Магсуд Ибрагимбеков. Кто поедет в Трускавец
страница №3
...что особенноценно, столь редкостные, никогда не под-вергающиеся инфляции понятия, как
Событие и Приключение, что я позволил себе зачислить его в заветный,
тщательно обере-гаемый и столь же тщательно и жестко отбираемый ряд
Прият-ных Воспоминаний.
Два дня, остающиеся до выхода на работу и до ее отъезда в Трускавец,
два дня, остающиеся до естественного финиша, в память Недели освободим,
насколько удастся, от неловкости и напряжения последних минут на перроне,
когда даны уже и первый, и второй, и третий звонки, и на светофоре давно уже
горит зеленый свет, а поезд все не трогается, поджидая застряв-ший в уличной
пробке почтовый контейнер или генерала, задер-жанного на приеме речью
высокого иностранного гостя, и когда провожающие, столпившиеся перед окнами
вагонов, все повторя-ют и повторяют выглядящие со стороны с каждым новым
мгно-вением все пошлее, несуразнее воздушные поцелуи и прощальные махания
затекшими кистями, с тоской понимая всю нелепость и безвыходность ситуации.
А все-таки быстро пролетело время, отмеренное Бюллетенем, можно было
бы, конечно, выхлопотать еще "одну недельку, и я уверен, мало бы кто на моем
месте удержался бы от соблазна и не попытался бы прикупить к верным
семнадцати на руках — еще короля. А ведь риск хорош только тогда, когда он
оправ-дывается. А пожадничай я — пожалуйте на ВКК! После деся-ти дней
бюллетень продлевает только врачебная контрольная комиссия. С ней тоже
можно, наверное, добиться приличных результатов, но стоит ли рисковать? Да и
не в риске одном дело, очень уж эти сеансы утомлять стали за последнее
время. Особенно трудно дался последний, третий, визит к моему доро-гому
Айболиту, к которому я уже начал испытывать что-то по-хожее на благодарность
за его озабоченность в связи с моим пошатнувшимся здоровьем. Даже жалко его
стало, когда он, — после того как я ему описал последнюю стадию болезни
колена, рассказал об острых, стреляющих болях в левом бедре и нижней части
живота и даже продемонстрировал, как проходит тут же начавшийся приступ, --
осторожно касаясь, прощупал колено и сказал, что очень рекомендует мне лечь
на неделю-другую в больницу. Я произнес фразу, вызывающую у любого врача
ре-акцию профессиональной обиды, — сказал, что ни в коем случае не смогу
этого сделать по причине неотложных важных дел по службе.
— Служба службой, — хмуро сказал он, — а здоровье здоровьем. Нельзя
откладывать это дело. Болезнь прогрессирует, запустишь, потом смотришь, а
она уже давно в хроническую пе-реросла. Воля ваша, но я бы на вашем месте
полежал бы в ста-ционаре некоторое время. До полного излечения. Ноги вам еще
долго ведь будут нужны.
Я обещал ему, что при малейшем ухудшении немедленно последую его совету
и лягу в больницу, ко это его не успокоило, он еще раз неодобрительно
покачал головой, осмотрел мое колено и отпустил только после того, как
выписал добрый десяток ре-цептов и направлений на всевозможные процедуры и
взял с меня слово, что я буду, насколько это возможно, беречь колено от
резких движений и, упаси бог, от толчков и ударов.
Милый и добрый доктор из районной поликлиники! Чуткий и добросовестный,
в быту и на службе придерживающийся наи-гуманнейшего принципа: "Человек
человеку — дельфин!" За доброту и за искреннее желание помочь — спасибо! И
в знак благодарности я сделаю все от меня зависящее, чтобы никогда!, никогда
в жизни не узнал ты правды об этих трех моих визитах к тебе. И будет это
справедливым и даже щедрым гонораром за нее — и за твой диагноз, и за курс
лечения, и за все прощальные советы.
Опять телефон зазвонил. С работы, наверное, а может, быть, она. Нет,
вряд ли она... Посмотрим.
--Я слушаю...-- вот уж чего я не ожидал совершенно услышать — так это
голос отца. Совершенно неожиданный зво-нок, так сказать, не предусмотренный
расписанием и протоколом.
— ...на работе сказали, что ты болен, Что-нибудь серьезное? Папочку
волнует здоровье единственного сына? Папочка тра-тит свое драгоценное время
на расспросы о его болезни? Это всегда трогательно и производит на
окружающих в высшей сте-пени приятное впечатление. "Он по своей натуре очень
сдержан и суров, но он всегда любил сына", — шептали друг другу в дальнем
углу комнаты дамы, глядя на сидящего у кровати чело-века, на его
мужественные черты, по которым скатилась слеза, на его скорбные глаза,
устремленные на бледное и уже почти совсем безжизненное чело единственного
отпрыска.
— Да нет. Пустяки. Все прошло.
--А сейчас как ты себя чувствуешь?
— Нормально.
Что-то у папочки голос звучит не как обычно. Какие-то нотки незнакомые
в его уверенном баритоне проскакивают. Или мне кажется?
— А что ты вечером собираешься делать?
Вот так номер! Папочка интересуется, как его сын проводит Досуг. "Все
бросились к телетайпам и телефонам! Команда Южной Кореи забивает шестой гол
в ворота британской сборной королева покидает ложу!"
— У меня встреча.
— Ты не можешь отложить ее? Или хотя бы перенести часа на три?
Так не пойдет! Желаем посмотреть! В непрозрачной таре прием от граждан
домашних животных прекращен".
— Постараюсь, но ручаться не могу... Это не только от меня зависит.
Следующий ход ваш, папочка. Жду.
— Сегодня открытие нового здания морского порта. Мне было бы приятно
твое присутствие.
— Поздравляю тебя. Я читал об этом. Но не знал, что назна-чено на
сегодня. Я, конечно, постараюсь прийти.
— Приходи, В шесть часов.
— Тогда мне и откладывать ничего не придется. Я успею, ведь это займет
не много времени?
— Будет еще обед. Официальный. До встречи.
— Всего доброго.
Придется пойти. Ничего не поделаешь. Комкается послед-ний вечер Недели
Прекрасной Любви, вот ведь что обидно. Ну да ладно. Еще не все потеряно. Он
же сказал, в конце концов, что будет обед, а не ужин. Может быть, успеем.
Позвоним к ней и скажем. Извинимся и объясним. Выразим сожаление,
переходящее в отчаяние. Гудки. Внимание! Старт! Обменялись приветствиями.
Пора. Сперва выдадим без всяких эмоций краткий текст с сутью предстоящих
событий...
