Михаил Липскеров. Элохим, о Элохим...
страница №2
... смотрели на Мовшовича,а тот, в свою очередь, возблагодарил Господа за ниспосланное чудо.
- Это - не очень чудо, - грустно заметил Бог, - в теории вероятностей
такой процесс носит название случайных флуктуаций. В одном из миллиардов
случаев теплая вода в холодной комнате не остынет, а закипит. Есть только
одна маленькая деталь. Чтобы этот вариант провернулся, необходимо мое
участие...
6 И вновь возблагодарил Мовшович Господа за бесконечную мудрость и
доброту Его. И как бы между прочим, приобрел еще троих учеников. Которые
никак не хотели вставать с колен. И изъявляли желание в таком состоянии
следовать за Мовшовичем, куда угодно. Хоть к такой-то матери. Но вот куда
двигаться, этого-то Мовшович и не знал. Он привычно поднял голову к небу, но
Господь никак не откликнулся. Оставив Мовшовича самого разбираться в себе, в
учениках и в путях следования.
И тут Мовшович вспомнил свои же слова о пути, начало которого указал
Господь, но идти по нему нужно самому. Но, также внезапно понял Мовшович,
что на этом пути можно в какой-то момент повернуть назад. И в случае ошибки
продолжить все по-другому. Ибо начало начато Богом, а варианты продолжения
следуют. Следуют вместе с нами и зависят исключительно от нас. Исключительно
от дарованной нам свободы воли. И просим всех читающих эти строки, никогда
не забывать этого. И ныне, и присно, и во веки веков. Каждый человек -
творец своей судьбы, которая, в свою очередь, является творцом человека. В
рамках, указанных Господом. И человек, созданный по образу и подобию Творца
в отдаленном приближении к Образцу также наделен даром творения. Вот такие
вот предположения позволяем мы себе. И как истинные христиане (по крайней
мере, официально) не видим в этом никакого богохульства. А если мы в чем-то
не правы (мы имеем ввиду не суть действий, а наши выводы и умозаключения) то
Господь в бесконечной милости своей нас поправит. И простит. Потому что,
все, что можно и нужно, он создал. Остальное - за нами. А у него осталась
только одна функция - прощать. Или не прощать. Но эта последняя идея, как
нам кажется, противоречит милосердию Божьему.
Меж тем, весть о мовшовических чудесах чудом распространилась по
близлежащим окрестностям. И к Мовшовичу стали стекаться кодлы жаждущих
совета. И Мовшович исправно кому-то что-то советовал, и все расходились
удовлетворенные.
7 Однажды, когда Мовшович вместе с пятью (уже!) учениками сидел в тени
бесплодной смоковницы и рассказывал им историю Иисуса Христа, когда-то
прочитанную им в изложении Ренана, к нему подошел Владелец этой самой
смоковницы. С топором. У него было намерение эту смоковницу срубить. На
дрова. Чтобы их продать. Но так как он прожил с этой смоковницей много лет,
то у него возникали сомнения. Рубить или не рубить. Вот такой вот Гамлет .
Мовшович подумал и произнес речь:
- Не суди дерево по плодам его. Особенно, если этих плодов нет. У
здоровых родителей может родиться больной ребенок. Или же не родиться. Но
никому в голову не придет идиотская мысль убивать родителей. Смесмь
сенбернара и карликелова терьера дадут чудовищное потомство. Или не дадут.
Но было бы глупо усыплять сенбернара и карликового терьера. Надо было просто
удержать их от случки. Я уж не говорю о Бербанке и Мичурине. Те вообще
скрещивали черт знает что с черт знает чем и получали вообще черт знает
чего. И единственный разумный вывод уничтожить не черт знает что с черт
знает чем, а самих Бербанка и Мичурина.
К тому же в рубке бесплодной смоковницы на дрова нет и практического
смысла. Деньги от продажи дров быстро исчезнут, а тень от бесплодной
смоковницы исчезнет навсегда. И негде будет утомленному спутнику отдохнуть и
укрыться от жары. Так что мой тебе совет: вместо того чтобы рубить
смоковницу, торгуй тенью от нее. И ты, и твои наследники будут получать
верный доход в течение многих лет. Особенно здесь. Где круглый год много
жары и мало смоковниц.
Утомленный Мовшович на время замолчал, а потом решил зарегистрировать
свои мысли у Господа.
- Истинно я говорю, Мовшович?
Господь ненадолго задумался:
- Мне такая логика не приходила в голову... Наверное, Святой Дух по
пути от меня к тебе где-то почерпнул ее и в дул в твою голову. Короче,
итожим: "Нет в созданном мною мире ничего бесполезного. Нужно только найти
этому оправдание".
И Господь замолчал. Очевидно Он переваривал сказанное Мовшовичем и свой
собственный изящный афоризм. Который Мовшович и донес до учеников и Хозяина
бесплодной смоковницы. А когда эта идея проникла в последнего, он сломал
топор, передал дом сыну и присоединился к ученикам Мовшовича. Таким образом
их стало шесть.
(По слухам через годы на этом месте вырос пятизвездочный отель,
несколько вычурно названный "В тени бесплодной смоковницы").
А пока Мовшович с шестью обретенными учениками улеглись спать в доме
Хозяина бесплодной смоковницы, предтечи пятизвездного теля. Во сне Мовшовичу
явился Господь и приказал утром двигаться к францисканскому монастырю, где
он получит еще четырех учеников. А там, до положенных по канону двенадцати
рукой подать.
