Магсуд Ибрагимбеков. Кто поедет в Трускавец
сторінка №2
...онечно же, впервыеуникального для нее поступка, а затем, дождавшись с моей стороны покорной и
многократно повторенной констатации этого факта, незамедлительно снова
нажать на пресс и давить до тех пор, пока пересохший желоб и вызывающ и ч
оскомину скрип не дадут понять, что выжато до наследие";
капли все, что можно было тогда выжать... Все происходило совсем не
так: рядом со мною шел человек, который был почему-то убежден, что его
правильно поймут. И я, вдруг неизвестно отчего, обнаружил, что меня
переполняет какое-то чувство, очень похожее на гордость, хотя я и не имел
никакого представления о том, в чем суть ее правоты и в чем причины ее
уверенности.
Не знаю почему, но я даже не попытался обнять ее, когда помогал ей в
передней снять плащ, хотя в некоторых случаях считал это необходимым, так
как легкая непринужденная по-пытка, предпринятая достаточно осторожно, без
риска обидеть, с тактом, обладает в одном случае, случае неудачи, свойствами
особой лакмусовой бумажки, моментально воссоздающей четкую картину
возможностей и реальности ближайших перспектив, и всеми качествами
катализатора в другом, активизируя начало и значительно ускоряя ход приятных
событий. Я вспомнил об этом только в комнате, мельком, но с досадой, потому
что кое-что знал насчет легких промахов, часто беззаботно -скачущих, не
остав-ляя следов, по ровной поверхности воды, в виде камушков, бро-шенных в
бассейн детской рукой, но иногда, хоть и не часто, вызывающих падением
своего легковесного неодухотворенного минерального тельца, измеряемого в
граммах и сантиметрах, неотвратимое стремительное движение многотонных
каменных и снежных лавин, чреватых неисчислимыми бедствиями и непод-властных
самой сильной человеческой воле.
Впрочем, я очень быстро перестал думать о бассейнах и всех явлениях
природы в тот момент, когда мы вошли в комнату.
Она с любопытством осматривала ее, сразу же встав из кресла, куда я ее
усадил, и неторопливо расхаживая: ненадолго останавливаясь перед книжными
полками и двумя-тремя кар-тинами на стене, комбайном, в котором компактно
разместились телевизор, магнитофон и радиола, изготовленным для меня
ди-зайнерами — ребятами из нашего НИИ, перед тахтой с покры-валом,
разрисованным теми же дизайнерами, и небольшим сто-ликом-тумбочкой рядом с
изголовьем, в которую я вмонтировал, предварительно расписав его дверцу,
маленький бар-холодильник "Морозко", стеклянную полку для стаканов и рюмок и
ящик для сигарет и зажигалки.
Вдруг я с удивлением обнаружил, что этот осмотр вызывает во мне
какие-то непривычные ощущения, пока непонятные, но не настолько, чтобы не
догадаться, что они совсем не того типа, какие испытывает человек, показывая
в первый раз родственни-кам и соседям свою олимпийскую медаль.
Было непонятно, чем это вызвано, потому что я точно знал, и никто меня
в этом не мог бы переубедить, что все в моей квартире — начиная с ванной,
из которой я выбросил ванну (пре-бывание в ней непременно рождало в
воображении тоскливый образ типовой золотой рыбки, посаженной в стандартный
аква-риум) и собственноручно выложил на ее месте небольшой бас-сейн,
облицованный цветным кафелем, и кончая комнатой, без мебели-ширпотреба,
экономно уставленной предметами, сочетаю-щими в себе качества функциональные
и эстетические, с очень небольшими отклонениями, соответствовавшими
представлениям о хорошем вкусе любого городского жителя при условии, если он
ходит в кино, иногда летает самолетами, просматривает газе-ты и телевизор,
два или три раза за свою жизнь побывал в опере и в любом музее, кроме
исторического, и не держит в доме кошек в количестве больше двух
одновременно.
Я спросил у нее, будет ли она пить чай или кофе, и отпра-вился на кухню
поставить чайник; вернувшись, я обнаружил, что она уже сидит в кресле и
задумчиво улыбается, глядя на небольшой пластмассовый пульт дистанционного
управления комбайном на столике перед нею, о котором до сегодняшнего вечера
мне было известно, пожалуй, все, кроме способности вспы-хивать "огнем
нежданных эпиграмм", очевидно, чудесным обра-зом, впервые проявившейся за
время моего кратковременного пребывания на кухне.
Она засмеялась, когда я об этом сообщил, и ее смех прозву-чал
удивительно волнующе и нежно, сразу же сделав еще более мягким неяркий свет,
сгладив все неровности на кресле, которые я ощущал непрерывно, с того
момента, как сел напротив нее, шеей и локтем, и дополнив музыку новыми
нотками, позволив-шими вдруг почувствовать всю красоту ее и необычность.
Я сварил кофе и, осадив с помощью нескольких капель хо-лодной воды
гущу, налил его в чашки и принес в комнату. Я спросил, не режет ли ей глаза
свет торшера, стоящего напро-тив нее у тахты, и она, улыбнувшись, сказала,
что режет. Она улыбнулась еще раз, когда я небрежно спросил, не хочет ли она
выпить с кофе рюмочку коньяка, и сказала, что хочет.
Мы сидели друг против друга в полутемной комнате, нето-ропливо беседуя,
пили кофе с коньяком и слушали музыку. Это оказалось на редкость приятным
занятием — разговаривать с ней, и видеть ее, и вместе с тем знать, что все
идет как надо, без досадных неожиданностей, чувствовать себя человеком,
единолично направляющим события и спокойно ожидающим подхо-дящего момента,
когда нужно сделать следующий шаг.
— Пора, — воспользовавшись паузой, неожиданно сказала она, глядя на
меня с улыбкой, в которой я на этот раз явственно увидел иронию, даже скорее
легкую насмешку.
— Что пора? — спросил я, не имея никакого представления о том, какой
последует ответ, но почему-то уже отчетливо пони-мая, что услышу что-то
неожиданное и неприятное.
— Наверное, танцевать, — сказала она. — Я ведь сужу по записям
твоего магнитофона. Сперва шла музыка успокаиваю-щая, я бы сказала,
умиротворяющая, располагающая к общению с людьми, а теперь пошел очень
приятный ритм медленного танца... Очень хорошо у тебя подобрана музыка. По
хорошо про-думанной схеме, да? Интересно, что дальше пойдет. Я уверена, все
предусмотрено.