Невероятно! Ни упреков, ни подозрений! Ни слова недове-рия, ни
интонации обиды! Достоинство и приветливость! Пони-мание и поддержка!
--Я буду ждать! — Отбой. .
Примите уверения в моем искреннем восхищении! За крат-кость и музыку
танки и за лаконизм бессмертного афоризма!.. Она будет ждать, и мы ее
ожиданий не обманем!
А теперь отгладим борта пиджака. Нет, конечно же не этого длиннополого
и двубортного, с разрезом до шестого с половиной позвонка, с широкими
полосами цвета спящей на теплой отмели анаконды, час назад проглотившей
молодую мартышку! Или вы забыли, что вас пригласили на официальный обед в
честь нового произведения вашего отца, а не на концерт приезжей бит-группы с
последующим ужином с девочками из иняза? Повесьте его на место.
Вы погладите и наденете другой костюм. Вот этот, кстати, являющийся
представителем от тридцати трех процентов соста-ва вашего гардероба верхней
одежды, исключая, естественно, пальто и плащ, костюм модного, но скромного
покроя, не раз-дражающего ничей взыскательный взгляд, универсального цве-та
маренго, приблизительно выполняющего в обществе функцию фирменной обертки
парфюмерного магазина, одинаково безраз-лично несущей в себе хрустальные
флаконы с изысканными духами и тюбиками с мазью от потливости ног или
баллоны с пульверизаторами душистого лака для волос и дезодор от дур-ного
запаха изо рта-- словом, все, что в нее завернут.
Точность — вежливость сыновей! Незамеченным не оста-лось. Папочка-то в
этих вопросах чрезвычайно щепетилен. А когда меня увидел — явно
обрадовался. Наверное, все-таки сомневался, приду ли я... На часы все же
украдкой глянул. Смотри на здоровье, я на десять минут раньше указанного
срока пришел. Надо подойти.
— Здравствуй. Поздравляю тебя.
— Спасибо. С поздравлением только повремени. Вдруг у тебя после
осмотра пропадет это желание.
Шутит папочка. Но волнуется. И чего ему волноваться? Я как-то подумал,
что если собрать в одно место все здания, построенные по проектам отца, то
получится нормальный совре-менный город с жилыми и административными
зданиями для разных целей, с театром, крытым рынком, аэропортом, почтам-том
и Дворцом спорта. Только бани не будет в этом городе, да еще тюрьмы.
Ого! Приехал Великий Человек и "другие официальные лица". Минута в
минуту. Я его до этого только на экране видел.
Председатель горсовета после короткой речи ленточку раз-резал на
главных дверях. Оркестр сыграл туш — открытие со-стоялось.
Здание что надо. Роскошное здание. Все-таки ты молодец. папочка. Все
предусмотрено. И размах чувствуется. Мрамор, гранит, стеклянные стены. Нет,
без всякой скидки на родствен-ные чувства, а может быть, несмотря на них,
нравится мне здесь все — и главный зал, и ресторан, и причалы — все как
надо. Фундаментально и элегантно. А вот штуковина, по которой мы опускаемся
сейчас, называется пандус, это я точно знаю, на всю жизнь запомнил. И еще я
знаю, что такое фриз и капитель. Да. И дорический ордер я с первого взгляда
могу узнать. Но его на этом бесколонном здании я что-то не вижу ."Какие-то
здесь дру-гие линии и формы, у которых наверняка свои названия суще-ствуют,
но я их не знаю и в этом не виноват. Я ведь на профес-сиональные
архитектурные темы в последний раз разговаривал, когда шестилетним малышом
был. И все запомнил навсегда, так сказать, все, что от меня зависело,
сделал. А потом больше не пришлось на эту тему говорить. Так получилось.
А банкет дали под стать зданию, в котором он проходит. Перемена за
переменой. Официанты почтительные, доброжела-тельные. И ощущения нет, что
какой-то невидимый глаз бутыл-ки коньяка и шампанского подсчитывает. Все
тебе, папочка, Удается. И красив ты по-прежнему, даже то, что волосы и усы
поседели, на пользу твоей внешности. И осанка у тебя гордая, и костюм с
лауреатским значком на тебе, как латы, сидит. Всегда я тебя таким знал. Я
же, папочка, отчасти благодаря тебе, начи-ная со средней школы, к истории
СССР относился с любовью
и уважением, предков наших, мечом защищавших родную землю от арабских и
персидских завоевателей, всегда на тебя похожими представлял. А почему это
тишина такая наступила? Все ясно. Великий Человек с места поднялся — тост
говорить собирается.
Строителей поздравляет, всех, кто над зданием потрудился, а теперь о
тебе говорит, произносит слова справедливо прекрас-ные и волнующие, от
которых еще стремительнее помчалась твоя колесница, и хор многоголосый
зазвучал громче, и еще дружнее ударили по струнам арф и клавишам клавикордов
юные девы туниках и хитонах.
Ты ведь, папочка, у нас триумфатор. Я тобою, папочка, всегда гордиться
буду, но с колесницей твоей рядом, слова приветственные выкрикивая, не
побегу и разговаривать с тобой тоном человека, без командировочного
удостоверения с администратором гостиницы "Россия" беседующего, не буду.
Этого ты от меня не жди. И не приучишь ты меня. Вот захотел сегодня прийти
на твое торжество — пришел, а не захотел бы... Ты же меня знаешь. Все ты
знаешь. И про то, что те деньги, сто рублей, что ты мне каждый месяц
присылаешь, я в Кировабад пересылаю маме, что себе из них ни одной копейки
не оставляю, и про ни разу не использованные ключи от твоей машины, которые
ты силком вручил мне в день рождения пять лет назад... За то, что знаешь
все, и молчишь, спасибо тебе. А сыновний долг свой на сегодня я выполнил. И
уйти могу спокойно и незаметно, благо, место я выбрал для этой цели удобное.
Вот и музыка. Сейчас все перейдут в соседний зал — с цвет-ным паркетом
и хрустальными люстрами — танцевать и нас-лаждаться искусством, а мы с
приятным чувством выполненного долга из этого роскошного дворца выскочим и
побежим по на-правлению к одному уютному местечку, где за нами остается на
сегодняшний вечер еще один неоплаченный должок.
Внимание! Приступаем к выполнению операции под услов-ным кодовым
названием "Золушка". Удаляемся, не обращая на себя внимания окружающих.
Непринужденно и легко, пятясь, приседая и обмахиваясь веером.
Стоп! Эвакуация временно приостанавливается по объектив-ным причинам.
Что это за знаки призывные нам папочка де-лает? Так и есть--подзывает к
себе. Кажется, с кем-то позна-комить меня собирается.
