Феликс Кривин. Я угнал Машину Времени
страница №2
...анцию...В приемном зале замка какой-то высокий чин ожидал аудиенции. Он
любезно, но с достоинством кивнул новому гостю и представился:
- Иоанн Бесстрашный. С кем имею честь?
- Посол из Испании, - назвался инспектор Шмит соответственно своему
облачению. Он хотя и прибыл во Францию, но на всякий случай надел костюм
невоюющей стороны. - Рад познакомиться с бесстрашным человеком. Вы что же,
совсем не знаете страха?
Бургундец ответил не сразу. Он огляделся по сторонам, потрогал под
плащом кольчугу...
- В настоящее время не могу утверждать безоговорочно, опасности
подстерегают на каждом шагу. С одной стороны - англичане: я ведь против
них воевал на стороне французов. С другой стороны - французы: я против них
воевал на стороне англичан. Ну, и еще феодалы, против которых я воюю
вместе с восставшими крестьянами, и восставшие крестьяне, против которых я
тоже веду войну. - Вид у него был жалкий. - Вы знаете, я недавно взял
Париж. Да, представьте себе, взял столицу, но это меня не обрадовало. И
вот я приехал мириться, просить прощения. А меня не принимают, держат в
приемной...
Ручной времяискатель показал присутствие инородного времени в коротком
диапазоне. Инспектор внимательно посмотрел на герцога, но не обнаружил на
его лице ничего, кроме смятения, понятного в сложившейся вокруг него
обстановке.
- Почему-то мне сегодня целый день вспоминается Людовик Орлеанский. Все
считают, что я его убил, хотя я не принимал в этом непосредственного
участия. И вообще дело давнее, прошло двенадцать лет... Да... - вздохнул
Иоанн. - Мне почти пятьдесят, пора на покой. Наработался я, навоевался. -
Он встал, словно собираясь немедленно идти на покой: - Я, пожалуй, не
дождусь самого, пойду к дофину. Не хочется идти к дофину, но... - он
грустно покачал головой. Очень уж ему не хотелось идти к дофину.
Лишь только он скрылся за дверью, инспектор вытащил справочник. Иоанн
Бургундский... прозванный Бесстрашным... родился в 1371 году, умер...
Инспектор не поверил своим глазам: герцог умер в 1419-м. И даже не умер, а
убит во время визита в Монтро, в тот самый замок, в котором он в данный
момент находился... Видно, не зря он вспоминал убитого Людовика
Орлеанского, не зря у него у самого совершенно убитый вид...
От короля вышла его супруга, королева Изабо, в сопровождении лекаря.
- Скажите, доктор, это не опасно? - спрашивала она, слишком явно желая,
чтоб это было опасно, потому что ей не терпелось избавиться от безумного
мужа.
- Для его величества не опасно, а вот для королевства...
- Королевство в полном отчаянии, - без всякого отчаяния сказала
королева. И тут она заметила постороннего: - Вы к его величеству? Откуда?
- Из Испании.
- О Испания, в моих жилах течет испанская кровь! - и королева наградила
инспектора таким взглядом, от какого с королем, видимо, и приключилось его
несчастье.
- Типичная шизофрения, - сказал медик, имея в виду короля, а инспектор
лихорадочно принялся вспоминать, существовало ли в пятнадцатом веке
понятие шизофрении. - В старину подобные болезни лечили голодом.
В старину... О какой старине он говорил, инспектору было непонятно.
Где-то он читал, что шизофрению лечили голодом в двадцатом веке, но, может
быть, ее так лечили и во втором? Ведь события повторяются, и на смену
старой приходит новая старина.
- Может быть, его полечить голодом? - прикидывала королева. - Я могу
распорядиться, чтоб ему не давали есть.
- С голодом покамест повременим. У вас и так полкоролевства голодает, а
если будет голодать еще и король... - в качестве приезжего медика он мог
позволить себе подобные вольности.
Если он действительно медик, раздумывал инспектор Шмит, то для него
интересно познакомиться с шизофренией, которой давно уже нет в его
времени. Ради этого можно и угнать Машину.
- Так вы считаете, что его величество поправится? - спросила королева с
тревогой то ли за здоровье, то ли за болезнь короля.
- Вам нет основания беспокоиться, ваше величество, - сказал медик,
почему-то подмигнув при этом инспектору, с которым они даже не сказали
двух слов. - Однако я должен откланяться, меня ждет мой пациент.
И тут раздался истошный крик его пациента.
- Вы себе представить не можете, как мне надоела эта вечная резня, -
сказала французская королева, оставшись наедине с испанским послом. -
Каждый день одно и то же, одно и то же...
Глядя на эту хрупкую женщину, трудно было поверить, что она предалась
англичанам, поддерживая их против мужа и своей страны. В угоду англичанам
она сделала официальное заявление, что сын ее, дофин Карл, не является
сыном ее царствующего мужа, не только поставив под сомнение свою
репутацию, но и развеяв все сомнения на этот счет. Тем самым она лишила
сына права наследия, отдав это право английскому Генриху, который, однако,
вскоре умер, потеряв не только чужой престол, но и свой собственный.
Однако преданный матерью дофин тоже не был кристальным человеком. Он
был замешан в убийстве герцога Иоанна Бургундского (то-то герцогу так не
хотелось идти к дофину), а когда умер его отец Карл Безумный, наследного
дофина никто не хотел короновать, пока это не сделала Жанна д'Арк,
преданная ему и преданная им англичанам.
В приемный зал вышел Карл VI, худой, болезненный человек, с
застенчивой, почти робкой улыбкой.
- Вы ко мне? - осведомился он у инспектора, послав королеве воздушный
поцелуй. - Ради бога, извините! Мне не сказали, а я не догадался
выглянуть, виноват! Нет-нет, без церемоний, заходите, пожалуйста!
Стены королевского кабинета были сплошь увешаны щитами, надписи на
которых свидетельствовали о миролюбивом характере их обладателя. "Блаженны
миротворцы". "Все понять - все простить". "Не ведаете, что творите". Были
надписи призывные: "Отойди от зла и сотвори благо!", "Перекуем мечи на
орала!", "Не зарывай талант в землю!" Были полные отчаяния: "О времена! О
нравы!", "Да минует меня чаша сия!", "Бей, но выслушай!" Надпись на одном
щите, казалось, обобщала все остальные: "Вот как делается история!"
- Какая удивительная коллекция! - воскликнул инспектор.
- Это не коллекция, это жизнь. Я никогда не знал мирного времени. Когда
я родился, уже шла война. Она началась за тридцать лет до моего рождения и
будет продолжаться еще тридцать лет после моей смерти.