Вот чего я не люблю, так это неприкрытый цинизм. Ведь у нее-то пока
никаких оснований нет говорить мне такое. Какое ей дело до того, как у меня
подобрана музыка? Как хочу, так и записываю. И что уж мне совсем не
понравилось, так это то, что я почувствовал, как краснею, что было, по
крайней мере, нелепо и непонятно.
— Я даже не думал, что в моих записях есть какая-то систе-ма, --
стараясь говорить как можно небрежней, сказал я. — А потанцевать с тобой я
очень хотел бы, ничего в этом удиви-тельного нет.
— Мы еще потанцуем, — пообещала она. — Чуть позже. — Она продолжала
улыбаться. — Ты знаешь, что меня поразило в твоей квартире? — сказала она.
— Поразило, как только я в нее вошла?
Не знаю, что может поразить человека в моей квартире. Сколько ни думай.
Приходили же и до нее люди, и в немалом количестве, и никогда никого ничего
не поражало. Квартира как квартира, все во имя удобства человека. Вообще,
конечно, интересно, что это ее так поразило, хотя уже мне стало абсо-лютно
ясно, что ничего приятного я не услышу.
— Если бы я был человек с самомнением, я бы подумал, что я, — сказал
я для того, чтобы что-то сказать.
— Ее сходство... — сказала она и улыбнулась еще раз, уже улыбкой с
откровенно повышенным процентным содержанием иронии, почти приблизившимся к
уровню, могущему считаться обидным и даже оскорбительным.
— Сходство с чем?
— Ты не обижайся, — сказала она кротким голосом. — Ты ведь сам
прекрасно понимаешь, в чем дело. Удивительно твоя квартира похожа на
западню, на очень хорошую, оборудованную по всем правилам науки западню. Я
сперва даже не поняла, что меня в ней поразило. А потом вдруг осенило --
западня! Самая настоящая западня! Удобная, теплая, мягкая, усыпляющая
вни-мание. Прекрасная западня. Специально созданная на погибель женщины.
Гибнут, наверное, не очень тебя задерживая, стоит им только побыть в этой
атмосфере чувственной неги и уюта, да?
Нет, в этот вечер я не сказал бы такого. Во всяком случае, для погибшей
ты, девчонка, чересчур активна. Но какого черта я должен это выслушивать? И
самое главное, ведь никаких осно-ваний у нее так разговаривать нет!
Повода-то я еще никакого не давал! Нет-нет, пора обижаться. Но не очень
сильно, так, чтобы не выглядеть смешным.
— Мне кажется, — сказал я, — что у тебя очень сильно, раз-вито
воображение. Видно, сказывается твоя профессия худож-ника-модельера.
— Может быть, и так, — согласилась она. — Ты не обидел-ся? Не
обижайся, ладно? Я ведь почти начала поддаваться, у тебя кресло
удивительное, как будто обнимает плечи ласковыми руками, а тут еще музыка.
Ты ее здорово подобрал, действует с каждой минутой все больше, прямо
сознание обволакивает ка-кой-то приятной пеленой. Ну и коньяк тоже...
Господи, хоть бы покраснела. Первый раз в жизни сталки-ваюсь со столь
неприкрытым цинизмом. А все-таки интересно, какое я занимаю место в этой ее
шкале квартирных элементов-соблазнителей. Лестно бы занять почетную полочку
где-нибудь между кофе и коньяком, а то ведь можно очутиться в одной
ком-пании с домашними туфлями и зубочисткой.
— Никогда не подозревал за своей квартирой таких волшеб-ных качеств.
Буду теперь о них знать и пользоваться ими для достижения самых гнусных
целей, — сказал я и засмеялся, при этом сразу же поняв, что ни от кого еще
в жизни не слышал такого отвратительного смеха.
— Ты все-таки обиделся, — огорченно сказала она. — А жаль. Я ведь не
хотела этого. Ты пойми, я тебя нисколько не осуждаю. Ты все делаешь
правильно. Просто мы с тобой играем в разные игры. Я тебе все это сказала
для того, чтобы ты мог вовремя остановиться и не очутился в глупом
положении. Изви-ни, если у меня это получилось грубо.
— Все нормально, — сказал я. — И обижаться мне не на что. Мне
кажется, что тебе все показалось, о чем ты говорила. Или, как минимум, ты
сильно преувеличила. Но спорить я не стану, думай как хочешь.
И впрямь, пусть думает как хочет. Не буду ее ни в чем пе-реубеждать.
Очень мне нужно. Вот только вечера жалко, первый свободный вечер, так
сказать, драгоценный вечер благородного Бюллетеня, и так нелепо и
безвозвратно гибнет на глазах. Те-перь самое главное спасти его остатки,
отступить медленно, без еще более ощутимых потерь для самолюбия и
достоинства.
— Я у тебя еще немного посижу, ладно? Не беспокойся, я скоро уйду.
Очень у тебя хорошо. Да и ты очень приятный человек. Честное слово. Будем
считать, что тебе сегодня не повезло. Просто мне ничего этого не нужно. И не
хочется.
Не хватало мне только на сегодня роли добросовестного не-вропатолога,
допытывающегося об истинных причинах депрессии у пациента, страдающего
ложной стыдливостью. Хотя стыдли-вости здесь и в помине нет, давно я не
слышал столь грубого по своей откровенности разговора. Нет, все-таки маска
человеку обязательно нужна. Ничего хорошего не получится, если все начнут не
стесняясь выдавать друг другу, что у них на уме. Спрашивается только, какого
же черта ты пришла, если ты такая проницательная, знала же, что не в
библиотеку тебя приглаша-ют? Остались бы в кино, и то лучше было бы...
— У тебя сложилось на мой счет какое-то мнение, и ты гово-ришь, исходя
из него, — недоуменно пожав плечами, сказал я. — Предугадывая твои
последующие мысли, я предупреждаю, что ни набрасываться на тебя, ни
подсыпать в кофе снотворного я не собираюсь. Также не буду силой
препятствовать тебе, когда ты соберешься уйти, а даже провожу до такси.
Кстати, насчет снотворного, хочешь еще чашку кофе?
— Ты и вправду очень милый, — сказала она. — Я хочу еще чашку кофе,
хочу еще немного посидеть у тебя, а теперь, когда нам обоим все ясно, даже
потанцевать мне хочется.
Мы выпили еще немного кофе с коньяком и пошли танцевать. Она еле
уловимо улыбнулась, когда я попытался коснуться губа-ми ее лба, и легко, но
решительно отстранилась.