Не может быть! Где? Где вы сейчас находитесь, вместо того чтобы быть
здесь и видеть все своими глазами? Где вы — ди-ректор школы и классный
руководитель, восторженные и озабо-ченные, то делающие на заседаниях роно и
гороно заявления о моей одаренности, граничащей с гениальностью, то
выражающие серьезные сомнения в реальности осуществления индивидуаль-ного
прекрасного будущего в силу сумбурной сложности моего характера; где ректор,
декан и его два заместителя, унаследовав-шие по каким-то таинственным,
неизученным законам телепатии своих коллег, трудящихся на ниве среднего
образования, ту же точку зрения на своего подопечного; где раздираемый
сом-нениями директор нашего НИИ, не знающий, не пора ли начать ему готовить
речь для выступления на Большом ученом совете, в полной мере способную
продемонстрировать его академиче-скую эрудицию и с поздравлениями по поводу
присуждения мне ученой степени, или краткое, полное сдержанной горечи
сооб-щение на судебном процессе о том, что ни он, ни коллектив института не
имеют отношения к взрыву, последовавшему в ре-зультате моих безответственных
действий во вверенной мне ла-боратории, вызвавшему порчу имущества и увечья
сотрудни-ков? Где вы, управдомы и все бывшие и теперешние соседи?!
— Я тебе хочу своего сына представить! Ай да папочка! Это он с Великим
Человеком на "ты" разго-варивает. Нет, конечно, мой папочка удивительный
человек.
— По-моему, мы знакомы. Я вас помню совсем маленьким, когда приходил к
вам в гости, вам было тогда лет пять, — он внимательно оглядел меня, словно
сверяя свои нынешние впечат-ления с теми, что остались в его памяти с того
времени,, когда на дверях квартиры, где состоялась наша первая встреча, была
прикреплена таблица с инициалами отца.
— Он с тех пор здорово изменился, — папочка улыбнулся сдержанной и
вместе с тем исполненной достоинства улыбкой отца, представляющего своего
взрослого сына, соратника и еди-номышленника, плечом к плечу с которым ему
еще долго при-дется странствовать по дорогам Жизни.
Зря ты так улыбнулся, папочка. Не идет тебе эта улыбка. Остановись.
Прощу тебя.
— Самостоятельный человек. Ведет интересную работу в об-ласти
полимерной химии,-- вот уж не думал, что папочка назва-ние области знает. --
Впрочем, я думаю, он сам лучше расска-жет, что это за работа.
"Скажи дядям и тетям стишок. Ты же еще днем говорил его. Ну, скажи, не
стесняйся..." Не будет стишков, папочка. И не потому ведь, что ребенок
стесняется. Ребенок у тебя не по воз-расту смышленый. Он многое уже может. И
стишок дядям и тетям наизусть, даже на двух иностранных языках, прочитать, и
восемнадцать на четыре в уме помножить может, это еще не говоря о таблице
умножения, которую для своего дошкольного возраста знает удивительно хорошо.
Он такое им может сказать своим трогательным голоском, что дяди и тети в
один голос закричат, что надо этого изумительного вундеркинда, не медля ни
одной минуты, отправить в школу для особо одаренных де-тей.. Настроение у
ребенка не подходящее для данной ситуации. "от ведь в чем дело. А дядям и
тетям он как-нибудь в следую-щий раз понравится. Не за стишки. И без помощи
своего папочки. И на это у ребенка свои основания веские есть.
— Рассказывать нечего, — я постарался улыбнуться как можно
естественней, — для неспециалиста это такая скука _ разговоры об
эксперименте. Работа химика становится интерес-ной только тогда, когда
заканчивается. И то, если получается в результате что-нибудь путное.
Великий Человек смотрит на меня, не переставая благожела-тельно
улыбаться. Хотя что-то новое в выражении глаз появи-лось. Теперь это был
взгляд водителя, выехавшего круто из-за поворота и заметившего на светофоре
желтый свет, но не знаю-щего еще — предвещает он красный или зеленый, и
опытный шофер почти неощутимо надавил на тормоз.
— А как вам понравился новый порт?
— Очень понравился. По-моему, давно его надо было по-строить.
— Очень рад, что наши мнения абсолютно сошлись, — мож-но было
подумать, что он этим совпадением чрезвычайно поль-щен. — А теперь пойдем в
соседний зал, посмотрим концерт. — Он взял нас, меня и папочку, под руки и
повел к входу. — Обещали, что будет интересно.
Мы сидели в первом ряду импровизированного партера и слушали концерт,
даваемый мастерами искусств в честь созда-телей нового порта. Назывались
имена лучших рабочих, брига-диров и инженеров, и известные артисты пели и
играли в их честь, для услады их глаз и слуха. А потом и до тебя дошла
очередь, папочка, и весь зал приветствовал тебя аплодисмента-ми... Ты встал,
и раскланялся, и снова сел рядом, между мною и Великим Человеком. И я
аплодировал тебе, папочка, потому что я ведь против тебя ничего плохого в
душе не. имею, уважаю тебя и даже восхищаюсь, но уж прости ты меня за то,
что люблю во много раз меньше, чем полагалось бы хорошему сыну. Я тебе,
папочка, не судья, и судить тебя не за что. Сказал же ты как-то раз, хоть в
сердцах, но справедливо, в одну из наших считанных встреч: "Я не с тобой
развелся, а с твоей матерью, и никто не дал тебе права вмешиваться в наши
отношения". Я и не вмеши-ваюсь. Но вспоминаю, и тут уже ничего с собой
сделать не могу. Каждый раз, как с тобой встречаюсь, вспоминаю, что в нашем
доме, после того как мама во второй раз вышла замуж, появи-лось Животное и
село на то место за столом, где всегда сидел ты. Животное, сопящее,
хрюкающее, и чавкающее, и высказывающее свое не подлежащее обсуждению мнение
в течение долгих лет. А потом Животное подняло руку на человека. Я как раз в
этот момент вошел в комнату и увидел лицо мамы. Я, папочка, ко-нечно,
преувеличиваю, утверждая, что все помню. Конечно, не все — помню только,
как закричала мама, оттаскивая меня от него. И еще я никак не могу вспомнить
— выступал ли ты в тот день в телевизионной передаче "В мире прекрасного",
в которой ты выступал часто, говорил убедительно о вещах возвышенных и
полностью названию передачи соответствующих. Потом они уехали — не
пожелавшая с ним расстаться мама и отчим — переехали в Кировабад, где ему
предложили новое, более удобное стойло и больше средств на ежемесячный
прокорм, а я перевелся в московский институт... Ты писал мне...
Что это? Почему все встали? А... Окончился концерт. Все расходятся.