Поразительно, что он ошибся всего на один год: война началась за
тридцать один год до его рождения и окончилась через тридцать один год
после его смерти. Жизнь безумного короля приходилась на самую середину
безумной войны, и в этом была какая-то безумная закономерность.
- А мечей вы не собираете? - спросил инспектор.
- Нет, - отрубил король, - мечей я не собираю. У нас хватает тех, кто
собирает мечи. Не собирали б они мечи, я бы не собирал щиты.
Вдруг он подмигнул гостю:
- Сейчас я вам кое-что покажу. Мой шут - он хоть и дурак, но светлая
голова, можете мне поверить, подарил мне колпак. А я ему за это отдал
корону. - Он достал из шкатулки колпак и надел его. - На вид он не очень
внушительный, но зато удобный.
Странно, что шутовской колпак вовсе не делал короля смешным, он
придавал его лицу даже некоторое выражение скорби. Колпак печально свисал
на одну сторону, словно подчеркивая однобокость судьбы, которая, давая все
с одной стороны, с другой стороны - все отнимает.
Вслед за тем король забыл о госте и принялся гоняться за мухой. Поймал
ее, сунул куда-то под крышечку и сказал:
- Здесь она будет в безопасности. У нас так безжалостно уничтожают мух.
Приходится их ловить, чтобы спасти от уничтожения.
Он печально посмотрел на инспектора, снял колпак и сказал:
- Война тянется почти сто лет, даже не верится, что бывает мирное
время. Преданья говорят, что бывает, но мне не верится. Я родился во время
войны и умру во время войны. Война была до меня и будет после меня... - Он
снял со стены щит с надписью: "Сим победиши", прикрылся им и сказал: -
Аудиенция окончена.
В приемном зале инспектора ждал медик.
- Все в порядке, можно отправляться. Нам, кажется, по пути? - Он
засмеялся: - Только не прикидывайтесь испанским послом, я слышу, о чем вы
думаете!.. Что? Не расслышал... Нет, я не тот человек, который вам нужен.
Я не из сорок второго, я из гораздо более позднего. Но я могу вас
подвезти...
- Машина ваша собственная? - на всякий случай уточнил инспектор.
- Какая Машина? Времени? Старо, инспектор, старо! Так передвигались
наши далекие предки. Наш способ - проекция вечности на любую секунду и
проекция секунды на вечность. Что это значит? Это значит, что в каждую
секунду я проживаю целую вечность, а поскольку в среднем жизнь человека
нашего времени составляет тридцать миллиардов секунд, то, значит, я
проживаю тридцать миллиардов вечностей. Не так уж мало, а? Как вы думаете?
Инспектор подумал, что этот врач-психиатр, видимо, сам спятил, и тот
немедленно отозвался:
- Да нет, я вполне нормальный человек, и век мой, с точки зрения моего
века, вполне нормальный. Но мы действительно передвигаемся по времени без
машин, проецируя себя, так сказать... Ну, ладно, не буду перегружать ваше
воображение. Так поедемте? Можете не отвечать, я слышу, что вы
отказываетесь. - Он поклонился по здешнему обычаю. - Может, встретимся в
каком-нибудь столетии. Кстати, через два года мне предстоит поездка в 1934
год. Приход к власти Гитлера, любопытный случай массового психоза. Вы туда
не собираетесь? Ну, тогда всяких вам благ. - Он исчез, спроецировав себя в
какое-то другое время.
Из покоев дофина вышел герцог Иоанн, на удивление здоровый и
невредимый.
- Это просто невероятно, - радостно заговорил он, - мне пропороли
кольчугу, да что там кольчугу, меня пропороли насквозь. И стоило этому
лекаришке чем-то помазать, как сразу все зажило, даже исчезли боли,
которые были до покушения. - Он осторожно приложил руку к сердцу. -
Стучит, как новенькое, давно так не стучало...
Это было непостижимо. Не то, что врач вернул жизнь покойнику - в сорок
втором веке такие вещи делаются в каждом медпункте, - а то было
непостижимо, что герцог остался жив, когда по истории он числился убитым.
- Я рад за вас.
- А уж как я рад! Людовику Орлеанскому просто не повезло: рядом с ним
не оказалось подходящего лекаря. Хотя, правда, это было двенадцать лет
назад, тогда еще медицина была не так развита.
Человек, живущий короткую жизнь, измеряет ее своими короткими мерками.
Двенадцать лет для него время, а на самом деле - ну что они, в сущности,
эти двенадцать лет?
Об этом думал инспектор, когда за спиной герцога мелькнула какая-то
тень и вслед за тем раздался пронзительный крик герцога:
- На помощь! Лекаря!
Но его лекарь был уже далеко: времяискатель больше не показывал
инородного времени.
А вокруг уже собиралась толпа: король, королева, придворные и служащие
двора...
Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундский был убит.
История торжествовала.
7. ЯН-1941-1963
- Юрек, как ты относишься к Вацеку?
- Разве ты знаешь Вацека? А не знаешь, так нечего и говорить.
Мы спускаемся к шоссейной дороге, по которой должна пройти колонна
вражеских машин. Вернее, мы спускаемся, потому что она не должна пройти,
не должна пройти ни в коем случае.
- Оставайся здесь, - говорит Юрек, - начнешь сразу после меня. Не
забыл, как это делается?
Я остаюсь один.
Как бы мне хотелось увидеть этого Вацека! Посмотреть ему в глаза,
сказать о том, что случится после. Что сколько будет существовать
человечество, люди будут с проклятием произносить его имя...
Издалека доносится гул машин.
Тяжелые грузовики, крытые брезентом. Древняя техника, в наше время
исчезнувшая с лица земли, вымершая, как вымирали доисторические
животные... Шесть машин...
Первая машина приближается, я вижу за стеклом кабины двух солдат,
похожих на тех, которых видел на старинных рисунках и фотографиях. Они
оживленно разговаривают и даже смеются, не подозревая, что у них так мало
осталось времени... Но они, гоня свои машины по чужой земле, думают,
конечно, не о времени, а о пространстве. Почему-то, живя во времени и
пространстве, человек больше дорожит пространством, чем временем. И отдает
свою жизнь за кусочек пространства, которое все равно ему не
понадобится...
Первая машина прошла... Вторая... Четвертая машина прошла...
И тут гремит взрыв. Это Юрек подает мне команду.
Я бросаю гранату в последнюю машину, чтобы преградить остальным путь к
отступлению. Но граната не разрывается: я забыл выдернуть кольцо.
Вторая граната разрывается, но в стороне от машины. Третья попадает в
цель.