Мы танцевали, и хотя это было очень приятно — медленно двигаться с ней
под прекрасную музыку, видеть рядом со своим ее лицо, ощущая кожей ладони
тепло ее тела, вдыхая душистый аромат ее волос, испытывая волнение и желание
от ее осязаемой близости, — несмотря на все это, я чувствовал себя тем
самым невезучим енотом, получившим от остановившегося перед его клеткой в
зоопарке посетителя с раскрытым пакетом нарезанной, соблазнительной,
дурманяще пахнущей колбасы — черствый бублик, от которого только и пользы,
что его можно повозить по полу клетки, тщетно пытаясь себе представить, что
это и есть вожделенный розовый кружок с белыми пятнышками жира и
божественным вкусом, или даже погрызть его в целях упраж-нения челюстей и
заточки зубов, но без всякого удовольствия, и не испытывая к этому
посетителю-дарителю ничего, кроме как чистосердечного презрения и неприязни.
Мы выпили еще по чашке кофе и рюмке коньяку под звуки песни,
исполняемой незнакомым певцом. Я переписал ее недав-но, точную дату этого
события могут назвать почти все мои со-седи по этажу и блоку, считавшие в
первые дни звучания этой песни своим гражданским долгом немедленно позвонить
в двер-ной звонок и с встревоженным видом спросить у меня, что про-исходит в
квартире и не нуждаюсь ли я в их немедленной помощи и защите.
Это была выдающаяся мрачной первозданностью своей ме-лодия в сочетании
с титанической по силе и бросающей в дрожь выразительностью тембра голоса,
песня, оказывающая на чело-века ни с чем не сравнимое по своей мощности
эмоциональное воздействие. Как будто в этом голосе воплотились в едином
гар-моническом сплаве вся сила и все умение Имы Сумак, Василия Алексеева,
квартета скрипок и двух тамтамов. В наиболее спо-койных, по сравнению с
другими частями этой песни, можно сказать без преувеличения, почти
жизнерадостных местах начи-нало вдруг казаться, что певец оплакивает
какие-то, без сомне-ния хоть и печальные для каждого, но все-таки не самые
ужас-ные события из истории и настоящего человечества; в эти ми-нуты
явственно представлялось, что он безмерно грустит по поводу безвременной
кончины всех без исключения жертв ко-раблекрушений, не делая никакого
различия в глубине своей печали для погибшего экипажа эллинской галеры и
пассажиров "Титаника", или скорбит, вместе с тем сдержанно возмущаясь, по
поводу необратимых последствий истребления африканской флоры и европейской
фауны; в местах же, достигающих высшей точки оркестрового и вокального
подъема, слушателя охватывало ощущение беспомощности и бессилия в связи с
отсутствием всякой возможности помочь талантливому человеку, у которого
какие-то злоумышленники живьем вырывают селезенку и желчный пузырь,
одновременно требуя у него немедленного со-гласия на законный и фактический
брак с вдовой Гиммлера.
Мы почтили последний аккорд совместным молчанием, а по-том она
посмотрела на часы и сказала, что ей пора уходить и что она очень давно,
даже вспомнить нельзя, до того это была давно, не засиживалась так поздно в
гостях. А сегодня это ока-залось возможным, потому что с больной мамой
осталась при-ехавшая на несколько дней ее проведать двоюродная сестра. Еще
она сказала, что через неделю у нее начинается отпуск, она с матерью, у
которой вдобавок к параличу еще больная пе-чень, поедет в Трускавец, куда
они выезжают ежегодно.
Я представил себе эту парализованную маманс, характер ко-торой,
наверное, под благотворным влиянием больной печени и постоянного лежания с
каждым днем приобретал новые ценные качества, приближающие его к
совершенству, длинные вечера в ее обществе в квартире, пахнущей лекарствами
и болезнью, и подумал, что моей гостье не очень повезло в жизни.
Вслух же я выразил ей легкое сочувствие в самой необидной, ненавязчивой
форме, сказав, что она молодчина, так как, без сомнения, это очень трудно --
совмещать работу с уходом за больной матерью, самоотверженно отказываясь во
имя этой высокой и гуманной цели, предполагаю, от многого, в том числе и от
семейной жизни. Я старался говорить как можно сдержан-ней, но ее все равно
что-то задело, она покраснела и ответила мне, что в любом случае о своем
разводе ничуть не жалеет, потому что этот ее бывший муж не выдержал
элементарного испы-тания жизнью, и ничего, кроме легкого презрения к нему и
удив-ления по поводу того, как она могла его полюбить, она не испы-тывала.
. Про себя я посочувствовал этому парню, благополучно для себя и своего
потомства не выдержавшему "элементарное испыта-ние жизнью", заключающееся в
ежедневных содержательных бе-седах с парализованной, исходящей, наверное,
желчью тещей, в развеселых ежегодных поездках-пикниках на лоно природы в
Трускавец или еще в какой-нибудь такой же госпиталь, и поду-мал,
естественно, также про себя, что интересно, как бы выгля-дела эта высокая
самоотверженность в аналогичном случае с той незначительной разницей, если
бы в роли страждущей героини выступала не теща, а свекрова.
Еще она сказала, что трудно было только первое время, с непривычки, а
сейчас она привыкла, заработок позволяет ей нанимать на то время, что сна на
работе, сиделку-домработницу. Сказала, и в интонации ее мне послышался
вызов, что, кроме матери, у нее' никого нет, и она ее очень любит и будет
делать все, что как-то скрасит ей и без того тяжелую жизнь.
Она посмотрела на меня, а я, видно, несколько перестарался, изображая
на лице искреннее участие и сочувствие, уместные для человека,
выслушивающего у себя дома грустную историю, рас-сказываемую прекрасной
гостьей, и сказала, что, в общем, это совсем не страшно, что с ее стороны
нехорошо обременять своими заботами меня, и, улыбнувшись, попросила на все
ею сказанное не обращать внимания.
Все равно мне стало приятно, что ее беспокоит мое настрое-ние, и стало
еще приятнее, когда она заметила, что есть во мне нечто, что расположило ее,
всегда сдержанную и даже скрытную, к откровенности, хотя если говорить
начистоту, то вся эта история произвела на меня приблизительно такое же
впечатление, какое производит антиалкогольная лекция на случайно
прослушавшего ее пьющего интеллигента: вроде бы все логично и общественно
правильно и вместе с тем в той же степени абсурдно и практи-чески
неприемлемо.