Великий Человек сказал мне на прощание, что ждет меня в гости вместе с
отцом. А потом мы остались одни. Мы стояли перед огромным, ярко подсвеченным
зданием на безлюд-ной площади.
Вечером оно еще красивей, — сказал я. — Поздравляю.
Он улыбнулся:
Спасибо. Честно говоря, мне оно и самому нравится. Ну пойдем? Машину я
отпустил, думал, приятно будет прогуляться пешком Тебе не холодно, с моря
прохладой потянуло?
--Нет.
Пойдем ко мне, посидим, чаю попьем. А хочешь вина? Мне прислали
несколько бутылок настоящего сагианского. Еще же не очень поздно.
Не пойду я к тебе, папочка, пить чай или вино по той ува-жительной
причине, что не хочется мне.
"Собрался братец Кролик в гости, проведать тетушку Мидоус и ее дочек".
— К сожалению, я должен быть дома. Ко мне будут звонить. Он пригладил
хорошо знакомым мне жестом волосы на голо-ве, даже в полумраке площади было
видно, как они поседели. "Оседлал братец Кролик свою лошадь и поскакал..."
— Я рассчитывал, что нам удается посидеть сегодня вместе, жаль, что не
получилось. — Он поежился, видно, ветер с моря и впрямь был прохладным.
"И невдомек было братцу Кролику, что у тетушки Мидоус с дочерьми в это
время сидел и курил свою трубку братец Лис..."
— Ну что ж. Спасибо, что пришел на открытие. Всего добро-го. Звони. --
Он повернулся и пошел.
С кухни доносится запах ванили, мама что-то готовит нам вкусное на
ужин. Хорошо сидеть на отцовском колене, чувство-вать на плече его руку и
слушать, как он читает своим неторопли-вым добрым голосом сказки дядюшки
Римуса. И комната ка-жется такой уютной в теплом свете зеленого абажура.
Откуда ты, чудное душистое видение, вызывающее сладкую щемящую грусть
по давно безвозвратно минувшим счастливым дням? Из каких неведомых складов,
кладовых памяти появилось ты и когда в следующий раз ждать твоего прихода?
Он шел неторопливо, не оборачиваясь, думая о чем-то своем.
--Папа!-- я услышал свой голос и подумал, что крикнул слишком громко.
Давно я его так не называл, даже и вспомнить нельзя, когда в последний
раз я сказал ему "папа".
Он остановился и медленно повернулся ко мне.
— Хочешь, я к тебе завтра зайду? Вечером.
Кажется, он хотел что-то сказать, потом раздумал и молча кивнул.
Я вдруг обратил внимание, что набираю цифры ее телефона необычайно
медленно и плавно, не сразу отпуская диск в обрат-ный, невыносимый в этой
тишине своим скрипом путь, словно от меня зависело, чтобы звонки на другом
конце провода прозвуча-ли бы без пугающей громкости, как можно тише и мягче,
дели-катным стуком ночного гостя в дверь друга, который тщетно прождал его
весь вечер с семьей к ужину и перестал ждать к по-луночи, а он, задержавшись
на ненужной и утомительной вече-ринке в кругу случайно встретившихся
подвыпивших однокаш-ников, все же пришел, несмотря на поздний час, при этом
нещадно ругая себя только для того, чтобы попрощаться перед бесконечно
долгой разлукой.
Она взяла трубку сразу, и голос ее не был сонным.
— Пожалуйста, извини, '-- сказал я. — Видишь ли, я очу-тился в
ситуации...
— Вижу, — сказала она и засмеялась. — Я уже думала, что ты не
позвонишь.
Я сказал, что очень обидно, что пропал последний вечер пе-ред отъездом
и что мне удастся ее теперь увидеть только на вокзале. Она засмеялась .
— Почему ты смеешься?
— Ужасно смешно, что ты говоришь шепотом, как будто боишься
кого-нибудь разбудить. Мне тоже очень жаль. Ну да бог с ним, что прошло, то
прошло. А ты меня все-таки хочешь видеть?
Это был вопрос, требующий только одного ответа, и я не-медленно сказал:
— Очень.
--Подними правую руку и торжественно скажи: "Находясь в здравом уме и
твердой памяти, хочу тебя видеть. Очень, очень, очень!" Скажи. Это меня
утешит.
— ...Очень; очень, очень!
— Ну вот, — огорченно сказала она, — так я и знала, что руку ты не
поднимешь... Не поднял ведь?
— Ну не поднял, — испытывая досаду из-за того, что не могу найтись и
в шутливом тоне соврать, сказал я. Как будто она и впрямь могла знать,
поднял я руку или нет!
— Вот видишь, — сказала она. — Значит, не очень хочешь.
— Если бы я знал, что от этого что-то зависит, то я поднял бы сразу
обе руки и простоял бы в этом положении до той самой минуты, пока не увижу
тебя, — очень серьезно и медлен-но сказал я, с удовольствием ощущая в своем
голосе такое ко-личество высококачественной убежденности и правды, что его с
избытком хватило бы на то, чтобы немедленно отправить на вечер устного
рассказа с фрагментами "Илиады" и "Одиссеи" в исполнении Сурена Кочаряна
трех благополучных пайщиков, в тот самый момент, когда уже полностью собраны
взносы и ус-пешно завершены хлопоты с сервировкой, состоящей из двух
граненых стаканов и чистой баночки из-под майонеза, — и ме-жду жаждущими и
мигом блаженства остается лишь один легко преодолимый этап в виде свободных
от очереди кассы и при-лавка
Не надо, — сказала она. — Конечно, если тебе очень хо-чется, подними
их, но не держи поднятыми очень уж долго.
Ладно?
— Почему?
— Потому что я не хочу, чтобы от этого они онемели и стали неловкими,
потому что я не хочу, чтобы руки у тебя были хо-лодными, когда я приду. Мне
очень нужно, чтобы сегодня ночью они были очень теплыми и ласковыми...
Это было очень неожиданно, и я чуть было не спросил у нее, как она
сумеет уйти незамеченной, а также — не отразится ли на состоянии здоровья
маман-с и на впечатлениях приезжей тетки внезапный и немотивированный уход
среди ночи благо-нравной и примерной дочери и племянницы, но вовремя
спохва-тился.
— Спасибо, — проникновенно сказал. — Я даже надеяться не мог...
Она сразу же перебила меня:
— Ты хочешь, чтобы я пришла? — Голос ее вдруг стал нервным и
напряженным. — Скажи.
--Как ты можешь сомневаться? Можешь быть уверена, что ничего в жизни я
так не хотел!
— Я не сомневаюсь.
— Я очень хочу тебя видеть.