В колонне переполох. Из уцелевших машин выскакивают солдаты и залегают
под прикрытием придорожных кустов. Я вспоминаю про свой автомат и даю
очередь, как учил меня Юрек.
Я слышу свист пуль: это стреляют по мне... Странное, ни с чем не
сравнимое чувство испытываешь, когда по тебе стреляют. Хочется зарыться в
землю или раствориться в воздухе, но вместе с тем возникает ощущение
собственной значимости: все же ты чего-то стоишь, раз в тебя целится
столько дул, столько глаз.
Несколько солдат поднимаются с автоматами наперевес, но тут же опять
ложатся - на время или насовсем: это заработал автомат Юрека. Я бросаю еще
одну гранату, целясь уже не в машину, а в этих людей, бросаю туда, где их
побольше, и вижу искаженные лица, слышу крики, - мне кажется, раньше, чем
прогремел взрыв. Я не могу этого видеть, я зажмуриваю глаза и строчу, уже
не выбирая цели, наугад. Я понимаю, что это фашисты, что их надо убивать,
но я не могу видеть их смерть и убиваю их с закрытыми глазами.
- Быстро отходи в лес! - это голос Юрека.
Я открываю глаза.
- Слышишь?. Быстро!
Я углубляюсь в лес, слыша за собой автоматную очередь. Юрек меня
прикрывает. Его в любую минуту могут убить, и он готов, чтобы его убили,
только бы дать уйти мне.
Выстрелы звучат глуше. Война отступила, скрывшись за деревьями, которые
теперь не встают у меня на дороге, а окружают меня плотной стеной, пряча
от войны, как кусты прятали зайца. Неудачное сравнение, потому что я
совсем не тот, для кого единственная победа - унести ноги с войны, я
одержал победу в бою, как только и стоит одерживать победы.
Что это? Я стою на месте своего приземления. Я узнаю эту полянку, а
там, за кустами, моя Машина... Стоит мне сесть в нее, и я еще сегодня буду
далеко от этой войны... В конце концов можно поменять тему диссертации.
Есть темы полегче...
Рядом хрустнула ветка. Я оборачиваюсь и вижу Юрека. Он стоит, обхватив
дерево, и я понимаю, что он ранен. А может, и убит.
Я подхожу к нему. У него прострелена грудь. Я хочу перевязать ему рану
и замечаю, что она уже перевязана. Неужели он сам оказал себе первую
помощь?
Вот когда пригодится моя Машина. Она доставит Юрека в мирный год, он
полежит там, подлечится, а потом, если захочет, вернется назад.
Я положил его на сиденье и задумался: куда его везти? Ближайшие пункты
- 1914 и мой, 4119 год. Но в 1914-м тоже война, а до моего времени далеко,
живым его не довезешь. Что же делать?
Оставалось идти на риск: посадить Машину в любом ближайшем году, где
Юрек мог бы подлечить свою рану. Это грозило крупной аварией и тем, что
оттуда мне уже вряд ли удастся выбраться в свое время. Но иначе Юрека не
спасти.
Я включил мотор, и Машина плавно двинулась с места, верней, не с места,
а со времени. На календарифмометре замелькали цифры: 1943... 1947...
1954... Я взялся за ручку тормоза... Сейчас это произойдет... То, от чего
предостерегают все инструкции, - аварийная посадка...
Я резко нажал на тормоз. Раздался треск. Машина вгрузла в чужеродное
время и проползла на брюхе по нескольким годам. Затем она замерла и
затихла, - кажется, навсегда. На календарифмометре значился год 1963-й.
То ли от треска, то ли от внезапно наступившей тишины Юрек пришел в
себя.
- Что это? - спросил он. - Откуда эта телега? Давай помоги мне
выбраться, будем пробираться к своим, пока фрицы не подбросили свежие
силы.
- Никаких фрицев здесь нет.
- Нет, так будут, у нас каждая минута на счету...
Я помог ему выбраться из Машины.
- Странная штуковина, - сказал он, поглядев на Машину со стороны. -
Откуда она взялась?
- Это Машина Времени, Юрек. Сейчас 1963 год, война давно кончилась,
почти двадцать лет назад.
Он смотрит на меня, как на сумасшедшего.
- Ты что это? С перепугу?
- Да, я испугался. Испугался, что ты можешь умереть, и вывез тебя в
мирное время. Понимаешь, Юрек, я не тот, за кого себя выдавал. Я не из
Люблина, я из сорок второго века.
- Тебя, наверно, контузило, - забеспокоился Юрек.
И тут на глаза мне попалась консервная банка. Я поднял ее. На этикетке
была обозначена дата: апрель 1963 года.
Юрек отбросил банку и долго молчал. Он побледнел, мне показалось, что
он сейчас потеряет сознание.
- Юрек, нужно срочно найти врача...
- Врача? - он посмотрел на меня с ненавистью. - Ты зачем, гад, меня
сюда затащил? Шкуру свою спасал? В то время, когда люди жизни отдают...
- В какое время? Война давно кончилась.
- Слушай, ты, потомок! Твое время еще придет. А в своем времени мы без
тебя разберемся. А сейчас вот что: вези меня назад!
- Ты же ранен.
- Я ранен на войне и вылечусь на войне. Заводи свою времянку.
Он хотел унизить Машину Времени и потому назвал ее времянкой. Так у них
назывались печки, которые давали не слишком много тепла.
- Может, сначала покажешься врачу?
- Идиот! Что ты скажешь врачу? Как объяснишь пулевое ранение?
Об этом я не подумал. Да, могут быть неприятности. И никому ничего не
докажешь.
- То-то ты мне кричал: "Отходи, Юрек!", "Тебе приказано - отходи!"
Интересно, кем это мне было приказано?
- Я тебе ничего не кричал.
Он долго ругался, выкладывая все, что он думает обо мне и о моем
времени. Особенно когда узнал, что Машина вышла из строя.
- Что? Ты хочешь сказать, что твой примус больше не действует? Давай
приводи в порядок свою технику, некогда мне тут с тобой...
- Я не умею. Я не техник, я историк.
- Я б тебе сказал, кто ты есть. Ладно, попробую сам. Я в машинах
немного разбираюсь. Показывай свой механизм! - Юрек попробовал встать, но
тут же сел, скривившись от боли.
Я подумал, что в Машине где-то должна быть аптечка. И действительно, в
багажнике я обнаружил санитарный пакет и другие необходимые медикаменты.
- Ну вот, теперь полегче, - сказал Юрек, когда я промыл и перебинтовал
ему рану. - Ты молодец. Если б еще дома сидел, тебе б цены не было.