8 И вот поутру, проснувшись, все кодло двинулось к францисканскому
монастырю. Приближаясь к нему, они увидели толпу, состоящую из людей разных
времен и национальностей. Перед воротами в монастырь был выстроен помост. На
помосте стоял стол, покрытый зеленым сукном, за которым сидели Раввин,
Францисканец и Мулла. Перед ними на табуретке с гордо поднятой головой,
закинув одна на другую скованные ноги, сидел человек в набедренной повязке.
Когда он менял ногу, кандалы мелодично и печально позванивали. В глазах его
были покой и обреченность. Точнее говоря, это был покой обреченности. Но,
судя по тем же глазам, это его нисколько не удручало. Наоборот, как
показалось Мовшовичу, покой обреченности он принимал за обреченность на
покой. И вот почему. Троица священнослужителей Господа судила его за тройную
измену. Будучи иудеем, он принял христианство, потом ислам, а затем снова
вернулся в иудаизм. Таким образом каждый священнослужитель судил его за
измену своей религии. А поскольку статья УК был одна, процесс тоже
объединили в один. И вот этот измучившийся в поисках пути к Господу человек,
сидел перед своими судьями и покойно ждал смерти, как избавления от мучений
поиска. Уже три палача, один в кипе, второй - в скуфейке, третий - в чалме
деловито раскладывали дрова перед столбом. Ибо вина, точнее, вины
преступника были столь очевидны, что иного пути исправления, кроме
ауто-да-фе, никто не видел. Как будто единственный и кратчайший путь к
Господу лежит через трубу примитивного крематория.
И когда возбужденная толпа уже готова была восторженными воплями
приветствовать справедливый, по ее мнению, приговор, вперед выступил
Мовшович. В глазах его горел спокойный гнев, простертая вперед правая рука
была тверда. Из пальцев вылетало невидимое пламя, опаляя жаром лица судей,
но не сжигая. От звенящего голоса резонировали стены монастыря. Местами от
них отлетали осколки камней и падали в толпу. Пугая, но не раня. Ветер
сорвал с голов судей и палачей их религиозные головные уборы, и они (судьи)
вмиг утратили свою значительность. Более того, слетевшая с них атрибутика,
придала их лицам такую обыденность, такую среднеиудейскую,
среднехристианскую и среднемусульманскую обыденность, что Мовшовичу на миг
даже стало скучно. Но тут он подумал, что нет ничего страшнее суда
обыденности над попыткой прорыва, и начал:
- По какому праву судите его? Вы! Кто сказал, что право у вас? Вы -
слуги Господа. Он - Его творение. Не слугам Божьим судить Божье творение. А
только самому Богу. Ибо сказано в эпиграфе романа Льва Толстого
"Воскресение": "Мне отмщение. Аз воздам". И нет сомнения, что эти слова
действительно навеяны Толстому Господом. Кто из вас отвергнет сказанное?
Господом! Для вас! Всех! И для каждого! Из вас! Кто сказал, что путь к
Господу один. Господь в бесконечной мудрости своей проложил к себе
бесконечное множество путей! Чтобы каждый! Каким бы путем он ни пошел!
Пришел к Господу! И от свободной воли человека это произойдет! Рано или
поздно! От свободной воли человека зависит выбор пути! И кто сказал, что
человек должен идти только по одному пути? Кто из вас определил, что
кратчайший путь один. Кто из вас решил, что человек не может менять пути?
Если все ведут к Господу! Не ваше дело судить! Ваше дело - прощать! Ибо
сущность каждой Церкви прощение! А не наказание! Поэтому во имя Господа,
отпустите этого человека!.. И Мовшович умолк.
А в подтверждение этих слов снова затряслись стены монастыря. Снова в
толпу полетели камни, никого не раня. Ветер сорвал с судей рясу, лапсердак и
халат. В прах разлетелся помост. Без огня сгорели дрова. Столб,
приготовленный для подсудимого, дал побеги, кандалы превратились в ржавчину.
А с неба прогремел голос:
- Истинно говорит! Истинно!
И упала на колени толпа. И упал на колени Трижды изменивший. И упали на
колени судьи его. И все четверо сказали Мовшовичу:
- Веди нас, Равви. Вручаем себя в руки твои. Ибо руки твои это - руки
Господа. Как он только что нам сказал. Воля твоя - воля Господа!
Так Мовшович обрел еще четверых учеников, доведя число их до десяти. А
мы их будем называть Трижды изменивший, Раввин, Францисканец и Мулла.
Меж тем, толпа стала расходиться. Частью довольная, частью - нет. При
том, не то, чтобы одна часть была довольна, а другая недовольна. Нет. Толпа,
как единый организм была наполовину довольна, наполовину недовольна вся.
Целиком. Недовольна, что Трижды изменившего не сожгли. И довольна, что
кой-какое зрелище ей все-таки показали. Древние израильтяне и арабы понесли
эти события в свои домы, а некоторые иностранные туристы сняли сцены суда и
несостоявшейся казни на фото и на видео. Правда, когда в своих странах они
проявили пленки и прокрутили кассеты, то на фотографиях увидели различные
танцевальные па Айседоры Дункан. А на видеокассетах - любительский
порнофильм, снятый в шестой квартире четырнадцатого дома по Пятой
Магистральной улице города Перми. Очевидно, Господь не хотел документальной
фиксации своих действий и вставил на фото и видео первые пришедшие Ему в
голову события. А почему Ему в голову пришли Айседора Дункан и пермское
порно, мы сказать не можем. Потому что неисповедимы мысли Господни.
9 А потом Мовшовичу представился случай приобрести еще одного ученика.
Но из этой затеи ничего не вышло.