— Если ты очень хочешь, если я очень хочу этого, то ничто на свете нам
не помешает, — теперь ее голос звучал так же легко, как в начале разговора.
— Я иду.
— Я сейчас же выйду и пойду к тебе навстречу, — сказал я.
— Не надо. Мы можем разминуться, а это — время, которого у нас уже
очень мало. Жди меня дома.
Те двадцать пять минут, что оставались до Последнего При-хода, я
использовал очень четко и предельно плодотворно, слег-ка прибрав, комнату и
доведя свою внешность при помощи в любом другом случае необязательного и
преждевременного бритья и свежей рубашки до стадии, вполне достойной
увеко-вечения на фотографии, оставляемой на прощание родственни-кам, близким
друзьям и любимой девушке — метеорологом, отбывающим на долгую и опасную
вахту с Антарктиду.
Я тихо прикрыл дверь и, осторожно ступая, так, чтобы спо-койного, но
чуткого сна соседей не коснулись приятные и вместе с тем изнуряющие
воображение и посему в это время суток особенно вредные импульсы, исходящие
от увлекательнейшего, объединяющего в себе множество неразгаданных тайн быта
раз-дела "Удивительное рядом", вышел на улицу.
Было безлюдно и тихо, впрочем, наверное, не более безлюд-но и тихо, чем
бывает всегда в три часа ночи в середине обычной рабочей недели. Некоторое
время постоял неподвижно у ворот, пока не прибежала собака, у которой этой
ночью были какие-то неотложные дела именно в подъезде моего дома. Я
догадался об этом не сразу, хотя она сделала по справедливости все возможное
для того, чтобы довести это обстоятельство до моего сведения. Возможно, если
бы я был повнимательнее или лучше разбирался в собачьей этике, я бы сразу
понял, что означаю! круги, выполняемые неторопливой рысцой посредине улицы,
и взгляды, изредка украдкой бросаемые на меня. Но я не дога-дывался и
прозрел только тогда, когда собачьему терпению пришел конец. Она резко
остановилась и села напротив меня на достаточно близком для общения и в то
же время вполне безо-пасном расстоянии и, облизнувшись, уставилась на меня
взгля-дом, в котором в очень точной пропорции сочетались удивление,, легкое
раздражение и неуловимое высокомерие завсегдатая не' большого закрытого
читального зала для докторов наук и по-четных академиков, обнаружившего на
своем насиженном, уют-ном месте у окна листающего детектив посетителя, вид к
манеры которого убедительно свидетельствуют, что никакого пропуска в этот
зал у него нет и в ближайшие пятьдесят лет ни будет. Я устыдился и,
пробормотав извинения и захлопнув де-тектив, вышел в общий зал, ощущая на
своей спине присталь-ный, но уже подобревший от моей покорности взгляд, а
собака проворно юркнула в подъезд и, судя по явственно донесшемуся оттуда
мелодичному журчанию, незамедлительно и добросовест-но приступила на своем
участке к еженощным работам по дове-дению стойкого, неистребимого аромата,
именуемого в просторе-чии кошачьим, до уровня букета, незабываемая острота и
крепость которого дадут ему бесспорное право претендовать в шкале окрестных
подворотен, как минимум, н'а высокое звание тигриного.
Я увидел ее издали, сразу, как только она вышла из-за угла на нашу
улицу. Но почему-то не пошел ей навстречу, как только что собирался, а
продолжал стоять все то время, что она легко и стремительно шла по
бескрайней плоскости улицы в холодном призрачном свете газосветных ламп. Она
подошла ко мне и мол-ча положила голову мне на грудь.
Может быть, из-за света ночных фонарей, придавших проис-ходящему налет
нереальности, но мне вдруг показалось, что это все как две капли воды похоже
не очень красивую сцену из ста-рой картины, которую я видел не так давно в
кинотеатре пов-торного фильма, и я мельком подумал, что совсем необязательно
чтобы темные окна окружающих зданий видели эту же сцену,... (да она ни была
прекрасна, при моем участии. И еще я никак не мог вспомнить точного названия
фильма, несмотря на то, что оно вертелось у меня на кончике языка, не мог --
и все. Не то "Знак Зорро", не то "Кардинальская мантия"... А потом
неза-метно для себя я перестал ломать над этим голову скорее всего потому,
что ведь до смехотворного ясно, как это неважно-- вспоминать точное название
какого-то старого сентиментального и наивного фильма, из тех, что время от
времени крутят для любителей...
Ока не сказала ни одного слова, не сделала ни единого дви-жения, она
просто стояла посреди улицы, прижавшись всем те-лом ко мне, и я ощутил тепло
ее, проникшее ко мне сквозь ткань платья и рубахи, запах ее волос и ласку
ладоней, сжимавших мои плечи.
Мы проговорили всю нашу последнюю ночь, вернее весь остаток ее, до
самого рассвета, это был длинный монолог, про-износимый ею горячо и
сбивчиво, и это так было непохоже на нее, знающую высокую цену сарказма и
иронии, пристойно и разумно раскрывающих занавес ровно настолько, чтобы было
позволено зрителю увидеть и услышать лишь то, что приготовил для них
режиссер, и ничего больше...
Я слушал с изумлением и жалостью к ней, задавая себе вопрос, не
пропустил ли я тот первый момент, когда мне надо было остановиться и
задуматься, увидев во тьме искры и по-чувствовав запах горящего дерева и
раскаленного металла, и не упустил ли я по беспечности или в силу эгоизма
даже второй, уже всерьез грозящий увечьем, но все же еще не гибельный для
хрупкого здания миг, когда надо было немедля сорвать огне-тушитель и
попытаться отогнать от крыльца и стен протянув-шиеся к ним жадные оранжевые
языки...
Я перестал задавать себе эти вопросы, потому что услышал ответ в ее
словах, увидел его в ее глазах. Я видел пламя, с ревом вырывающееся из окон,
услышал жуткий треск обрушив-шихся стропил и перекрытий, почувствовал на
лице своем не-стерпимый жар, погасить который было уже не под силу ни одной
пожарной команде...
И еще она сказала, что в ее памяти останется каждая мину-та наших
встреч, и я знал, что это правда, и что она благодарна мне за все, и что это
чувство останется в ней навсегда...
Она заснула, когда было уже светло, и лучи солнца окрасили кожу ее
прекрасного, совершенного по форме тела в нежный розовый цвет, покрыли
прозрачным, золотистого оттенка лаком бесценную картину, не менее древнюю,
чем история человечест-ва, и это было последнее, что запечатлелось в моем
сознании перед тем, как я закрыл глаза.