Я не верил, что ему удастся отремонтировать Машину. Машина Времени -
это слишком сложно для двадцатого века. Видно, придется нам остаться здесь
навсегда. Он будет водить автобусы, а я займусь историей - наукой о
прошлом - или создам новую науку - о будущем. Футурологию, которая была
создана задолго до меня, кажется, в том же двадцатом веке. Печальный
парадокс: я знаю будущее человечества вперед на две тысячи лет, но не знаю
своего ближайшего будущего.
А может быть, меня просто посчитают сумасшедшим. В двадцатом веке
представление о времени примерно такое, как в первом веке было
представление о пространстве. Великий Шандор Шандр (3000-3070), создавший
первую карту времени, родится только через тысячу лет, и лишь тогда станет
известен рельеф времени. Вершины и низменности. Ущелья и провалы. Если я
стану прогнозировать будущее, исходя из объемности времени, если скажу о
путешествии вокруг времени, меня непременно сочтут сумасшедшим. Но ведь
Назым Фрисс действительно совершил путешествие вокруг времени, и сроки его
измерялись не временем, а пространством. Он вышел за пределы
пространственных измерений, и пространство для него стало временем, а
время - пространством.
1963 год... Какой-нибудь час отделяет нас с Юреком от 41-го года, и за
этот час сколько произошло! Окончена война, поднялись города из
развалин... И погибли наши товарищи... Стась, Збышек и Анна. Час назад они
были живы - и двадцать два года их уже нет на земле. Юрека с ними нет,
значит, не он их предал. Впрочем, этот факт уже не требует доказательств.
Стал бы он рваться туда, в войну, из теперешнего мирного времени, стал бы
рисковать жизнью, спасая меня. А Стась? А Збышек? Прошлое не отдает своих
тайн, и если я останусь здесь, то буду заниматься не прошлым, а будущим. В
будущем хоть можно что-то еще изменить, а в прошлом уже ничего не
изменишь.
8. НАКАНУНЕ ОТКРЫТИЯ АМЕРИКИ
Севилья. Портовый трактир. Мореходы, землепроходцы и просто проходимцы,
люди, одержимые мечтой, и люди, одержимые жаждой наживы, моряки, не
нюхавшие моря, и пираты, не нюхавшие пороха, а также настоящие моряки и
пираты - все это галдит, шумит, таращит глаза и стучит по столу кулаками.
- Я им говорю, Америго: земля так же кругла, как моя башка, да и по
величине не слишком ее превосходит. И если плыть из Севильи на запад, то
можно достичь берегов Индии.
- Не Индии, Христофор.
- А чего же?
- Только не Индии.
Америго мнется, возможно, он из скромности не хочет назвать материк,
который впоследствии будет носить его имя. Скромность в данном случае не
мешает: Америку все же открыл Колумб, и заслуги Америго сильно
преувеличены. Словно заранее это предвидя и заранее в чем-то раскаиваясь,
Америго смиренно принимает громы гиганта, низвергающиеся на его голову.
- Скажу тебе как земляку, Америго, хотя я уже и не помню, когда покинул
Италию (сердцем я ее никогда не покидал): для того чтобы осуществить
одну-единственную идею, нужно потратить всю жизнь. Потому что легче
преодолеть Атлантический океан, чем океан тупоумия, равнодушия и лени. Мне
сорок лет, Америго, как и тебе (мы ведь с тобой ровесники), и половину из
них я мотаюсь по белу свету и всюду слышу одно слово: нет.
Будущие века сначала вознесут Америго, а Колумба предадут забвению,
потом вознесут Колумба, называя Америго вором, присвоившим чужое открытие,
будущие века столкнут этих двух открывателей в непримиримой вражде,
разжигая страсть в тех, кому давно уже неведомы страсти. А они, живые,
сидят в портовом трактире и разговаривают, как друзья.
- Я пытался добиться приема у Торквемады, говорят, это сильный человек.
- Он духовник королевы.
- Что-то вроде этого. Но попасть к нему дело безнадежное, у него сейчас
особенно много работы.
- Святой инквизиции не до новых открытий, она не знает, что делать со
старыми. Поэтому она больше поощряет закрытия. Колумб, это совсем неплохо
звучит: великий закрыватель. - Америго невесело улыбнулся.
Инспектор Шмит не видел в этом ничего удивительного: были в истории и
открыватели, и закрыватели, причем последние, как правильно сказал
Америго, нередко пользовались большей поддержкой.
- На все есть средства, - сетовал Колумб. - На войну с Гранадой есть
средства. На усмирение бунтов, на инквизицию есть средства. И только на
открытия нет средств. А ведь это открытие окупилось бы в течение года.
Индия - страна богатая, а путь в Индию через Атлантический океан...
- Только не в Индию, Христофор.
- А куда же?
- Только не в Индию.
Времяискатель зафиксировал присутствие объекта инородного времени. Уж
не Колумб ли это, человек из будущего, прибывший в эти древние и не
понимающие его времена? Тогда понятно, почему он не встречает поддержки,
почему его не хотят финансировать. Всех первооткрывателей не хотели
финансировать, и большинство из них умирало в нищете. Может, все они были
пришельцами из будущих времен? Ведь не случайно они именно в будущих
временах находят признание. Гениальный открыватель антипланеты Ялмез Хасан
Амир (3507-3700) тоже захотел пораньше осчастливить человечество и
отправился делать свое открытие в XII век, но едва не был там четвертован,
чудом спасся и, вернувшись домой, сделал свое открытие, после чего жил
долго и счастливо. Возможно, это легенда, одна из множества легенд,
которые существуют о Хасане Амире, человеке, сделавшем переворот в
астрономии, опустив ее с неба на Землю. Но посмертно вышедшая книга Амира
"Барьеры несовместимости времен" была написана им, конечно, не случайно, в
ней слишком чувствуется горечь личного опыта. Быть может, в каждом веке
есть представители будущего, непризнанные и непонятые, но открывающие миру
глаза, которые без них ему никто не откроет.
Подобное объяснение не просто фантастично, оно сбивает с толку службу
розыска, которой и без того приходится нелегко. Поэтому инспектор отбросил
эту опасную, хотя и прекрасную версию и продолжал слушать заинтересовавший
его разговор, в надежде почерпнуть из него необходимые сведения.
К разговору этому прислушивался не только он. За соседним столиком
рыжебородый моряк ловил каждое слово будущих открывателей. С виду он был
не испанцем и не итальянцем, он был скорее скандинавом. Но кого только не
встретишь в Севильском порту!
- Христофор, не знаю, что я могу для тебя сделать. Мой хозяин
занимается оснащением кораблей, я с ним поговорю, может, он замолвит за
тебя словечко.