После никак закончившегося ауто-да-фе к нему пришли монахи из
бенедиктинского монастыря и предложили воскресить три дня назад
скончавшегося отшельника Иоанна Дубовника. Этот Иоанн двадцать семь лет
просидел на вершине дуба и питался тем, что гадили птицы. И все эти двадцать
семь лет он только и делал, что молил Господа о собственном спасении. А тех,
кто приходил к великому старцу за советом, остальные бенедиктинцы гнали
прочь. Чтобы не отвлекали от спасения. Три раза в засушливые годы, когда
корма в стране было мало, и птицам нечем было гадить, Дубовник от голода
сваливался с дуба. Но монахи, чрезвычайно гордившиеся таким выдающимся
святым, снова взволакивали его на вершину, привязывали и держали в таком
состоянии до тех пор, пока какая-нибудь сердобольная птица не срала ему
прямо в рот. Иоанн насыщался, его отвязывали, и он снова начинал молить
Господа о своем спасении.
И вот, наконец, три дня назад он в последний раз свалился с дуба. Но не
разбился. Потому что умер еще раньше. От старости, а не от голода. Такой
вывод монахи сделали, обнаружив, что отшельник был с головы до ног птицами
обосран. А может быть, и от голода. Может быть, отшельник решил добиться еще
большей святости и вообще отказался от пищи. Даже птичьего помета.
Его, согласно правилам, похоронили на третий день, то есть вчера. Но
весь монастырь настолько просмердел отшельником и птичьим пометом, что
избавиться от запаха не было никакой возможности. Хотя монахи и открыли
настежь все окна и двери, а ветры в эти сутки дули необычайные.
Возможно, монахи имели тайную надежду, что Мовшович, воскресив и забрав
с собой обостранного, заберет с собой и вонь. Но Мовшович от воскресения
отказался. Во-первых, ему совсем не улыбалось таскать за собой человека,
которого нужно постоянно обеспечивать птичьим говном. Во-вторых, какой смысл
у ученике, только и думающем о своем спасении, в молитве, а не в деле. А
в-третьих, а скорее во-первых, Мовшович не получил на счет Иоанна Дубовника
никаких указаний от Бога. Направно от втихаря посматривал на небо, напрасно
он вслушивался в него, напрасно ожидал какого-либо толчка в голову или
сердце. Ни хрена! Бог не давал о себе знать. И естественно, не давал знать о
воскрешении Иоанна Дубовника. Но ничего этого Мовшович монахам не сказал. А
сказал следующее:
- Братие, отцы вы мои святые, волки вы мои любимые, какой смысл
воскрешать этого замечательного усопшего. Как вы сами видели, в последние
дни он вообще прекратил питаться. А почему? - спрашиваю я вас...
- Действительно, почему? - в свою очередь спросили монахи у Мовшовича.
Ученики, зажав носы, тоже вопросительно глянули на Мовшовича.
- А вот почему? - судорожно глотая свежие порывы налетающего ветерка, -
объяснил Мовшович, - он скорее хотел придти к Господу. И, возможно, сейчас
он уже рассказывает Ему, как он двадцать семь лет спасался и, наконец,
спасся. И они вдвоем с Господом радуются его спасению. И наслаждаются этой
восхитительной вонью. Так что, я думаю, воскрешение Иоанна Дубовника было бы
противно его воле и Его воле.
И Мовшович поднял палец вверх. После этого вонь в монастыре стала
совсем невыносимой. Возможно, Господь, забрав к себе Иоанна Дубовника, вонь
оставил на земле.
Мовшович с учениками быстро слиняли. Вскорости монахи покинули
монастырь и разбрелись по другим. Стены обветшали, а потом рухнули. А потом
оказались погребенными под другими культурными слоями. Сначала кое-кто из
самых старых арабских старожилов еще что то помнил о монахе на ветке дуба.
Но потом вместе с дубом вымерли и они. И память о великом отшельнике в
течение двадцати семи лет обсераемом птицами и о монастыре, взрастившем его,
исчезла совсем. Настолько совсем, что его даже забыли канонизировать. Лишь
легкий запах вони сохранился до сих пор, и туристов сюда не водят.
Такова история несостоявшегося одиннадцатого ученика.
10 И лежал Мовшович со своими десятью учениками и размышлял о двух
недостающих до канона. Где взять их, кто добровольно пойдет за ним, чтобы
учиться очередному слову Божьему, чтобы познать откровение Святого Духа.
Которое, как полагал Мовшович, Господь несет через него другим людям.
Но ученики не приходили. Мимо опять туда и сюда шлялся народ израилев,
в броуновском движении крутились туристы, стремясь в самое короткое время
получить все и не получая ничего. Вечно голодные бедуины пытались впарить им
свои вечно фальшивые драгоценности. И никому не было нужно слово Божье. То
есть нужно-то оно всем, но не все об этом подозревают. Во всяком случае
среди струящегося мимо Мовшовича люда таковых не нашлось.
На Израиль падала ночь. Ученики постепенно засыпали. А Мовшович встал
и, оставив спящих учеников, пошел в темноту ночи. В которой он увидел слабо
святящийся огонек. По мере того, как он шел, огонек становился все ярче, и
Мовшович увидел двоих среднего возраста человек в ермолках. У одного из-под
ермолки выбивались черные пейсы, у второго свисала рыжая косичка. Около
каждого лежала кипа донельзя засаленных книг. Судя по тому, что слова в
книгах невозможно было разобрать, читали их множество раз. Или не мыли руки.