Я предложил ей посмотреть по телевизору румынские муль-типликационные
фильмы, которые должны были начаться через несколько минут, но она очень
решительно отказалась и встала. Я с досадой понял, что удерживать ее
бесполезно и так хорошо начавшийся вечер безнадежно пропал. Я шел за ней в
переднюю, возлагая надежды только на Второй Приход. Она надела плащ и теперь
стояла передо мной, произнося учтивые слова прощания и признательности за
приятно проведенный вечер. Я же думал в это время, что она удивительно
красива какой-то необычной, мягкой красотой лица и тела своей ненавязчивой
женственно-стью, не бросающейся в глаза, но волнующей, ощутимой в каж-дом ее
слове, каждом движении. Я подумал, что те усилия, которые мне придется
приложить в оставшиеся до ее отъезда семь или восемь дней, стоят того, и еще
я, между прочим, пора-довался, вспомнив о счастливом совпадении, которое
позволит мне заполнить предстоящие десять дней отдыха, любезно
предо-ставленного мне Министерством здравоохранения, в высшей степени
содержательно, под знаком приключения самого высоко-го уровня, связанного с
очень красивой и очень желанной жен-щиной, приключения того типа, что
оказывают самое благотвор-ное влияние на всю нервную систему и оставляют в
человеке после своего благополучного и своевременного окончания чувство
уверенности в себе и силы.
Я спросил у нее насчет завтрашней встречи, о времени, удоб-ном для нее,
дав понять, что готов пожертвовать всеми своими делами и планами, если они
назначены на тот час, который она назовет.
Она ответила, что завтра мы не увидимся.
Что и говорить, я предпочел бы услышать другой ответ, однако любой
ответ является всего-навсего не чем иным, как одним из бесчисленных,
постоянно меняющихся по сути своей ответов и вопросов, непрестанно и
хаотически меняющихся ва-риантов, лишь в самом конце, в сумме своей,
составляющих то гигантское сочетание с невыведенной формулой, именуемое
че-ловеческими взаимоотношениями.
Я сказал ей, что ни в коем случае не буду настаивать на том, чтобы мы
встретились непременно завтра, что в моих глазах ценность этой встречи
ничуть не уменьшится, если ее отложить на один или даже несколько дней, но
стоит ли так расточительно тратить время, зная, что в нашем распоряжении
остается всего лишь какая-то жалкая неделя перед отъездом в Трускавец.
По-моему, она неприметно улыбнулась при слове "нашем", впрочем, может
быть, мне показалось, во всяком случае, когда я кончил, она была совершенно
серьезна.
— Дело в том, — сказала она, — что мы никогда больше не встретимся.
Она посмотрела на меня, но я промолчал, ожидая продол-жения, которое
должно было последовать.
— Мы никогда не встретимся. Мне это не нужно, словом, я этого и не
хочу. Поверь, дело совсем не в тебе... Просто мне все это ни к чему,
неинтересно, понимаешь? Для меня этот жанр давно уже исчерпал свои
возможности...
Все ясно, сейчас пойдет крещендо, с рассуждениями о потреб-ности души в
настоящем, так сказать, об истинной и непреходя-щей ценности тщательно
выделанной, но скромной на первый взгляд дубленки по сравнению с самой яркой
синтетикой...
— Ты не обижайся, ладно? Все-таки я себя чувствую перед тобой немножко
виноватой, а ты ведь ни при чем в этой истории. Ты, наверно, про себя
думаешь, зачем же я тогда остановилась с тобой на улице и, если не
собиралась видеть впредь, пришла к тебе?
Это и впрямь ведь очень интересно — услышать ответ на чистейшей воды
риторический вопрос.
--Я скажу из благодарности к тебе, ну и еще потому, что сейчас мы
прощаемся. Вчера, когда ты меня встретил в поликли-нике, ты не можешь даже
себе представить, до чего мне было плохо. Да, собственно говоря, никто
представить не может. Ни-когда так плохо не было. Хотелось чуть ли не
заплакать в го-лос или закричать. А я ведь сильная и умею держать себя в
руках. Я поговорила с маминым врачом, и он мне вчера впервые сказал, что
никаких надежд на выздоровление мамы нет, что она навсегда обречена на
неподвижность. Я об этом и раньше дога-дывалась, но отгоняла эти мысли,
ужасно боялась поверить и все-таки на что-то надеялась. Думала, она
выздоровеет и когда-нибудь этот кошмар кончится. Я шла — до сих пор не
пойму, как это я нашла дорогу домой, потому что передо мной стояла розовая
пелена, за которой я ничего не видела. И только дума-ла, за что же мне
такое, почему это все досталось именно мне — и мамина болезнь, и смерть
отца, и ничтожный муж? Я уже толь-ко на середине проспекта очнулась, когда
ты меня за локоть схватил... Прошло это уже, слава богу. Я ведь тебе и
вправду очень благодарна за сегодняшний вечер.
Все понятно, мавр сделал свое дело, выдадим мавру медаль за спасение
утопающих или на пожаре... Но мавр-то недоволен, желает получить вместо
медали, а еще лучше вместе с ней и шарф, собственноручно связанный нежными
ручками прекрасной дамы. Вот ведь в чем дело.
— Ну вот и все. Сперва сомневалась, говорить или нет, а те-перь рада:
хорошо, что сказала тебе обо всем, а то потом совесть мучила бы, что
нехорошо обошлась с тобой. Ты бы ведь всякое подумать мог, что обидел меня
чем-то или внешность у тебя от-талкивающая для разведенных женщин, с
которыми так легко знакомиться на улице. Просто мне все это, ну как тебе
сказать, чтобы ты понял, просто элементарно неинтересно и даже, извини,
смешно. Совершенно мне все это не нужно. Пойми, я не цену себе набиваю и
тебя не стараюсь на дальнейшие уговоры воодуше-вить. Не нужно все это. Так
что ты уж поверь мне, что я правду говорю, и не поминай лихом. Желаю тебе
завтра наверстать все сегодняшние потери. Знаешь, сколько сейчас девочек
хороших ходит с желанием, чтобы их приласкали. Только подведи их к краю
такой западни, и всем сразу же станет хорошо. Ну ладно, извини, извини, я
пошутила. Побегу. Всего тебе доброго!
А я верил. Правда — она ведь всегда правда. Каждому слову ее поверил,
испытывая при этом признательность принципиаль-ного и пытливого, видящего
истинный смысл жизни в неустан-ном поиске правды правдоискателя, в тот
момент, когда проник-нувшаяся наконец его убеждениями жена сообщает ему, что
совершенно случайно, но не без удовольствия, отдалась сегодня управдому,
зашедшему днем по вопросу ремонта-форточки.