- Поговори, Америго. Покажи ему эту карту, здесь все обозначено. Мне не
жаль потерянных двадцати лет, жаль, что погибнет идея...
Рыжебородый моряк пересел за их стол и заглянул в карту, которую
Христофор Колумб развернул перед Америго Веспуччи.
- Чего тебе? Ты кто такой? - Америго прикрыл ладонями карту.
- Я моряк. Меня зовут Эрик Рыжий. Интересуюсь разными странами.
Эрик Рыжий... Инспектор слышал о таком мореплавателе. Но он, кажется,
жил в десятом веке. Как же он попал в пятнадцатый век?
- Я давно мечтал пересечь океан, - сказал Эрик, не уточняя, однако,
насколько давно. - Я много плавал по северным морям, открыл кое-какие
земли, но это все не то. Моя мечта - открыть новую часть света.
Все это было знакомо инспектору по его многолетней работе. Подсесть к
чужому столику, завязать разговор, все, что надо, выспросить. Колумб не
понимал, с кем он имеет дело, и вот уже он положил руку Эрику на плечо:
- Обещаю. Если у меня получится - обещаю.
- Я поговорю с хозяином, - сказал Америго.
Этому человеку не повезло. Жизнь Америго сложилась весьма неудачно. Он
работал на хозяина - то на одного, то на другого хозяина, не имел ни дома,
ни семьи. Мелкий служащий, состарившийся среди бумаг и лишь на склоне лет
взлетевший к зениту славы. Но что стоит слава на склоне лет? Америго
Веспуччи опоздал к своему триумфу.
Может, никто не понимал Колумба, как он, ведь не зря же Колумб писал
сыну: "Я беседовал с Америго Веспуччи... это честный человек, он полон
решимости сделать для меня все, что в его силах".
Между тем инспектор продолжал ломать голову над тем, каким образом Эрик
Рыжий затесался в пятнадцатое столетие. А что, если он тот самый искомый
преступник, угнавший Машину Времени, чтобы опередить Колумба? В сорок
втором веке неоткрытых земель не осталось, вот он и отправился туда, где
они есть.
Эрик смотрел на карту, но было видно, что он ничего не может прочесть.
Видимо, прибыл он не из будущего. Он прибыл из тех безграмотных времен,
когда королю было легче покорить страну, чем поставить подпись под
требованием капитуляции. Выходец из десятого века... В пору беспамятства
человечества, когда всех массово забывали, ему удалось просочиться в
историю. И, как теперь стало очевидно, не вполне благовидным путем.
Инспектор настроил речевые центры на язык древних скандинавов:
- Эрик, вы мне нужны.
Услышав родную речь, Рыжий испуганно вздрогнул.
- Подойдите ко мне, Эрик. Вот так. Что вам нужно в пятнадцатом веке?
Почему вы покинули свой десятый век?
- Так получилось, - Эрик растерянно моргал рыжими ресницами. - Я всю
жизнь занимаюсь открытием новых земель.
- Это нам известно. Ваше дело Гренландия, Америку откроет Колумб.
Имейте в виду, попытка присвоить чужое открытие, выведав заранее его план,
является преступлением перед историей.
Эрик Рыжий покраснел, как умеют краснеть только рыжие, совершившие
преступный антиисторический акт.
- Стыдитесь, Эрик, легче всего приходить на готовое. Теперь я понимаю,
откуда все эти разговоры о финикийцах и других племенах, якобы открывших
Америку за тысячу лет до Колумба. Все они пришли на готовое, присвоив
открытие великого человека.
Эрик Рыжий хотел было признать свою вину и с тоской косился на двух
первооткрывателей, которые забыли о нем так, как было бы неплохо, чтобы о
нем забыла история.
- Как вы сюда попали?
Эрик Рыжий, казалось, только и ждал этого вопроса, ему не терпелось
рассказать о своих злоключениях.
Это случилось спустя два года после открытия Гренландии. Эрик стал
подумывать, что бы еще такое открыть. Он мечтал о новом материке, который
можно было бы назвать Великим Материком Эрика (сокращенно - Вемэрика), но
где искать этот материк, было неизвестно. Да и есть ли, кроме Скандинавии,
еще один материк?
Так он размышлял, и грустил, и сожалел о том, что Скандинавия уже
открыта, когда появился Гарик Черный. Он возник совершенно внезапно и
сказал:
- Тьфу, куда это меня занесло? Опять я не туда заехал!
Эрик был слишком погружен в свои заботы, чтобы заводить с незнакомцем
разговор, и тогда тот его окликнул:
- Эрик!
- Что, Гарик? - почему-то вдруг Эрику стало известно, что незнакомца
зовут Гарик, хотя тот себя не назвал.
- Так ты хочешь открыть Вемэрику? - спросил Гарик Черный. Каким-то
образом он об этом узнал. - А кругосветное путешествие тебе не подойдет?
Это ведь тоже неплохо?
Лишь только Гарик сказал о кругосветном путешествии, как Эрик сразу
понял, что Земля круглая и по ней можно путешествовать, как по глобусу (о
котором ему прежде тоже не было известно).
- Но ведь кругосветное путешествие первым совершит Магеллан?
- Тебя смущает Магеллан? Пусть он тебя не смущает.
До сих пор Эрика никогда не смущал Магеллан, но теперь он его стал
смущать своим кругосветным плаваньем. Но Гарик его успокоил: они съездят к
Магеллану, разведают его маршрут, чтобы пройти по нему в десятом столетии.
Они тут же оказались в пункте отправления Магеллана, но корабли
великого мореплавателя уже ушли. Верней, еще не пришли.
- Они вернутся через три года, - сказал Гарик Черный. - Выходит, мы
прибыли преждевременно. Что-то у меня измерение барахлит. - И Эрик
сообразил, что передвигались они при помощи этого, неизвестного ему
измерения. - Ну, ладно. Тогда мы в Индию поплывем, опередим Васко да Гаму.
- Его опередил уже Афанасий Никитин, - высказал Эрик неожиданные для
себя сведения.
- А мы и Афанасия опередим. Только маршрут возьмем Васкин: обогнем
Африку - это будет сенсация для десятого века.
И вот они стояли в Лиссабонском порту, в котором не было и признака
кораблей Васко да Гамы: ведь прибыли они в Лиссабон на тридцать лет раньше
- именно на столько лет опередил Афанасий Никитин португальского
путешественника. И не у кого было спросить про Васкин маршрут.
- Измерение барахлит, - Гарик и тут свалил на никуда не годное
измерение, хотя в данном случае был виноват сам. - Может, ты откроешь
Берингово море? Я сведу тебя с Берингом.