Между ними стояла огромная, в два охвата свеча, наполовину уплывшая. (Что
"наполовину" Мовшович определил из предполагаемых пропорций между длиной и
толщиной целой свечи). Книжники клевали длинными крючковатыми косами, потом
вздрагивали, открывали глаза, с усилием вскидывали крючковатые носы и по
очереди выкрикивали:
- Есть двухколесные велосипеды и трехколесные! - выкрикивал Рыжий.
- Кобыла Машка родила трехголового теленка! - с усталым азартом
парировал Черный.
- Солнце всходит и заходит! - собирался с силами Рыжий.
- В тюрьме моей темно! - наотмашь бил Черный.
- Рыба мечет икру, человек мечет стога! Значит, человек это - рыба!
- Титан добывают из медно-никелевой руды, следовательно, греческие
боги, мордовали и победили медно-никелевую руду! - маханул Черный, с
удовольствием откинулся и задремал.
Рыжий в отчаянии закрыл руками глаза в поисках контрверсии, а потом
безнадежно опустил их. Но глаза остались закрытыми. И даже послышалось тихое
похрапывание.
Заинтригованный Мовшович разбудил и подозвал к себе учеников и стал
ждать, когда Рыжий и Черный Книжники проснутся.
Текла душноватая ночь, неподвижно стояло пламя свечи, похрапывали
книжники. Тихо, ожидая их пробуждения, сидели Мовшович с десятью учениками.
Что-то подсказывало Мовшовичу, что скоро он получит двух недостающих
учеников.
И вот уже луна побледнела от всеночной усталости, вот уже показался на
востоке край отдохнувшего солнца, а Книжники по-прежнему спали, уткнув в
светлеющее небо свои крючковатые носы, и неподвижно сидели вокруг Мовшович с
учениками.
Но вот вздрогнул Рыжий книжник, затрепетал носом, протер загноившиеся
во сне глаза и толкнул Черного. Тот встрепенулся и вскрикнул:
- Волга, впадающая в дважды два - четыре, пересекается в бесконечности.
Рыжий напружинился, чтобы ответить чем-то столь же гениальным, но был
остановлен мягкой рукой Мовшовича, жестко заткнувшей ему рот.
- Охолоните, мужики, - сказал Мовшович, - об чем спор?
Рыжий и Черный Книжники окинули Мовшовича полуосмысленными взглядами,
пошевелили крючковатыми носами, причем у Рыжего кончик носа залетел в рот,
попал в горло, отчего Рыжий чуть не задохнулся. Поэтому отвечал Черный:
- Видишь ли, странник, как ты должен знать, в споре рождается истина, -
снисходительно начал он...
- Слышал, но не знаю, - перебил его Мовшович.
- Это - истина, - выплюнув нос, поддержал Черного его Рыжий собрат, -
что в споре рождается истина. Вот мы и спорим. Чтобы родить истину.
- И хоть какая-нибудь истина родилась? - заинтересовался Мовшович.
- Пока никакой, - столь же снисходительно ответил Черный, - мы спорим
всего семьсот двадцать шесть дней, четырнадцать часов и, - тут он посмотрел
на Солнце, - восемнадцать минут...
И тут Мовшовича понесло.
- Вот сидите вы оба-два и, размахивая носами, спорите. И пытаетесь
родить истину. Предположим, она, наконец, родилась. Истина. Ваша истина.
Ваши носы успокоились. Вы ложитесь на брюхе и начинаете наслаждаться
рождением истины. Или истиной рождения. Лелеять ее и холить. Но тут приходит
третий мудак и смеется над вашей истиной. И вы начинаете новый спор. И,
скажем, через восемьсот семь лет, двести двенадцать дней, пять часов и
двадцать четыре минуты ласкаете вашу тройную истину. А потом - четвертую...
Но вот весь мир после долгих споров рождает одну общую истину...
И спросил Книжников:
- Я логически мыслю?
Оба-два кивнули носами.
- Хорошо, - в свою очередь кивнул головой Мовшович, - я рад, что вы со
мной согласились. Теперь мы можем пойти дальше. Значит, мир договорился и
родил общую истину. И в этот самый момент всеобщего успокоения и благодушия
где-то рождается какой-то мудаковатый младенец, дополняет мир и вносит
поправки в такую, с трудом добытую, истину. И эта хуйня продолжается до
бесконечности.
Так что не спорьте ради рождения истины. Она существует и без вашего
спора. И существовала до него. И будет существовать после. И не спор родит
истину. А истина разрешит спор. Между прочим, Богом называется. И обжираясь
якобы добытой вами истиной, оглядывайтесь на Него. Не чужое ли жрете.
Дождитесь своего. Когда коснется вас Дух Святой, откроется вам часть истины.
И в бесконечности времен вы все больше будете приближаться к ее полноте.
Которая и есть Бог. И тогда все званые станут избранные. Безо всякого
спора...
И свеча, которой по всем законам горония полагалось еще не менее двух
лет освещать носы и горящие глаза книжников, начала стремительно гореть, и
через несколько секунд бледное пламя, предсмертно вспыхнув, утонуло в
расплавленном воске.
И упали Книжники на колени перед Мовшовичем, и утих горячечный блеск их
глаз, и успокоились их крючковатые носы.
- Истинно говоришь, Равви! - крикнули оба-два в унисон и утерли
набежавшую слезу крючковатыми носами.
Так закончил Мовшович подбор учеников. И стало их двенадцать. Как
двенадцать месяцев в году. Как двенадцать знаков Зодиака. Как двенадцать
апостолов у Иисуса Христа...
11 И прошел день, и прошел вечер, и пришла ночь на землю Израилеву.