Я не знал, что сказать ей, не знал, что сделать, чтобы удер-жать ее,
потому что меня охватило ненавистное мне состояние беспомощности и
неотвратимости, неизбежности того, что я бес-силен остановить. Мне было
неизвестно средство, могущее меня от него освободить, и еще я пронзительно
ясно почувствовал, что после ее ухода это ощущение останется со мной.
Мы стояли в передней, и она говорила какие-то прощальные слова, может
быть, шутила, так как на лице ее была улыбка, во взгляде моем теряющая
постепенно ^четкие очертания, и я уже с трудом улавливал их значение, чутко
прислушиваясь, еще не совсем в это серя, к тему, что происходило во мне. А
потом я пе-рестал слышать и понимать звуки ее слов и смысл их оттого, что
все существо мое захлестнула освежающая волна, разорвавшая одним ударом в
клочья все путы и сети, туго стягивающие под черепной крышкой мозг,
наложенные на него для того, чтобы не вырывался он за отмеренные ими
пределы, для того чтобы с рождения и до смерти находился им воспринимаемый
мир в тисках и под надзором лишь пяти только и ведомых ему чувств. И вторая
волна, смявшая, словно оно из ваты, время и легко, играючи, переставившая
местами раскрашенные кубики прост-ранства.
...Я стоял с нею на нависающей над невидимым морем скале, называемой за
необычный голубоватый оттенок "Синей". Было уже темно, но ветерок,
налетающий с моря, пахнущий водоросля-ми и простором, был легким и теплым.
Только и были видны звезды и слышны, кроме спокойного рокота моря, звуки
музыки из лагеря, где ребята уже, как обычно, заканчивали ужин и собирались
на танцы,
Мы стояли, прижавшись друг к другу, и почти не разговари-вали, потому
что это был последний вечер перед моим отъездом в Москву. Я целовал ее, и
мне было грустно от мысли, что с зав-трашнего дня нам предстоит разлука,
потому что я очень любил Элю, самую красивую девушку нашего института,
неизвестно в силу какого недоразумения и неслыханного моего везения
полю-бившую меня, отвергнув многочисленные, получаемые в письмен-ной и
устной фирме уверения и предложения со стороны самых выдающихся людей,
включая институтских чемпионов по боксу и шахматам, одного ленинского
стипендиата и заместителя дека-на нашего факультета. И вместе с тем я ощущал
в себе счастье в его самом первозданном чистом виде. Без преувеличения, это
было то ощущение бесконечного счастья, какое чрезвычайно редко даруется
человеку, безмерного и необозримого в благости своей, как звездное небо в
теплый весенний вечер, над тихим садом с цветником белых роз...
Если бы тогда я знал...
Это был наш последний вечер, и первый, когда она не уговаривала меня
остаться, никуда не уезжать, потому что с моим пе-реводом в МГУ все было уже
окончательно решено. А еще, мо-жет быть, потому, что сегодня я рассказал ей
о настоящей при-чине своего отъезда — о матери и отчиме.
"Это же всего шесть месяцев, родная... Ты приедешь ко мне в Москву, и я
встречу тебя на аэродроме". "Ты так легко сказал: шесть месяцев..."
"И еще полтора года, а потом мы всегда будем вместе. Пред-ставляешь,
каждый день! С ума сойти!"
Мы стояли на этой скале, и она была для нас самым уютным местом на всей
Земле, квартирой с уютной спальней, с завешен-ными белыми занавесями окнами,
выходящими на солнечную площадь с голубями, на море, с детской комнатой, где
мы играли на пушистом ковре в кубики с нашим ребенком, с письменным столом,
за которым я работал вечерами до той минуты, пока ко мне не подходила Эля и,
обняв меня, прижавшись ко мне голо-вой, не начинала говорить на ухо смешные
слова, которые знала только она...
Если бы я знал тогда...
Она говорила, что очень меня любит, а я ее гладил по плечам и целовал в
обветренные губы и глаза и тоже чуть не плакал, потому что Я ведь очень
любил, так как никого и никогда ни до, ни после нее. Я говорил ей о своей
любви и о том, что буду считать каждый день до встречи с нею, буду писать ей
каждый день и звонить...
"Я тоже уеду с тобой завтра, не хочу здесь жить без тебя". "А
институт?"
"Черт с ним! Или тебе нужна обязательно образованная жена?"
Я говорил ей какие-то разумные, ласковые слова, успокаивал ее, потому
что был спокоен за нашу любовь и за наше будущее, так, как только может быть
спокоен человек с сердцем, перепол-ненным нежностью и любовью.
"Ты меня правда очень любишь?" "А кого мне еще любить, кроме тебя?" "А
вдруг ты меня разлюбишь в Москве?" "Не могу, если даже очень захочу. Никого
у меня нет в целом свете, только ты. Я и жить без тебя не хочу".
"Я тебя буду ждать каждый день и каждую ночь видеть во сне. Ты
почувствуешь это?" "Да, родная".
Она помещалась у меня в руках вся — маленькое любящее человеческое
существо, которое я был готов защищать до пос-ледней капли крови,
единственное, необходимое мне тогда и во все времена потом, и я целовал ее и
вдруг ощутил тоску, щемя-щую и странную, потому что не мог тогда знать
ничего из того, что мне предстояло испытать потом.
Ты должен любить меня всегда, я умру, если ты меня раз-любишь".
"Я люблю тебя, Эля! И никто мне больше не нужен!"
Я ее увидел, как мы и условились, через шесть месяцев, ко-торые
навсегда опрокинули мир. Она молча стояла передо мной, с лицом, покрытым
коричневыми пятнами, с пожелтевшими бел-ками глаз, лицом, какое иногда
бывает на шестом месяце бере-менности. Я хотел отвести взгляд от ее живота и
кольца на ее руке, надетого тем самым парнем из нашей группы, который всегда
уверял меня, что я не умею толком жить и никогда не научусь, и не мог. Я
ничего не спросил у нее о проклятой вече-ринке в его доме, на которой она
выпила как раз столько, чтобы* с того дня ей хотелось выпивать столько же
всю жизнь. И я ничего не сказал ей о том, что мне хочется умереть...
Я говорил ей все слова, которые она не услышала от меня в тот день, они
рвались, обгоняя друг друга, из самого сердца, и не было в них укора или
обиды, а только нежность. Я говорил ей о своей любви, не отпускающей меня ни
днем ни ночью. Я го-ворил ей о величайшем, ни с чем не сравнимом счастье
быть рядом с любимым человеком и готовности во имя этого счастья простить
все.