- Нет, - сказал Эрик Рыжий, - я не хочу в Берингово море. И не хочу в
море Лаптевых. Я хочу открыть Вемэрику, больше мне ничего не нужно.
- Америку так Америку, - сказал Гарик Черный, называя эту землю на
общепринятый лад. - Только поскорей, у меня мало времени.
Да, его измерение по-настоящему барахлило: они прибыли за целый год до
начала экспедиции Колумба. Гарик звал открывать Австралию, чтоб утереть
нос голландцам, но Эрик Рыжий категорически отказался: свою, мол, Вемэрику
он не променяет ни на какую Австралию.
- В таком случае оставайся, - сказал Гарик Черный. - А у меня дела
поважней, чем твоя Америка: я собираюсь открыть антипланету Ялмез,
обставить Хасана Амира.
("Ну и проходимец этот Гарик! Почище Эрика..." - подумал инспектор
Шмит.)
- Только бы измерение не подвело, - сказал Гарик, кивнув на прощание
Эрику. И в ту же секунду исчез.
В Испании времен Торквемады люди исчезали тысячами, поэтому
исчезновение Гарика никого не удивило. На него просто не обратили
внимания. И на Эрика никто не обратил внимания: мало ли оборванцев
слонялось по Севилье.
Он слонялся по Севилье, переходя из трактира в трактир, и чувствовал
себя неуютно в чужом времени. Вемэрика отодвигалась все дальше, и ее
заслоняла родная Скандинавия, а также незабвенный десятый век. И ему уже
начало казаться, что не существует Великого Материка Эрика, что есть
только Эрик - без всякого материка.
- Я хочу домой, - так закончил Эрик свой печальный рассказ, и в его
зеленых глазах загорелась тоска по родине. - В гостях хорошо, а дома
лучше, - сослался он на пословицу, позаимствованную в чужих временах.
Что с ним делать? Отправить его домой, пока он еще не все выведал у
Колумба? А то ведь он и карту стащит, и грамоте выучится, пройдет все
науки... А там доберется в свой век на попутной Машине или измерении, и -
прощай открытие Колумба. Рыжий его опередил!
Но из пятнадцатого века в десятый не попадешь без пересадки, так и
преступника упустишь. У нас служба розыска, а не благотворительное бюро.
Хотя, конечно, жаль этого Рыжего. За чужим погнался, а свое потерял.
Обычный случай в уголовной практике.
Ничего, решил инспектор, как-нибудь доберется. Раз ему приписывают
открытие Америки в десятом веке, значит, он все же добрался в свой век.
Добрался, конечно, добрался и открыл в десятом веке то, что было до него в
пятнадцатом веке открыто.
9. ЯН-1963
Идут дни 1963 года, и, если б Машина была исправна, нам бы, возможно,
удалось вернуться к нашим, - правда, ценой аварийной посадки. Но Юрек
считает, что такая авария не страшна, наибольшая авария для человека -
быть выброшенным из своего времени.
Я пытаюсь ему рассказать то, что мне известно о
пространственно-временных отношениях, но он не хочет слушать. Все равно,
он говорит, ему в этих теориях не разобраться, лучше он будет
рассматривать эту Машину как обычный дизель, тогда, может, ему удастся ее
починить.
Он никак не может понять, что спешить нам некуда, и, даже если он через
год починит Машину, мы не опоздаем в его время. И через двадцать лет не
опоздаем. Только вернемся туда пожилыми людьми, потому что никакая машина
не может вернуть человека в молодость.
- Юрек, ты пойми, пласты времени неподвижны, движется лишь то время,
которое соприкасается с нами.
- Не морочь голову. Вроде кроме нас ничего на свете не существует.
- Оно существует, но раз мы можем попасть в любую точку любого времени,
то это равноценно неподвижности времени. Относительной неподвижности, как
неподвижность пространства.
Конечно, абсолютной неподвижности времени быть не может, есть лишь его
видимая неподвижность по отношению к наблюдателю. Неподвижность прошлого и
будущего, в берегах которых течет река настоящего. Великий Панасюк
(1976-2058) в пору своих юношеских заблуждений пытался доказать, что
движутся эти самые берега, а сама река неподвижна. Он утверждал, что жизнь
есть неподвижное настоящее, затертое льдами прошлого и будущего. Это была
ошибочная теория, и впоследствии Панасюк от нее отказался.
Пока Юрек копается в Машине, я хожу по лесу, собираю ягоды, иногда
подхожу к шоссе, чтобы издали посмотреть на жизнь незнакомого мне времени.
Когда кто-нибудь подходит близко к зарослям, в которых укрыта наша Машина,
я даю знать Юреку, и он на время прекращает ремонт, а я заговариваю с
прохожим и спешу отвести его подальше от этих мест.
А когда наступает темнота, Юрек прекращает ремонтные работы и начинает
меня ругать.
- Гуманист, - говорит он, вкладывая нехороший смысл в это хорошее
слово, - брат милосердия! Разве кто-нибудь вызывал твою неотложку? Да я бы
еще с такой раной знаешь как воевал?
Закон временного притяжения, открытый великим Панасюком, формулируется
так: всякое тело, существующее во времени, притягивается к этому времени с
силой, прямо пропорциональной скорости течения данного времени и обратно
пропорциональной квадрату взаимодействия его с другими временами.
Вследствие этого течение времени в различные эпохи неоднородно и зависит
не только от объективных причин, но и от позиции наблюдателя. Естественно
поэтому, что, рассматривая то или иное событие, позицию лучше не менять,
чтобы не исказить общей картины. По формуле Марантиди: ИК = шK^и (истинная
картина равна соответствующему корню из картины в степени искажения).
- Когда кончится война, - говорит Юрек (мысленно он все еще там, в том
времени), - я буду водить автобусы по этой дороге...
- И в 1963 году сможешь прийти сюда и посмотреть, как мы здесь возимся
с этой Машиной.
- Чепуха какая-то! Не могу же я раздвоиться!.. Хотя - черт его знает...
Если я смогу дважды прожить одну и ту же минуту...
Ему трудно это представить. Так же трудно было когда-то представить,
что Земля движется вокруг Солнца, хотя ясно видно, что Солнце движется
вокруг Земли.
- А почему я до сих пор не пришел? Янек... как ты думаешь, почему я до
сих пор не пришел? Неужели нам никогда не вырваться из этого проклятого
времени?
- Либо из этого, либо из другого.
- Это значит... что я погиб на войне?
Я ничего ему не ответил.
- Ну и ладно! Лучше уж там погибнуть, чем здесь торчать... - Он
помолчал. - А может, я просто не нашел этого места? За столько времени
можно забыть.
- Может, и так. Может, ты еще придешь.