Жара сменилась прохладой. Масличные и апельсиновые деревья, и смоковницы
опустили обессиленные ветви. Смутные звезды моргали на потемневшем лице
неба, похрапывали ученики. И только Мовшович, выйдя за пределы города, сидел
на придорожном камне, и рука его сама собой прутиком рисовала на темном
песке какие-то невидимые темные узоры. Тяжко было на душе и сердце
Мовшовича. Двенадцать человек, а может, и больше будут слушать его.
Двенадцать человек, а может, и больше будут внимать его словам. Двенадцать
человек, а может и больше, будут воспринимать его слова, как слова Господа.
Которых Мовшович пока и сам не знал. И не знал, будут ли его слова словами
Господа. И не знал, как и чем обернутся его слова для двенадцати человек. А
может и больше.
И тут внезапно темные узоры, выцарапанные Мовшовичем на ночном песке,
засветились, набухли, приобрели объем. И вот уже на песке напротив Мовшовича
образовался человек. На нем был шитый золотом камзол, белые панталоны, туфли
на высоком каблуке и кепка с разрезом, которую в пятьдесят третьем носил
Серега из Столешникова. Правда, через секунду, камзол и панталоны сменились
латами, латы превратились во фрачную пару, а фрачная пара стала парчовым
халатом. И только кепка с разрезом оставалась неизменной. Контрастируя с
изяществом и логикой других меняющихся одежд. Был человек молод, элегантен и
светел. Лучезарен, одним словом. И что удивительно, внешностью мог бы быть
близнецом Мовшовича тридцатилетней давности. Но у Мовшовича не было
близнецов. У него вообще не было братьев. Стало быть, этот лучезарный
человек был кем-то другим. И это было удивительно. Но Мовшович не удивился.
Он чувствовал, более того, он как будто знал заранее, что его молодой
лучезарный двойник появится, что это неизбежно. Как неизбежно явление
Дьявола каждому человеку. Потому что в каждом человеке сидит Дьявол. И из
каждого человека он рано или поздно вылезает. Из одного - раз в жизни. Из
другого - два. Из третьего - все шестнадцать. Или двадцать три. А из иных
людей Дьявол полностью вытеснет человека. Причем у каждого человека - свой
Дьявол. Рожденный самим человеком, его делами, его помыслами. И нет человека
без Дьявола. Только у одних он большой, наглый и злой. А у других -
маленький, беспомощный и трусливый. И каждый человек своей жизнью, своими
делами, своими помыслами может задавить в себе Дьявола, а может и выпустить
его наружу. В соответствии с дарованной ему Господом свободой воли.
Но! Это мы отвлеклись на собственные философические измышления,
которые, на самом деле, могут не иметь ничего общего с реальными
взаимоотношениями Дьявола и человека. Поэтому вернемся к нашему
повествованию, что происходило между Мовшовичем старым и Мовшовичем молодым
- лучезарным. В кепке с разрезом Сереги из Столешникова пятьдесят третьего
года.
- Ну что, Данко хренов, - сказал молодой Мовшович, - истину решил нести
людям? Словом Божьим освещать им дорогу? Откровение Святого Духа всобачивать
в их заскорузлые головы? А ты подумал, нужно ли это людям? Они хотят жить
спокойно и тихо. Не мучаясь сомнениями относительно своего предназначения.
Они хотят жить сегодня, завтра и послезавтра и необязательно молиться своим
необязательным богам. Ты же намыливаешься звать их не в сегодня, не в
завтра, послезавтра или год вперед. Ты же собираешься повести их в то, что
произойдет, или не произойдет через бесконечное количество времен. Вначале
тебя будут слушать, аплодировать тебе, кричать "осанна", а потом, осознав
ближайшую несбыточность обещанного, с таким же энтузиазмом будут орать
"Распни его!" Подумай, нужно ли это им. И нужно ли это тебе...
Некоторое время Мовшович слушал слова Мовшовича лучезарного, а потом
поднял глаза и сказал:
- Понимаешь, сынок... - начал он, но Дьявол гневно прервал его:
- Не называй меня сынком! - прервал Дьявол. - Я такого же возраста как
и ты. Мы родились в один день, один час и одну секунду. Но это не первое мое
рождение. Я родился вместе с твоим отцом, дедом и прадедом. Я рождался с
тысячами твоих предков, изменяясь во времени, обычаях, нравах. Я много
старше тебя и много мудрее. Просто я выгляжу моложе. Потому что я не
нагружал себя вселенскими заботами. И жил только для своих конкретных тел. И
для тебя, между прочим, тоже. Поэтому, - помягчал Дьявол, - прошу тебя, не
называй меня "сынком"...
Но Мовшович продолжал непреклонно спокойно смотреть на Дьявола.
- Понимаешь, сынок, - игнорировал он выкладки Дьявола, - ты прав, что
твой возраст равен возрасту тысяч моих предков. Но и не старше меня. Не было
бы меня, не было бы и тебя. Не было бы человека, не было бы и Дьявола. В
тебе просто не было бы смысла. Ты создан для искушения человека. Внутри его.
Вот и сейчас твое существование оправдано моим. Нет меня, нет и тебя. Нет
человека, нет и Дьявола. И те, кто пугает человека Дьяволом, пугают человека
человеком.
Дьявол молчал.
- Но, - продолжал Мовшович спокойно, - вернемся к началу нашего
разговора. Нет, я - не Данко, чтобы своим сердцем освещать дорогу людям.
Людям необходимо Слово Божье, Божья идея. А идея, как позже скажет один
плагиатор, овладевшая массами, становится материальной силой. Так и слово
становится разумом, а разум - божественной созидающей силой. Которая в свою
очередь, становится плотью. Разумеется, если слово попадет не в пустые уши.