Я рассказывал о страданиях, равных которым нет в жизни, нестерпимой
боли воспоминаний, боли навсегда утраченной, изувеченной чужими руками
любви. Я сказал ей, что не хочу без нее жить, потому что не могу так жить, и
каждое слово мое было правдой, идущей от сердца... Я говорил ей...
говорил...
Она стояла в передней, прислонившись спиной к двери, от-кинув голову. Я
увидел ее глаза, в которых светились восторг, и неслыханная мука, и
ожидание, я увидел побелевшие кисти рук, охватившие плечи, и еще я увидел ее
губы,
Я просто лежал и думал. Я говорю — думал, за неимением другого
подходящего слова. Мне даже кажется, что такого и слова не существует,
посредством которого можно определить состояние мышления человека, который
проснулся утром в пре-восходном настроении и, лежа на своей кровати,
старается ни о чем не думать по той простой причине, что ему очень приятно и
спокойно, и ни в каких, даже самых возвышенных или прак-тически выгодных
мыслях у него потребности нет. К сожалению, это состояние продолжалось очень
недолго — я почувствовал, как мозг, словно стыдливая восьмиклассница,
застигнутая врас-плох на задней парте новым учителем, молодым и чрезвычайно
мужественным, за выщипыванием бровей во время сочинения, мгновенно
встрепенулся и заработал не останавливаясь, возмож-но, даже более
старательно, чем обычно, хотя ему, а следова-тельно и мне, было абсолютно
ясно, что сегодня никакой нужды в этой суете нет. Вообще ради справедливости
должен сказать.
что я им доволен. Мозгом. Ни разу он еще меня ничем не под-водил.
Бывали, правда, случаи, когда мне казалось, что в неко-торых критических
ситуациях он был недостаточно быстр, но потом, спустя некоторое время,
поразмыслив, я приходил к убеждению, что при очень высоком качестве его
решений это была, пожалуй, максимально возможная скорость. Конечно же, я им
очень доволен. Я ведь ему многим обязан. Благодаря ему все в жизни дается
мне гораздо легче, чем подавляющему боль-шинству моих близких. Многое в нем
меня восхищает. И еще, и в этом я убежден, думая об этом, я всегда испытываю
ощу-щение уверенности и радости — я знаю точно, что не открыл для себя все
возможности и качества его, еще скрытые для меня, подобно залежам урана, до
поры до времени спокойно лежащим на дне интенсивно разрабатываемого
свинцового рудника или золотого прииска. Я знаю, что когда-нибудь, может
быть, сегод-ня, а может быть, через десять лет, этот день наступит, я не
знаю, где он застанет меня — за письменным столом или в постели, в
лаборатории, на пляже, или в самолете, но я жду встречи с ним, когда он
выступит, и прозвучит "откройся. Се-зам", и родится в ослепляющем людское
воображение озарении дитя с именем, еще никому не ведомым, но прекрасное в
своей гениальности, в той же степени и в том же ряду, что "Война и мир",
теория относительности или "Героическая симфония"... Стоп! Хорош, хорош!
Ничего не скажешь. Настроение у меня и впрямь, видно, отличное. Ну что ж,
остановимся и вывесим табличку: "Посторонним..,", а еще лучше, чтобы это не
выгля-дело чересчур серьезным: "Посторонним В.", и улыбнемся при этом как
"все-все-все", кто увидел ее на дверях одного поросен-ка, очень хорошо
понявшего ее смысл...
А может быть, и не будет этого дня. Обойдемся и не будем стонать и
ныть.
Так или иначе, наступит этот день или нет, будем держать себя в
постоянной форме. И самое главное — ни к кому не при-выкать, а
следовательно, ни от кого не зависеть. Чувство — самый страшный враг
независимости. Один раз удалось выпу-таться, понеся крупные потери при
переходе из сословия "раб чувств" в разряд "свободный гражданин", второго не
будет.
А когда наступит тот день... Интересно, кто бы это мог так рано
позвонить?
— Я слушаю.
Все понятно. Как я сразу не догадался? Все-таки великое качество --
такт. Я убежден, что любого человека, потратив на это дело какое-то время и
энергию, можно отучить плеваться на улице или в саду при зоопарке и даже
есть при помощи ножа котлеты и рыбу... Можно. Любые хорошие манеры можно
при-вить, а вот насчет такта — абсолютно безнадежное предприя-тие; или он
есть, или его нет, и никогда уже не будет. Возьмем, к примеру, сотрудников
нашей лаборатории: и того, с которым сейчас разговариваю, и двух остальных,
что стоят рядом и шлют мне приветы. Люди вроде интеллигентные, да и не
"вроде", а действительно интеллигентные, и образование у них выше не бывает,
а с тактом дела из рук вон плохи... Это же элементарно — нельзя больному
человеку звонить так рано! Ведь они-то уверены все, что я болен, так какого
же черта зво-нят в такую рань?
_ Здравствуй, дорогой мой! Гораздо лучше. Думаю, что дня через два-три
буду в состоянии прийти. — Господи, только это-го мне не хватало!
Собираются прийти навестить. Ведь весь отдых к чертям полетит. — Спасибо,
спасибо, очень тронут... У меня все есть, не беспокойтесь. Я был бы очень
рад, если бы вы пришли, но, честно говоря... — Последние слова надо
сказать, понизив тон, и после них сделать паузу человека, который
смущается.
Удивительно ценная вещь — инерционное мышление собе-седника, всегда на
него можно рассчитывать — моментально сработало, _даже слова он сказал те,
которые я от него ждал, те самые слова, которые позволили мне в ответ
скромно, но вместе с тем неуловимо игриво хихикнуть, как мужчина, -которо-му
есть что скрывать.
— Между нами говоря, ты тоже в этой области своего не упустишь. И не
старайся, все равно не отгадаешь. Вы ее не знаете. — Пора переводить
разговор. Еще, чего доброго, растро-гают меня эти разговоры. — А как
последние замеры? Как с графиком дела?.. Что?! Кривая, по крайней мере,
должна быть на два порядка ниже! — Теперь ясно, почему они позвонили сразу,
как только пришли на работу. Непонятно только, для чего была нужна увертюра
с вариациями на тему о здоровье, лекарствах и фруктовых соках. И чего это
проклятая линия ни с того ни с сего полезла вверх? .