Это был сон без видений, душный кошмар, объявший все существо мое
паническим страхом, навалившийся на меня невы-носимой болью, от которой
сразу же свело в судороге кисти руки челюсти. Боль разбегалась по радиальным
кругам из моего левого колена ослепительными пульсирующими вспышками,
сжигающими в золу нервы и мышцы, сдирая с позвоночника и костей
окровавленные лохмотья. Это продолжалось вечность и продолжалось бы еще
столько же, но я неожиданно очнулся и увидел над собой ее встревоженное
лицо:
— Что с тобой? Что с тобой, мой мальчик? Тебе приснилось что-нибудь
страшное? Ты ужасно крикнул во сне!
Я кивнул, еще в полной мере не придя в себя, но уже ощу-щая прилив
животной первозданной радости здорового суще-ства, благополучно добравшегося
до своего жилища и как ни-когда до этого ощутившего всю прелесть полумрака
родной пе-щеры и надежную толщину ее стен. И все же в самой глубине сознания
страх остался, мне казалось, что исчезнувшая с дур-ным сном боль притаилась
и ждет своего часа, пульсируя от не-терпения и жадности. Но вскоре прошло и
это.
Она схватила мою голову и, прижав к груди, говорила какие-то смешные
слова, очень похожие на те, что говорят своим детям матери, когда хотят их
успокоить и приласкать.
Пока она была в ванной, я приготовил завтрак. Похоже было на то, что
самообладание вернулось к ней полностью — мы си-дели за столом и говорили
на самые разные темы — начиная от ожидаемых мод наступающего зимнего сезона
и сегодняшней по-годы и кончая предположениями об истинных причинах визита
Никсона в Китай. Это был легкий, непринужденный завтрак двух людей,
чрезвычайно приятных друг другу, которым пред-стоит провести совместную уйму
свободного времени в местности с ограниченным набором развлечений — пляжем,
ресторанчиком с меню из восточных блюд и таким же трио, изредка, по заказу
интеллигентных посетителей, разнообразившим дикую танце-вальную программу
Второй рапсодией Листа, и летним кино-театром со своей небольшой, но
постоянной фильмотекой.
Она похвалила кофе, допивая вторую чашку, к еде она не притронулась и
сказала, что ей пора идти. Я попросил ее непре-менно написать мне из
Трускавца, дав понять, что мне будет очень приятно получить от нее весточку.
Она улыбнулась, это была довольно-таки грустная улыбка, и сказала, что может
рас-сказать содержание этого письма прямо сейчас, так как никакие
неожиданности в Трускавце ее не ждут, тетя, на которую она очень
рассчитывала, ехать с ними отказалась (она не сказала о причинах отказа, и я
не стал спрашивать, понимая, что у пере-утомленной жизненной дорогой тетки,
пробывшей некоторое время наедине со своей дорогой кузиной, видимо,
появилась острая жажда общения с другими, может быть, менее близ-кими, но
более мобильными и жизнерадостными родствен-никами), сиделка, которая
приходила к ним днем, на месяц уехать не может (я подумал, что скорее всего
дело в ограничен-ных денежных возможностях), и, таким образом, в Трускавце
ей предстоит довольно-таки однообразная жизнь, протекающая по уже давно
известному распорядку. Я сказал, что для меня важ-но не содержание ее
письма, а сам приятный факт его получения. И по-моему, эта фраза
приличествовала моменту и была произ-несена достаточно заинтересованным
тоном, с оттенком сочув-ствия и в то же время без всякого намека на
задевающую чело-века с самолюбием жалость. Я представил, как она катит
кресло с парализованной старухой по аллее парка, по улицам, следуя по
разработанному на месяц постоянному маршруту, с останов-ками у процедурных
кабин, долгие унылые вечера, и мне стало ее искренне жаль.
Она безразлично кивнула:
— Напишу, — а потом, улыбнувшись мне, сказала: — Ни-чего не
поделаешь, вслед за праздниками всегда следуют будни. Пошли. Мне ведь еще
надо зайти в городскую кассу, там оста-вили мне билеты, кое-что купить на
дорогу и уложить вещи.
Мы, не отпуская такси, зашли в городскую кассу и взяли билеты, и я
запомнил номера вагона и их двухместного купе, а потом отвез ее домой.
— Мы попрощаемся здесь, — сказала она, когда мы вышли из машины и
остановились у ее подъезда.
Мы поцеловались. Это был торопливый поцелуй на глазах у водителя и
прохожих.
--Я тебя всегда буду помнить — сказала она.
— Я тоже буду тебя помнить. Я не прощаюсь сейчас с тобой. До встречи
вечером на вокзале,
— Не надо, — сказала она. — Не приходи меня провожать. Я не хочу
этого.
Это меня удивило, но потом мне пришла в голову мысль, что ей будет
неприятно, если я увижу, как будут поднимать и вталкивать в дверь вагона
кресло с ее матерью. Я не стал настаивать.
— Может быть, нужна моя помощь в чем-нибудь?
— Нет. Я бы сказала. Поцелуй меня и уходи.
— Я буду с нетерпением ждать твоего приезда, — сказал я. — Позвони,
как только приедешь.
— Хорошо, — что-то в выражении ее лица показалось мне странным, и это
не давало мне покоя. Странным и непонятным. Я думал над этим в машине всю
дорогу до института, но так ничего определенного и не решил, потому, что
никак не мог согласиться с собой в невозможном, в том, что при моих
послед-них словах она посмотрела на меня с выражением на лице и в глазах
явственного любопытства, и, что было бы невыносимым совсем, если бы все
обстояло так, как мне показалось, с оттенком насмешливого недоверия и
горечи.
Первой, кого я встретил в коридоре, была Седа, секретарша Директора.
Длинноногое, милое и привлекательное создание — она поступила на эту работу
приблизительно в одно время со мной. Внутриинститутская статистика
утверждала, что среди вновь поступивших молодых сотрудников не было ни
одного который не просидел бы в приемной шефа без надобности какое-то более
или менее длительное время, безуспешно пытаясь нала-дить с ней более тесные
контакты. Каждый год она брала месяц отпуска для того, чтобы сдать
вступительные экзамены в инсти-тут, и каждый год возвращалась на "работу
раньше срока из-за проваленного экзамена. А потом, полтора или два года
назад, она взяла отпуск на шесть месяцев, декретный, и это уже после того,
как вышла замуж за особенно настойчивого молодого со-трудника.
— Ой! — сказала она. — Посмотрите, пожалуйста, кто при-шел! Ужасно
рада я! . '
--Имей в виду, — поздоровавшись и разузнав все послед-ние новости,
сказал я, — срок моего бюллетеня кончается толь-ко завтра, а я уже сегодня
хоть и в конце дня, но все-таки при-шел. Доведи это, соответствующим образом
прокомментировав, до сведения шефа, это укрепит его веру в лучшие качества
чело-вечества.