И моя задача - наполнить словом Божьим пустые человеческие уши, открыть им
их божественное предназначение, поставить в начало пути к творению. И пусть
они будут кричать "Рапни его!", они, сами того не ведая, станут все-таки в
начало бесконечной дороги, которая поведет их к Богу, к принятию Святого
Духа, к божественному творению. А что, что ты можешь пред ожить мне
вместо?.. Владычество над народами, богатство, славу...
Дьявол Мовшовича кивнул головой.
- Но ты уже предлагал это другому человеку. И он отказался. И слава
его, тем не менее, больше твоей. Но что значит слава, власть, богатство
перед красотой творения. Нового мира, нового человека. Мне жалко тебя,
Мовшович. Но я выбрал свой путь, я выбрал Господа. И, смею надеяться,
Господь выбрал меня... И выбором своим я изгоняю тебя из себя... Нет тебя во
мне, нет тебя вне меня. Ибо без меня ты существовать не можешь. Я тебя
породил, я тебя и убью. Все. Исчезай. Умри...
И поникший персональный Дьявол Мовшовича начал сглаживаться, стареть на
глазах, плоть от него стала отлетать, постепенно обнажая скелет. Который в
течение нескольких секунд и истлел. И вот уже перед очистившимся Мовшовичем
на песке осталась лежать кепка с разрезом Сереги из Столешникова пятьдесят
третьего года. А потом поднялся ветер и унес кепку в будущее человечества и
прошлое Мовшовича.
12 Наступило теплое иудейское утро. Просыпался народ израилев, дабы
приступить к повседневности, прошел развод караула римского легиона, туристы
помчались на экскурсии по святым местам.
Проснулись и ученики. Францисканец, Раввин и Мулла пали на колени,
чтобы вознести утреннюю молитву Богу. Первый начал: "Отче наш", второй - "О
всемогущий Адонаи", третий - "Алла акбар". Их голоса перебивали друг друга,
наслаивались один на другой, создавая невнятный гул, весьма отдаленно
напоминающий благость молитвы. Мовшович почувствовал, что это разнообразное
выражение одной и той же идеи мешает и молящимся, и Господу. Тем более, что
молящиеся начали раздражаться и швыряли друг в друга яростные взгляды и
готовы были приступить к рукоприкладству. Чтобы методами физического
воздействия доказать монополию на истинность своей собственной молитвы.
Трижды изменивший колебался, к какой молитве присоединиться, чтобы своим
благостным воплем склонить чашу весов в пользу той или иной религии. И вот
уже молящиеся встали с колен, глаза наполнились ненавистью, сжались
кулаки... И тут Мовшович сказал:
- Остановитесь, салобоны!.. разные слова у вас, разные молитвы. Но
Господь один. Ваши слова путаются в его ушах, заглушая друг друга. У него
может от них разболеться голова. Хотя по определению голова у Бога болеть не
может. Потому что он всемогущ и может справиться с головной болью до ее
возникновения. Но, дабы избежать этой возможной гипотетической боли, пусто
будет у вас одна молитва:
- Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи...
- К вам это тоже относится, - обратился Мовшович к остальным ученикам.
И все они упали на колени. В том числе Жук и Каменный Папа, которые в Бога
не верили. Так как родились и жили в атеистическое время. И происшедшие в их
детстве, юности и зрелости события позволяли им сомневаться в существовании
Бога. Но что-то в их душах шелохнулось, возбудилась генетическая память,
смутно подсказавшая им, что Бог есть. Что Он просто-напросто на некоторое
время отвернулся от их страны. Позволил ее обитателям употребить данную им
свободу воли не на добро, а на зло.
И все ученики, без исключения, воздели руки к небу и сказали:
- Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи.
И сверху послышался довольный вздох. Доказавший Мовшовичу, что все он
сказал правильно. Что молитва его истинна и угодна Богу.
И тут раздался голос бывшего Владельца бесплодной смоковницы:
- Равви, утро настало, а если утро настало, то наступило и время
омовения и завтрака. Но нет у нас воды для омовения, и, что важнее, нет у
нас хлеба для завтрака. Не лучше ли все-таки обратиться к Господу с
традиционными словами: "Хлеб наш насущный дай нам днесь". Владелец
бесплодной смоковницы смиренно замолчал.
Мовшович задумался, но быстро отошел от задумчивости и произнес
назидательно:
- Господь в бесконечной мудрости своей сам знает, что кому нужно. Кому
- хлеба, кому - мяса, кому - по морде. Если нам нужен хлеб, он даст хлеб,
если нам нужна вода, он даст воду. Не надо ничего просить у Господа. Кроме
любви. Любите Господа, и он не оставит вас.
Ученики напряглись, искренне проорали:
- Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи! - и через секунду
оказались на берегу озера с чистейшей водой. А когда они совершили омовение,
то увидели на берегу пять свежайших хлебов, а из воды выскочило семь судаков
горячего копчения.
13 И на их восхитительный запах со всех сторон стали стекаться толпы
людей. Которые не знали молитвы Мовшовича и по этой причине не имели хлебов
для утоления голода. И собралось их числом до пяти тысяч. И все они хотели
есть. Ученики стеной встали между хлебами и рыбами с одной стороны и
голодными - с другой. Полетели молнии из глаз, закатались рукава хламид и
извечное толковище за хлеб приготовилось стать реальностью. Но Мовшович
поднял руку, и сами собой раскатались рукава хламид, погасли молнии.
Толковище вернулось в теорию.