— Да не нервничай ты так, ничего еще не случилось... Ну еще подумаем,
время пока терпит. Ты мне можешь подробно рассказать вчерашнюю операцию? Вот
и прекрасно, прочти по журналу... — Читает, а голос прямо дрожит от
волнения. Я-то его понимаю: если эта проклятая кривая не остановится, то
опять придется начинать сначала, весь месячный труд насмарку, но, понимая,
такого волнения не испытываю. Не должен человек из-за пустяков так
расстраиваться, ведь его тогда на мало-мальски крупное просто физически не
хватит, а этот читает с таким выражением в голосе, как будто у него в руках
не лабораторный дневник-журнал, а, по крайней мере, роман с главами
."Библия", "Коран" и "Талмуд". Так-так, так! Или мне это показалось, или он
все же это сказал — "ноль целых одна десятая", а ведь должна присутствовать
всего лишь одна сотая... В любом слу-чае торопиться не будем. Не будем.
Никаких вопросов. Через страницу эта цифра опять будет произнесена... Есть!
Точно — "одна десятая". Прекрасно. Ларчик открывается просто, но дадим его
сперва подержать всем по очереди. Пусть сперва все трое пройдут над миной, в
данном случае именуемой "одной десятой", чтобы ни у кого из оставшихся двух
не было возмож-ности сказать: "Я непременно заметил бы эту ошибку, если бы
читал журнал сам. Ты же знаешь, на слух цифры всегда вос-принимаются
хуже..." — или что-то в этом роде. Сейчас глав-ное — установить и довести
до сведения моих собеседников, что ошибку совершили все, естественно, кроме
отсутствующих, в частности меня. Приступим к фиксации. — Спасибо. 1 ы
извини меня, пожалуйста, но я не успел сделать кое-какие пометки. Тебе
придется прочитать все сначала... — Как можно небреж-ней: — Передай
дневник Алику, пусть он и прочитает, нечего ему бездельничать. Да я
нисколько не сомневаюсь, что тебе не-трудно, но пусть и Алик потрудится, тем
более что сегодня я его голоса еще не слышал. И ради бога, не волнуйся так,
что-нибудь всем коллективом придумаем... — Хороший голос у Алика, по
телефону особенно заметно, сразу же и мембрана зазвучала удивительно
полнозвучно, словно это не типовая угольная пластинка трубки польского
аппарата, а стереофониче-ские динамики "Эстонии" или "Грундика", из которых
доносит-ся внешне бесстрастный, но полный внутреннего драматизма голос
диктора Центрального радио, читающего ту часть сообще-ния о землетрясении в
Перу или тайфуне над Пакистаном, где рассказывается об убитых и раненых,
страдающих от голода и холода и зарождающихся эпидемий. Он кончил читать как
раз на том месте, где обычно начинается лаконичный абзац с вестью о том, что
медикаменты, продовольствие и остальные предметы первой необходимости при
катаклизмах, безвозмездно посланные Красным Крестом, уже находятся в пути,
на борту быстроходных самолетов. Будут, будут самолеты со спасатель-ным
грузом на борту, и прилетят они вовремя — Красный Крест уже принял решение.
Но с объявлением повременим.
— Так, так. Я здесь все записал, сейчас просмотрю и поду-маю. И вы
думайте. Вместе на что-нибудь и набредем. Я к вам через часик позвоню. Ну,
конечно, если раньше что-нибудь на-думаю, позвоню сразу. Честно говоря, я не
думаю, чтобы было что-то уж очень серьезное, скорее всего какая-то ошибка не
кон-структивного характера... Ни в чем я не уверен, чисто интуитив-но... И
еще, пожалуйста, это на всякий случай, попроси Тимо, пусть он прочитает мне
две странички в части реакции с вана-дием. Привет, Тимо... Думаю,
выкарабкаемся как-нибудь. Чи-тай, а я буду записывать... — Старательный
человек наш Тимо. И добросовестный. Медленно читает, слоги все раздельно
про-износит, но и эту злополучную ванадиеву "одну десятую" тоже по слогам
прочел, так, чтобы я успел записать. Очень не хоте-лось бы, чтобы Тимо, с
его добрыми прозрачными глазами, узнал бы когда-нибудь, что вместо блокнота
с карандашом я держал в руке стакан с яблочным соком из холодильника.
— Ну, всего доброго, ребята. Начинайте думать. Как только прояснится
что-нибудь, немедленно созвонимся. Ну как вам не стыдно, не такой уж я и
больной. Какие могут быть между нами счеты? Позвоню минут через сорок.
Можно и раньше, но не стоит, напряжение должно достигнуть предела,
чтобы наиболее полно ощутить радость. А напряжение будет максимальным, за
это уж я ручаюсь. Им ведь сейчас вся-кие ужасы мерещатся, уже сомнения
всякие появляются по по-воду правильности всей работы в целом. Ведь работа к
концу близится. И вот вам — на одном из самых последних этапов, можно
сказать, почти заключительном, какая неприятность. И впрямь с ума сойти
можно. Пожалуй, я им не через сорок, а минут через двадцать позвоню, жалко
ребят, они и на самом деле хорошие люди, да и работники неплохие, но с
потолком, видимым потолком среднего ученого. Да ведь это и не так уж плохо
— быть средним ученым, добросовестно делающим свое дело, пользу приносящим,
так что не буду я их томить, а обрадую через двадцать, а точнее, уже через
пятнадцать ми-нут. Есть время допить сок и понежиться в полудреме.
Заслу-жил. Без лишней скромности скажу, заслужил. И всех троих заставил
вслух повторить ошибку. И самое ведь главное — очень тонко это сделал,
незаметно, как раз с тем самым так-том, отсутствие которого так заметно в
поведении большинства людей. И причем ведь я это не для собственного
удоволь-ствия делаю или ради праздного развлечения, а во имя целей не сразу
заметных, но в конце концов свои плоды прино-сящих и в сути своей не низких,
а благоразумных и даже гу-манных. Вот позвоню я им, сообщу, что нашел
ошибку, обра-дуются все несказанно после всех треволнений, и мне будет
искренне приятно оттого, что удалось товарищей обрадовать. Но ведь это одно,
причем лежащее на самой поверхности об-стоятельство. Я же из-за другого
старался, когда троих заставил произнести "одна десятая". Ведь предотвратил
же я этим уни-зительные для всех поиски виновного, а следовательно,
неиз-бежное появление в здоровом коллективе жалкого и всеми пре-зираемого
козла отпущения, поставившего своей грубой ошибкой под угрозу срыва работу,
от исхода которой зависит, без преувеличения, благополучие и успех дальних
планов остальных. Не будет козла, а будет три человека, по справедливости
ощущающих свою вину и еще раз получивших возможность убедиться, что рядом с
ними работает человек незаурядный, но вместе с тем скромный и на первенство
ни в коей мере не пре-тендующий и но всему этому достойный не только
всяческого уважения, а и теплого внимания и чуткости. Дело это тонкое,
успехи каждый раз приносящее незначительные, но каждый раз в сознании
окружающих закрепляемые и со временем оказываю-щие на общественное мнение
действие приятное и весомое, по-доено тому приятному давлению, какое
оказывает на ладонь благонравного и рассудительного мальчика пестро
раскрашен-ное глиняное яблоко, переполненное монетками, каждая в
от-дельности из которых, способная в свое время доставить чело-веку пусть
острое, но, к сожалению, не оставляющее материаль-ного следа наслаждение в
виде аттракциона "Вертикальная сте-на" или даже цирка, теперь,
укомплектованная подобными себе до состояния полной копилки, ставила его
впервые в жизни на качественно новую ступень — человека, не зависимого ни
от кого, но по справедливости заслужившего (в отличие от всех своих
товарищей) право на безграничное счастье владельца ве-лосипеда или самоката.