- Надо бы оставить какую-то метку. Чтобы потом, в 63-м, я по ней нас
нашел. Все-таки больше двадцати лет...
- Какие двадцать лет? Ведь мы поставим метку в 63-м.
- Ничего не понимаю. Ну и напутал ты с этим временем! Значит, даже если
мы поставим метку, я могу нас не найти? Ведь я мог прийти до того, как
метка была поставлена?
- Ты бы не стал раньше приходить. Ты бы запомнил, что метка была
поставлена позже.
- Тоже верно. Я бы этого не забыл.
- И ты бы помнил, как мы тебя ждем. Ты бы непременно пришел.
- Я еще приду, Янек!
Утром, когда Юрек опять начал возиться с Машиной, я спустился к шоссе и
вырезал на дереве надпись: "Юрек, мы тебя ждем!" Потом я ее ему показал, и
он долго на нее смотрел, чтобы получше запомнить.
- Теперь я найду, - сказал он.
Я не говорю ему о гибели отряда, о том, что, если он вернется, ему этой
войны не пережить. Правда, в архивных документах имя Юрека не было
названо, не исключено, что там погиб кто-то другой. Если мы не вернемся,
то, конечно, там погиб кто-то другой. Знал бы это Юрек, он бы пешком пошел
в 41-й год, хотя пешком ходить по времени даже в наш век еще не научились.
Я бы тоже не хотел, чтоб за меня погибал кто-то другой, но и самому
тоже погибать не хочется. Впрочем, откуда знать, что человек погибает за
тебя? Может, он погибает за себя? Древнее слово "судьба" рассеивало эти
сомнения.
Пожилой человек на шоссе остановился и долго смотрел на вырезанную на
дереве надпись. Я подумал, что это, может быть, Юрек. Прошло столько лет,
он, конечно, успел состариться. Я подошел ближе.
- Это вас ждут?
Старик пожал плечами.
- У меня нет таких друзей. Мои друзья не портят деревьев.
Если б старик знал. Если б он видел нас во время боя. Он бы не стыдился
таких друзей. Он бы гордился такими друзьями.
10. ВЕТЕР ВРЕМЕНИ
Нет, человек не идет по времени - изо дня в день, из месяца в месяц, -
он стоит во времени, под ветром времени, которое проносится мимо, срывая с
него, круша и ломая все, чем он пытается себя защитить. И гнет ветер
времени человека к земле, и заставляет прятать лицо и подставлять ветру
спину, - вот почему мы не видим нашего будущего: мы отворачиваем от
сокрушительного ветра лицо и смотрим в безветренное прошлое.
Ветровые стекла Машины Времени защищают человека от ветра, но не от
времени. Как бы далеко ты ни сбежал от своего времени, время - свое ли,
чужое - возьмет то, что ему положено. Конечно, для того, кто располагает
Машиной, ассортимент времен богаче, разнообразней, - но что такое
ассортимент, когда покупательная способность у всех одинаковая? Что
касается инспектора Шмита, он предпочитает одну большую жизнь в одном
времени, в кругу одних и тех же друзей тысяче маленьких жизней,
нахватанных по минутке в разных временах.
Машина движется медленно: при обычной скорости четыреста пятьдесят лет
в час сейчас она выжимает не больше пятидесяти... Опять, видно, засорился
воздухопровод. Такие времена - чего в них только не накопилось!
1519 год... Начинают бой звездные часы Магеллана, а завершают бой часы
Леонардо... Звездные часы ни на минуту не прекращают бой. И в тот же год,
когда Магеллан отправился в плаванье, а Леонардо закончил свой жизненный
путь, Рафаэль дал миру "Сикстинскую мадонну"...
Только бы не потерпеть аварию в этом столетии, которое уже стало
Возрождением, но еще не перестало быть средневековьем. Иногда Возрождение
надолго сохраняет отпечаток средневековья и средневековье кончается вместе
с Возрождением.
1535 год... На эшафот взошел британский канцлер Томас Мор, автор
"Утопии". Веками человечество расплачивалось за свои утопии, но оно не
хотело с ними расставаться...
Ветер времени свистит за окном. Он дует из будущего в прошлое. И все
живое, что движется в будущее, он уносит в прошлое, этот встречный
ветер...
Инспектор включает фодемент (ручное управление, от французского: "за
неимением лучшего"), поскольку автоматика не дает возможности любоваться
пролетающими временами. И сбавляет скорость, мягко нажав на рычаг
пеклобата (переключатель скоростей, от украинского "не лiзь поперед батька
в пекло").
1650 год... Перестал мыслить Рене Декарт, сказавший памятную всем
фразу: "Я мыслю, значит, я существую". Франция, его родина, не одобряла
подобного рода существования, и он вынужден был скитаться по чужим
странам, ища приют для своих непослушных мыслей и нигде его не находя.
Вечное изгнание, вечные нужда и бесприютность... Как ты мыслишь, так ты и
существуешь, Декарт!
1701 год... Война за испанское наследство.
1741 год... Война за австрийское наследство.
Наследников всегда больше, чем наследства, поэтому постоянно возникают
недоразумения. Все, конечно, зависит от того, какое наследство. Есть
наследства, которые не убывают, сколько их ни наследуй, и никто не ведет
из-за них войн: за книги Сервантеса - испанское наследство, за музыку
Моцарта - австрийское наследство... Очень важно выбрать что наследовать,
чтобы не воевать всю жизнь из-за пустяков...
1849 год... Крохотное государство Сан-Марино проявило первые признаки
своего будущего величия: дало приют итальянскому революционеру Джузеппе
Гарибальди. Впоследствии великое, крупнейшее в Европе государство
Сан-Марино занимало тогда площадь всего лишь восемь на семь с половиной
километров, да и эти несчастные полкилометра находились под постоянной
угрозой соседнего города Римини, который рассчитывал таким путем расширить
свою территорию. Особое положение государства Сан-Марино заключалось в
том, что оно было со всех сторон окружено Италией, оно было как бы сердцем
Италии, но сердцем свободным и независимым и готовым бороться за свою
независимость и свободу.
В то время великое государство Сан-Марино было крохотным государством,
потому что великими тогда считались государства: а) богатые, б) сильные,
в) внушительных размеров. Впоследствии эти критерии были пересмотрены и к
государству стали предъявлять те же требования, какие предъявляются к
каждому живущему в нем человеку. А так как в новые времена никто не считал
великим человека: а) богатого, б) сильного и в) внушительных размеров, -
точнее, считали, но с некоторыми поправками: а) богатого мыслью, б)
сильного духом, в) имеющего заслуги перед всем человечеством, - то новые
критерии в оценке государств существенно изменили прежние представления.