- Остановитесь, - сказал Мовшович, - вы что, в поте лица добывали хлеб
сей? Вы то, напрягали мускулы, чтобы вытащить сети с этими рыбами? Вы то,
разжигали огонь, чтобы закоптить их? Господь дал вам все, за то, что вы
возлюбили Его. И если эти пять тысяч также возлюбят Господа, то хлебов и рыб
хватит на всех.
И Мовшович протянул руки к пяти тысячам голодных. И пять тысяч голодных
упали на колени. И пятитысячный смиренный шепот полетел в высочайшие бездны
неба:
- Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи...
И в самое короткое время пять тысяч голодных, не считая двенадцати
учеников и самого Мовшовича насытились пятью хлебами и семью копчеными
судаками. А оставшими кусками наполнили семь корзин. Которые неизвестно
почему тоже оказались на берегу озера.
А когда все насытились, к Мовшовичу подошли два Книжника и, вытирая
носами замаслившиеся губы, сказали в один голос:
- Равви, - сказали они, - этого не может быть! Этого не может быть,
Равви, - сказали они, - чтобы пятью хлебами и семью рыбами накормить пять
тысяч человек.
- И еще двенадцать учеников, - добавил Черный.
- И тебя, Равви, - подсказал Рыжий.
- Вы это знаете? - осведомился Мовшович.
- Знаем! - твердо ответили Книжники и торжественно взмахнули носами.
- Вот-вот, - удовлетворенно кивнул Мовшович, - вы знаете, а они, -
указал он на пять тысяч человек, - не знают. Потому и сыты. Так что, мужики,
не думайте о том, чего не может быть, а принимайте то, что есть. Ясно?
Носы книжников сначала задумчиво завибрировали, а потом в знак
невозможности спорить с очевидностью покорно опустились, расшаркались и
сделали реверанс.
А пять тысяч человек плюс двенадцать учеников, насытившись пищей
телесной, ждали пищи духовной, ждали от Мовшовича слов, которые всколыхнули
бы их души, смягчающим бальзамом легли на их сердца. Мовшович тоже жаждал
высказаться, жаждал сказать слова, которые подпирали его глотку, напрягали
диафрагму, заставляли трепетать язык. Слова, которые бы успокоили его
самого, слушающих его и были бы угодны Господу.
14 Он посмотрел в небо и стал вспоминать слова из некогда бегло
просмотренной книги. Особенно один кусок из нее, который произвел на него
впечатление. Который он не совсем понял, И из которого запомнил лишь начало
фраз: "Блажен, кто..." А что дальше?.. Проблема... Поэтому он во всем
положился на Бога, глотку, диафрагму и язык и понес своими словами:
- Блаженны сильные Духом. Ибо они приблизят Царство Божие.
- Блаженны страждущие. Ибо без страдания нет блаженства.
- Блаженны сытые. Ибо думают не о животе, а о Духе.
Книжники возмущенно завертели носами, Францисканец в ужасе заткнул уши
полами рясы. А Каменный Папа в восхищении ебнул себя по бедрам:
- Ну, Гришка, ну дает!..
А Жук солидно добавил:
- Интеллигент...
Мовшович, не обращая внимание на неодобрительное вращение носами,
хлопанье полами рясы и голосовую поддержку соратников по прошлой жизни,
продолжал:
- Блаженны ищущие правды. Ибо они найдут ее и на ней построят Царство
Божие.
- Блаженны богатые. Ибо чем бедные могут помочь ближним своим. Что
подадут они нищему, каким лекарством вылечат немощного. Если брат ваш болен
гриппом, чем, кроме лекарств, исцелите его. А кто даст лекарство без денег.
Так что не всякое богатство во зло. Зло в употреблении им. Итак, блаженны
богатые, излечивающие ближнего своего от гриппа. Или облитерирующего
атеросклероза.
Пять тысяч человек, мало что понимая, разошлись, и перед Мовшовичем
остались только ученики. И большинство их было недовольно его словами. Так
как они сильно отличались от тех, что написаны в других книгах. Книжники
мотали носами, отгоняя слова, как коровы хвостом отгоняют оводов и слепней.
Другие образованные глотали слова Мовшовича и тут же выплевывали в
прибрежный песок. Песок от слов плавился, вскипал и застывал сверкающий
остекленевшей массой. Наконец, Мовшович остановился, чтобы перевести
дыхание. И тут вперед вышел Францисканец.
- Равви, - с гневом и смирением одновременно обратился он к Мовшовичу,
- но Христос говорил совершенно другое. Я знал. Мне некий Иоанн рассказывал.
Который ходил вместе с Иисусом, слышал Его слова, видел Его деяния и даже
написал об этом книгу. Как, впрочем, и еще трое, ходившие с Ним. И ничего
подобного, сказанному тобою, в них нет.
И Францисканец, сложив руки между пупком и яйцами, отступил назад.
Вперед выступил Раввин:
- Равви, ты говоришь то, о чем не говорили ни Закон, ни пророки. А они
сказали все. Бунтом, а не послушанием пахнут твои слова.
А Мулла сказал:
- Ты, о Учитель, говоришь слова, которых не было и, значит, не должно
быть...
Другие ученики с интересом ждали, что ответит Мовшович.
- Глупцы, - отвечал он, - послушайте притчу о корабельщике и островах.
15 Один корабельщик отчалил от родного берега и отправился в открытое
море. Через несколько дней пути, ведомый звездой, он приплыл к острову.
Какое-то время он прожил на этом острове, ел плоды его деревьев, рыбу из
моря, трахал туземок. Он обсосал остров до конца, разжевал его косточки, а
потом снова отправился в море, ведомый таинственной звездой. И приплыл к
другому острову. Он снова провел на нем какое-то время, обжил и его и снова
отправился в море по зову звезды. И много островов он оставил позади себя.