Я набрал номер и почти сразу же вслед за этим услышал голос Тимо,
видно, он и не отходил от телефона. Я спросил, как идут дела и нет ли
каких-нибудь изменений к лучшему. Я еще некоторое время послушал, а потом,
прервав страстный погре-бальный речитатив, сказал ему, что, проанализировав
запись-телефонограмму, кажется, установил ошибку. Я сказал им (я знал, что
все трое, прильнув к трубке, слушают меня), что все дело в дозировке, и
назвал правильную цифру, и голос мой пе-рестал быть слышным под обрушившейся
на меня лавиной апло-дисментов. Я стоял на сцене, залитой светом
прожекторов, и раскланивался, жестами и мимикой напоминая беснующейся от
восторга публике, что не надо забывать и об оркестре, в той же мере, что и я
заслужившем благодарность, но публика не ве-рила моему лицемерию и
продолжала выкрикивать мое имя, не обращая никакого внимания на встающих
каждый раз по мановению моей руки музыкантов, среди которых были двое или
трое, кажется, контрабасист, первая скрипка и саксофон-баритон, еще
продолжающих думать, что этот успех принадле-жит всем находящимся на сцене в
равной степени. В заключение я сказал ребятам, что выйду на работу через два
дня, и попро-сил звонить каждый день и информировать меня о ходе опыта. Я
решительно остановил разговоры о том, какой я молодец, ве-ликодушно сказав,
что эту пустячную ошибку мог бы сразу заметить каждый, взглянувший на записи
свежим, отдохнувшим взглядом, что у меня и получилось, и, попрощавшись,
положил трубку. Я знал, что сейчас они только и говорят о том, какой я
хороший товарищ и человек, и, не скрою, мне было это очень приятно. Мне даже
вдруг захотелось очутиться в лаборатории, но это сумасбродное желание
мгновенно исчезло, вышвырнутое из сознания мыслью, что через два дня я буду
иметь возмож-ность находиться в ней ежедневно ,в продолжение долгих семи
часов, так сказать, практически лишенным на это время права свободного
выезда и выбора времяпрепровождения, наиболее точно соответствующего моему
настроению в данный момент.
Все-таки очень хорошее сегодня утро. Утро человека, у которого все в
порядке. Утро, когда хочется немедленно встать и включить музыку, или
натереть и без того начищенный паркет, или написать поздравительную открытку
своему бывшему декану, о юбилее которого было объявлено в газете, и
поблагодарить в теплых выражениях за его выдающиеся заслуги по воспитанию
юношества за все время его деятельности, вплоть до дня выхода на пенсию.
Хочется встать, несмотря на отсутствие срочных дел и даже на то, что подушка
еще сохраняет тепло и тонкий и вол-нующий аромат волос Прекрасной Женщины...
Ну что ж, вста-вать так вставать. Сделаем легкую зарядку с гантелями, от
ко-торой рельефнее станут мышцы под тонкой упругой кожей, примем душ, сперва
горячий, а потом ледяной, развивающий эластичность сосудов, по которым
быстрее побежит высокоокта-новая кровь. Сделаем все то на первый взгляд
минимальное и вместе с тем все зависящее от нас, чтобы всегда быть в хорошей
форме, в постоянной готовности не упустить любой, самый незначительный шанс,
время от времени выбрасываемый в жиз-ненной лотерее и достающийся только
человеку, не забывавшему своевременно уплатить свои тридцать копеек.
А вот эта чашка настоящего кофе, не того жалкого суррогата с
извлеченным для фармацевтических нужд кофеином, который подается в лучших
ресторанах и кафе, а маслянисто-коричневого ' цвета, густого, как
расплавленный шоколад, пахнущего мачете и ассегаями, эта чашка кофе как раз
и есть та капля, которая пе-реполнит до краев мое сегодняшнее утреннее
настроение и дове-дет его до кондиции телефонного воркования, очень трудно
исполнимого жанра человеческих взаимоотношений, по существу, на первый
взгляд 'ненужного и бесцельного, после того как игра сделана, но
необходимого человеку хорошего тона, воспитания и вкуса в той же мере, как
рама из некрашеного дерева, цвета теплого золота, для Салахова в пастельных
тонах или очень сухое белое для осетрины в соусе из тертых орехов с бадьяном
и барбарисом. Ибо это сфера, из которой можно извлечь для себя кое-что
существенное, способствующее появлению в себе ощущения великодушия и
благородства...
А она ведь это заслужила. Заслужила в полной мере, как никто другой,
потому что это были прекрасные семь дней, про-летевшие на едином дыхании,
без малейшего промаха с обеих сторон, без мелочных обид и следующей за ними
досады, без наивных претензий и вынужденных обещаний. Дни острого и . все же
изысканного наслаждения общения с нею, дни страсти, охватывающей неслыханной
жгучей жаждой все существо и щедро утоляемой в мучительном восторге и
радости, живитель-ной прохладной струей переливающейся в свете, ослепляющем
зрение и пьянящем разум, и не несущей в себе ни единой капли безразличия и
пресыщения. И минуты кружащей голову благо-дарной истомы и тихой задумчивой
нежности. Минуты ясные и совершенные, закрепляющие в сознании ощущение
уверенности и силы и не оставляющие после себя ни малейшего, даже еле
заметного налета унизительных сомнении в себе и стыда.
Это была чудесная партия двух достойных противников, и завершить ее
следовало в том же стиле и на том же высоком уровне искусства, единственно и
подобающем гроссмейстерам, рыцарям благородной красивой игры.
Эти дни, которым я уже присвоил мысленно почетное звание Недели
Прекрасной Любви, настолько украсили Отдых и внесли в него, ...