Памятник Гарибальди в центре Сан-Марино напоминает о том, что первый шаг к
величию этого государства был сделан тогда, когда оно, крохотное,
окруженное Италией, взяло под свою защиту преследуемого человека.
1889 год... В один год и даже, помнится, в один месяц родились два
человека, которые ни на день не прекращали между собой борьбу, которые
вели ее задолго до своего рождения и продолжали вести после смерти.
"Сверхчеловек" и "маленький человек" - в глазах тех, для кого единственный
критерий - сила. А в глазах, видящих в человеке другие достоинства, -
ничтожество и великий человек. Гитлер и Чаплин.
Ветер времени... Не каждый может перед ним устоять. Не каждый способен
стать к нему не спиной, а лицом, чтобы хоть краем глаза увидеть будущее...
НЕСБЫТОЧНЫЕ ПРОШЛЫЕ ВРЕМЕНА (Историческая справка)
В тридцать шестом веке, когда Машина Времени прочно вошла в быт, стали
раздаваться голоса о необходимости ее запрещения. Требовали принятия
закона о неприкосновенности времени, поскольку стирание грани между
прошлым и будущим пагубно для настоящего, которое, собственно, и является
этой гранью. Сторонники Машины утверждали, что грань эта никогда не была
четкой, поскольку в каждом времени мы обнаруживаем следы других времен.
Если бы в прошлом и настоящем не было никаких следов будущего, то никакого
прогресса не было бы. Ведь самые передовые идеи рождаются будущим, а как
они могут попасть в настоящее? Без Машины Времени тут не обойтись.
Некоторые предлагали поставить Машину Времени на службу Пространству.
Гениальный астрофилософ и конструктор Времени Садреддин Алиев (3721-....)
нашел оригинальный способ соединения Машины Времени с фотонной ракетой,
что давало возможность в минимально сжатые сроки перемещаться на
бесконечно большие расстояния.
На первый случай Садреддин решил не летать особенно далеко, а
ограничиться центром нашей Галактики. Расстояние - 25 тысяч световых лет,
следовательно, чтобы не тратить на путь туда и обратно 50 тысяч лет, нужно
на столько же лет углубиться в прошлое. В прошлом, сказал Садреддин перед
отлетом, у нас неисчерпаемые залежи времени, за счет которых можно сберечь
ресурсы будущего.
Он улетел, пообещав вернуться через минуту. Но не вернулся. Ни через
минуту, ни через десять минут. Прошел целый час, а его все не было. И
тогда радиопрожекторы сообщили печальную весть: астрофилософ и конструктор
Времени исчез из Пространства.
Противники Машины немедленно взяли этот печальный факт на вооружение:
раз в Пространстве Садреддина нет, значит, он находится где-то во Времени.
Всей историей доказано, говорили они, насколько Время гибельно для
человека. От Пространства еще никто не умирал, все умирали только от
Времени. Так имеем ли мы право, вопрошали они, увозить человека из
Пространства, которое дает ему жизнь, во Время, которое ничего не может
дать, кроме смерти?
Сторонники Машины верили, что великий Садреддин не умер, нет! Мы,
говорили они, еще услышим о нем - в прошлом!
И - услышали. Древние мифы донесли до нас имя Фаэтона, взмывшего в небо
на солнечной колеснице. Не сразу додумалось человечество, что Фаэтон - это
и есть тот самый Фотон, который умчал Садреддина к центру Галактики.
Просто звук "о" может слышаться как "аэ", особенно если между говорящим и
слушающим несколько тысячелетий...
Садреддин-Фаэтон взмыл на своей солнечной колеснице - и сгорел, как об
этом рассказано в мифе, то ли приземлился в древнем времени, а взлететь не
смог из-за какой-то поломки. А возможно, он все еще летит к центру
Галактики - ведь лететь туда двадцать пять тысяч лет, и если у него что-то
случилось с механизмом Времени... Тогда лететь ему еще и лететь, и
неизвестно, когда он вернется на землю...
Построенные по его проекту летательные аппараты давно бороздят
пространства и времена, но ни один из них не встретил в пути своего
создателя, замечательного астрофилософа и конструктора Времени
легендарного Фаэтона. Правда, Галактика наша велика, и не так просто
встретиться на ее путях... И так легко разминуться во Времени и
Пространстве...
11. ЯН-1963-1941
Невероятная вещь: Юрек починил Машину Времени. Он, простой водитель
автобуса из двадцатого века, разобрался в сложнейшем механизме из далеких
будущих тысячелетий.
- Все не так уж сложно, - сказал он, демонстрируя мне готовность Машины
к действию. - Могли б такую Машину и раньше изобрести. Только зачем? Чтобы
дать возможность всякому... - тут он употребил неизвестное мне
существительное, - сбегать от своего времени в более уютные времена?
Не думаю, что у Машины Времени такое уж простое устройство. Юрек
починил ее потому, что у него не было другого выхода: он должен был
вернуться в свое время.
- А тот не пришел, - вздохнул он. - Что ж, так тому и быть. Видно, он
не дожил до мирного времени.
Он говорил о себе в третьем лице, чтобы отделить себя от того, не
существующего, который лишил его надежды выйти живым из войны.
- Может, подождем еще? - предложил я. Ждать было нечего, но нелегко
отправляться на верную смерть. А он теперь знал, что идет на верную
смерть.
- Нам ждать легко. А каково им там, в сорок первом?
Он так и не понял, что время для нас остановилось, что мы сможем
вернуться в любой день 41-го... Если, конечно, не погибнем при посадке: из
63-го в 41-й так просто не попадешь.
Юрек нажал на рычаг. Машина качнулась, задрожала и замерла.
- Что, не идет?
- Не идет. Потому что - приехали.
На календарифмометре значился год 1941-й.
- Как тебе удалось? Ведь Машина на это не рассчитана.
- Обычный технический недосмотр. Я кое-что поправил.
Он кое-что поправил! Революция в науке пятого тысячелетия - и это
называется: кое-что поправил.
- Юрек, тебя бы в наш век!
- Еще в один век? Еле до своего добрался... - Он положил руку мне на
плечо. - Ладно, Янек, прощай. Передай привет своему времени.
- Я пока здесь останусь. Зря я, что ли, учился воевать?
Юрек был не прочь вместе со мной повоевать, но он не знал, как быть с
Машиной. Он боялся, что Машиной может воспользоваться враг. Какой-нибудь
фашист может проникнуть на ней в будущее. В науке высказываются серьезные
предположения, что такие случаи имели место. Больше того, академик Гловач
утверждает, что фашизм в двадцатый век прибыл из сред