--И зря пришел, — сказала Седа. — Сразу видно, что ты еще не
выздоровел. А с другой стороны, тебе идет такая блед-ность и томность.
--Закон жизни, — философски сказал я. — В одном про-игрываешь, в
другом выигрываешь.
Она шла рядом со мной по направлению к нашей лаборато-рии и без
остановки говорила о событиях последней декады, а я довольно-таки
внимательно слушал, стараясь в этой шумной бессистемной лавине сведений не
пропустить что-нибудь, пред-ставляющее интерес и для делового человека. И
вдруг я увидел седые волосы: их было не очень много, несколько седых
воло-сков. По правде говоря, они были и не очень заметны в ее пышных светлых
локонах.
— Сколько времени мы уже работаем вместе?
--В этом году лет семь будет, — подумав, сказала она. — А почему ты
спросил?
— Просто так. Как дела дома?
— Хорошо, — сказала она. — Все в порядке.
— Дачу свою оборудовали?
--Да. Надоело уже, каждую субботу и воскресенье только там и проводим.
— Как-нибудь приеду в гости.
— Не верю я тебе. Каждую весну обещаешь.
--Приеду, приеду.
— А зря ты на работу раньше времени пришел. .Я на твоем месте пошла бы
домой и полежала. Очень у тебя вид болез-ненный.
--Все понятно, — сказал я. — Ты, кажется, в медицинский поступала?
_ Свинюшка ты, — беззлобно сказала она. — А я его еще жалею. Вот твоя
противная лаборатория, куда я отныне ногой
не ступлю.
— Завтра же придешь, — пообещал я. — После того как весь ее
коллектив явится к тебе и объяснит тот факт, установ-ленный в результате
многолетних исследований, что ты самая красивая среди всех женщин страны, не
имеющих высшего обра-зования. Так сказать — "мисс необразованная женщина",
прости, точнее — "мисс-- среднее образование". Теперь ты по-нимаешь, как бы
ты погорела, если бы окончила институт и стала бы рядовым врачом? Потеряла
бы сразу все!
--Очень интересный факт, — поразмыслив, сказала она и улыбнулась. --
Приходите все вместе и еще раз подробно объяс-ните мне это. Может быть, я
вас всех за это чаем угощу.'
Все было в порядке. Показания приборов и стабильность прохождения
реакции точно соответствовали графику, не было ни одной неприятной
неожиданности.
Медленно, но неуклонно наливались соком зрелости прекрас-ные плоды --
Результат, Успех и Признание, первый сбор кото-рых, по моим расчетам, должен
был состояться месяцев через семь-восемь. И ребята были все на месте, и все
были искренне рады моему приходу, что доставило мне такое же удовольствие,
пожалуй, не меньшее, как чтение последних страниц лаборатор-ного журнала.
И все-таки в атмосфере этой комнаты ощущалось наличие чего-то
непривычного. Ярко светило солнце, но ласточки поче-му-то летали низко над
самой травой, а издали доносились еле слышные, но отчетливые раскаты. Все
трое сидели за лаборатор-ным столом и дружно поддерживали беседу,
стенограмма кото-рой представила бы интерес для самого узкорафинированного
научного журнала, настолько она была лишена слов и понятий, не имеющих
самого непосредственного отношения к нашей ра-боте. Я помолчал, давая им
возможность разразиться по своей инициативе. Инициативы проявлено не было.
— Ладно, — вздохнув, сказал я. — Выкладывайте, в чем Дело.
Все трое переглянулись, но не проронили ни слова. Я с досадой подумал,
что не мешало бы позвонить и сооб-щить завхозу, что весна наступила, как
всегда, в установленные сроки, и по этой причине можно было бы перестать так
яростно отапливать здание института. Было очень жарко, я чувствовал, как у
меня вспотел лоб.
— Тимо, сделай одолжение, открой форточку. Как вы выдер-живаете эту
жару? И ради бога, объясните мне, что здесь проис-ходит? Алик, говори ты, и
поскорее, я пришел ненадолго, у меня еще дела.
— Тимо уходит, — сказал Алик.
--Так. Прекрасное известие. Ай да Тимо! Это правда?
Тимо, стоя -на табурете у окна, кивнул головой.
— А почему он уходит?
— Он говорит, — сказал Алик, — что ему предложили на химкомбинате
место начальника крекинг-установки, зарплата на сорок рублей больше, чем у
нас.
— Это правда?
Тимо вздохнул и опустился на пол.
— Все правильно, — сказал я. — Кроме суммы. Эти сорок рублей звучат
как тридцать сребреников... А, Тимо?
---Зря ты так, — вяло сказал Тимо. — Ничего особенного, перехожу на
другую работу. — Он старательно прятал от меня свои глаза.
— Эх, Тимо, Тимо! Одевайся, пошли. Проводи меня немного. Или ты и
разговаривать не хочешь?
— Да ладно, — сказал Тимо, — ничего особенного не проис-ходит. Ухожу
на химкомбинат. Ждал тебя...
--Дождался. Пошли! Вы, ребята, извините меня, я тороп-люсь. Придется с
этим карьеристом по дороге поговорить. Мы вышли на улицу и пошли по
направлению к рынку.
— Рассказывай.
— Да нечего рассказывать, — сказал Тимо. — Ухожу на химкомбинат.
Ничего особенного. Хорошие условия.
— Вон до той будки...
— Что до будки? — подозрительно спросил Тимо.
— Я буду терпеть эти "ничего особенного" и "химкомбинат".
— Не гожусь я для этой работы, — объявил Тимо еще рань-ше, чем мы
дошли до будки. — Я же давно над этим думаю.
— И это все? Тимо кивнул.
--Индюк! — с облегчением сказал я. — Я-то думал! Так и сказал бы, что
из-за этой дурацкой вчерашней ошибки ты так расстроился.
Тимо даже приостановился:
— Ничего подобного. Никакого отношения я к ней не имею. Я давно решил.
А несколько дней назад решил окончательно. Пойду на химкомбинат и буду там
спокойно работать. Крекинг-установку я знаю хорошо... А институт не для
меня. В теории я просто слаб. Какой из меня ученый! Да ты сем знаешь.
— Что я знаю?
— Да ты сам сколько раз говорил, что у нас в институте на каждые
десять человек приходится всего двое, ив которых мо-жет получиться
что-нибудь путное в смысле науки. Остальные все иждивенцы. Ты думаешь, я
забыл? - Все время помню.
— Тимо, это же нечестно! Почему же ты решил, что я имею в виду тебя?
— Не ты. Я это решил.
— А ты не подумал, что можешь ошибиться?
