой...
— Не покидайте его, — попросила Зина. — У меня нет семьи... Не
хватает еще, чтобы и ваша распалась!
— Вы шутите... Значит, вы не сердитесь. Это так приятно! Знаете
что?... — Ксения Павловна остановилась, решаясь на какой-то важный для себя
шаг. — Я испытываю к вам большое доверие. И обращаюсь к вам с просьбой.
Помогите мне выполнить тот ваш план... Помните? Насчет пробы в драматическом
театре. Мы сделаем это втайне от Николая. И вы увидите, как он будет
доволен. Вы убедитесь, что он вовсе не против... Просто у него есть свои
правила. Я всегда это в нем уважала. Он не любит делать то, что не принято.
Не положено... Переступать через нормы...
"Чтобы я не считала его домашним тираном, она готова на все! --
подумала Зина. — Но это ерунда... Главное, что она согласна!"
Зина обожала устраивать чужие судьбы.
— Вы мне поможете подготовить какую-нибудь сцену? — спросила Ксения
Павловна. — Отрепетировать ее! С Николаем у меня не получится... Я его
как-то стесняюсь. С вами мне проще. А главное, я хочу, чтобы это было
сюрпризом!
— Зачем же я? У нас есть режиссер! — воскликнула Зина.
— Режиссер?...
— Ну да! Замечательный парень! Тот самый... Андрей! Он будет счастлив
помочь актрисе вернуться на сцену. Я в этом не сомневаюсь!
— Тот самый?... — ...