— Подумал...
.-- Ну и что?
- Пока думал, заявления не писал, а когда решил окончательно, написал.
— Все это не так. Работаешь ты нормально.
---- Как арифмометр, — сказал Тимо. — Как логарифмическая линейка. А
я ведь должен работать как ученый. Да ты сам знаешь, что я прав.
— Не знаю, — сказал я сердито. — Ничего не знаю. Легче всего на меня
все свалить. А сейчас тебе уходить нельзя. По-дожди окончания работы, а
потом уходи куда хочешь.
— Нет.
— Что нет?
--Ждать долго, — объяснил Тимо. — И потом, какое я имею право на эту
работу? Никакого.
— Выбрось ты все это из головы, — сказал я. — У каждого бывают
сомнения, но решать вот так, как ты, бесповоротно, никто не имеет права.
— А я не сразу.
— Откуда тебе эти мысли в голову полезли?
— Ты знаешь, я раньше над этом как-то не думал, — сказал Тимо. — А
после того как женился, и особенно после того как у нас ребенок появился, я
все больше стал думать о себе и вообще о жизни. И тебя часто вспоминал, ты
же мой самый близкий друг. И' потом я вдруг понял, что я и есть тот
иждивенец, о ко-тором ты говорил. А я не хочу быть иждивенцем. И эту степень
я не хочу получать за чужой счет. Никто мне не скажет этого. Даже, может
быть, и не узнает. Но я-то буду знать, что я иж-дивенец. И всю жизнь так. Не
хочу.
— Тимо, — я не знал, что ему сказать, потому что никак не мог-
собраться с мыслями. — Но почему ты не пришел ко мне, почему ты мне ничего
не сказал? Поговорили бы, выяснили, что происходит на самом деле...
— Надо было, — вяло сказал Тимо. — Все собирался. Знаешь, я всегда
целину вспоминаю. Как мы там хорошо с то-бой жили. Помнишь нашу палатку? Я
все время вспоминаю. С тех пор как-то все изменилось.
— Так что же, ты со мной только в Актюбинске можешь Дружить ?
— Да нет, — сказал Тимо. — Дело не в Актюбинске. Что-то в нас самих
переменилось. Больше в тебе, по-моему. Слушай, а чего это мы на рынок
пришли?
— За цветами — сказал- я. — Надо купить букет цветов, желательно
хороших роз.
--Ты куда это собрался?
— На вокзал, — сказал я. — Провожать одну приятельницу. Тимо, дай
мне время подумать, я тебя прошу. И ничего без меня не решай. Я тебе честно
скажу — уходить тебе или нет. Ты мне веришь?
— Верю, — сказал Тимо. — Но я и себе верю.
--Правильно, — сказал я. — Но я ведь умнее. А, Тимо?
— Иди к черту! — сказал Тимо и в первый раз улыбнулся.
— Обещаешь?
— Ладно. Подожду немного.
— Только не устанавливай срока. Я тебе скажу. Честно. Мне
надо подумать.
Мы попрощались. Я шел и думал, словно выполнял обещание, только что
данное Тимо. Странно устроен человек, странно и хрупко. Я ведь не Тимо имел
в виду, когда, говорил об "ижди-венцах науки". Честное слово, не его. А он
все принял на свой счет... А может быть, он прав? Так прав или нет?! Тебе ли
решать это?.. Надо же! Даже не помню, когда и что я ему наго-ворил. Слова.
Просто слова... А они, однажды сказанные, су-ществуют отдельно от тебя и
что-то меняют в окружающем мире. Просто слова. Однажды сказанные и давно
забытые. Мы еще поговорим, Тимо. Обещаю.
Я спросил у дежурного по станции, где стоит состав, отправ-ляющийся на
Трускавец. Он сказал, что на перрон он будет подан часа через полтора, не
раньше, а сейчас стоит где-то в
депо.
Проводник первого вагона, полная женщина средних лет,
мыла пол.
— Хорошее дело — цветы, — одобрила она и открыла мне
дверь в третье купе. — Вот это, что ли?
--Да.
Это было удобное двухместное купе, в котором так любят совершать
свадебное путешествие молодожены. В купе было прохладно — так и тянуло к
дивану, хотелось прилечь и закрыть глаза. Я разложил на столике цветы в виде
немыслимо запутан-ного пасьянса и присел на несколько минут, только сейчас
ощу-тив усталость от хождения. Спустя некоторое время в купе заглянула
проводница:
--Вы еще не ушли?
— Да вот думаю еще записку написать... — сказал я, чтобы как-то
объяснить свое пребывание в пустом купе. Я подумал, что и впрямь было бы
неплохо написать записку, но мысль о том, что надо думать над ее
содержанием, показалась мне невыноси-мой. Да и в конце концов цветы --
достаточно полнозвучный и гармоничный завершающий аккорд, не нуждающийся ни
в ка-ких дополнительных эффектах.
Я пошел к выходу. Протянул розу проводнице.
— Спасибо, — сказала она. — Вот и у меня праздник. Написали записку?
— Нет, — сказал я. — К чему? Все слова — ложь. — Очевидно, надо
было улыбнуться, потому что проводница посмот-рела на меня с удивлением.
Я шел по вечерней улице к отцу. Я позвонил, и он открыл дверь. Это был
странный и все же приятный вечер. Мы почти ни о чем не говорили, изредка
обмениваясь словами. Было до-вольно-таки поздно, когда я собрался уйти. Он
предложил мне остаться, и я был склонен к тому, чтобы согласиться, испытывая
в теле какую-то вялость и ломоту, но отказался, потому что мне вдруг
захотелось очутиться у себя дома. Я попрощался с ним, обещав завтра
позвонить, и ушел. Он стоял на лестничной пло-щадке и смотрел мне вслед.
Было очевидно, что ждать такси не имеет никакого смысла. За полчаса
моего пребывания на стоянке очередь претендентов на услуги этого удобнейшего
вида городского транспорта умень-шилась настолько незначительно, что
простейший расчет предус-матривал появление моей машины в лучшем случае на
рассвете. Самое правильное было бы уйти, но сама мысль о ходьбе, даже до
троллейбусной остановки, казалась мне невыносимой. Каж-дый раз, завидев
приближающийся зеленый огонек, лидеры очереди бросались к машине, но,
услышав немыслимый марш-рут, предлагаемый закончившим смену водителем,
понуро отхо-дили на исходные позиции. За все время подъехали всего три
машины, водители которых в этой ситуации произвели впечатле-ние безрассудных
великодушных чудаков, по непонятным при-чинам разрешивших сесть в свою
машину каким-то посторонним людям с улицы.
Подъехало еще одн