Плывя к бесконечно далекой и близкой звезде.
Так и догмы похожи на острова. Мы обживаем одну догму и плывем к
следующей. Ведомые звездой, промыслом Божьим. Но старые догмы, как и
острова, не исчезают. Они остаются. Потому что мы их обжили. Так что,
двигаясь от догмы к догме, я не нарушаю законы, а открываю новые. Не забывая
старые. И в бесконечном море познания и веры плыву к звезде - Откровению
творения. Новых законов в старых. Новой веры в старой. Нового мира в старом.
Вы поняли?
И ученики склонили головы и хором сказали:
- Истинно говоришь, Равви...
(Хотя, как полагаем мы, не все поняли то, что сказал Мовшович, как не
все поняли и мы. Но поверили. Ибо всем хочется верить. И нам, в том числе).
И продолжил Мовшович.
- Так что, поплывем, друзья мои к Звезде. И дорога наша будет лежать
через Иерусалим. Где Праотец наш Авраам пытался принести в жертву господу
сына своего Исаака, город Давида и Соломона, город всех живущих в Боге и
алчущих Бога.
И вместе они вошли в Иерусалим. В центре города стоял Второй Храм.
Храм, вставший после вавилонского пленения.
Опустились все на колени и припали к шершавым камням. И камни охлаждали
их разгоряченные от дороги лбы. Отливала кровь от распухших ног. Через
пальцы рук проникала в тела божественная сила.
16 И внезапно перед глазами Мовшовича раздвинулись камни, и он увидел
пустыню. И это была не Иудейская пустыня, не Негев, не Кара-Кум, не Гоби. Не
одна из тех пустынь, в которых побывал или читал о них Мовшович. В этой
пустыне не было Солнца, не было неба, не было грани, отделяющей небо от
земли. Пустыня была внизу, вверху, на севере, на юге, на западе, на востоке.
И между этими пустынями тоже была пустыня. И в этой пустыне клубились
какие-то фигуры. Постепенно фигуры уплотнялись. И перед глазами Мовшовича
возникли его предки. От ближних до самых дальних. Иных Мовшович знал, об
иных слышал. А в-третьих ему вернула его генетическая память.
В кресле с фанерным сиденьем в дырочках в пижаме сидел его отец,
покачивая правой ногой в висящей на большом пальце шлепанце. Он что-то
говорил Мовшовичу, но Мовшович не слышал. Прозрачная, но непроходимая стена
отделяла его от отца. Заглушая его слова, мысли и любовь к сыну, Которого он
не видел более двадцати лет. Потом Мовшович увидел Деда, которого он вообще
в прошлой жизни никогда не видел. Дед, подбирая то выпадающую челюсть, то
слуховой аппарат, подо все это дело пел: Чубарики, чубчики, вы мои, отцвели
кудрявые, отцвели". С этой песенкой его накрыло шрапнелью под Перемышлем.
Где Дед оказался вольноопределяющимся жидом в 1915 году. Он пережил Первую
мировую, революцию, гражданскую и скончался 21 июня сорок первого года. И
вот сейчас он пел "чубарики, чубчики", постукивал разваливающимся протезом,
периодически выковыривал из тела заржавленные кусочки шрапнели и
по-баскетбольному зашвыривал их в вазу севрского фарфора. В которой жена
Мовшовича Ксения в прошлой жизни хранила свои нехитрые драгоценности от
гипотетического грабежа.
А потом Мовшович увидел брата Деда, своего двоюродного дедушку Давида.
Он весьма задорно в гордом одиночестве танцевал фокстрот. Его обвивали языки
пламени. Которые хлопали с легким шумом, задавая заводной ритм. Звучала
музыка какого-то непонятного инструмента. На нем играла жена двоюродного
дедушки тетя Рая. Играла одними ногами. Потому что играть руками или хотя бы
помогать ими она не могла. В сорок втором году в лагере Равенсбрюк ей в
запястья вспрыснули сулему. А пламя на двоюродном дедушке Даиведе имело
своим происхождением город Каунас. Где двоюродного дедушку сожгли в гетто.
А вокруг болтались другие предки Мовшовича. Об одних он имел весьма
смутное представление. Других вообще не знал. Ибо что он мог знать о купце
из Любека, лекаре из Гранады, талмудисте из Александрии. Словом перед
Мовшовичем проползла бесконечная шобла предков Мовшовича. Умных и глупых,
сильных и слабых, здоровых и больных, богатых и бедных, храбрых до
безрассудства и обсерающихся от страха. И вся она разворачивалась в жестокой
битве за его рождение. Но что обрадовало Мовшовича, среди призраков,
населяющих пустыню за стеной, не было его матери. Впрочем, когда он
поднимался по лестнице к Богу, она была жива. А раз он ее не видел, значит,
жива и сейчас... Хорошо...
Попытался Мовшович проникнуть к своим через стену Храма. Но не смог. И
свои не могли обнять Мовшовича.
- Господи, - плакал Мовшович, - пусти...
- Я бы рад, Мовшович, - с грустью отвечал Господь, - но не могу. Уж так
в моем мире устроено, что все разделены верой. Разделены мечом. Который со
скорбью принес в мир другой мой сын. Овцы разделены с козлищами. Зерно с
плевелами. Создай свой мир, Мовшович и соединяйся. Я тебе в том не буду
препятствовать.
И Господь умолк. А Мовшович обратился к ученикам:
- Слова разделения - это завет ненависти, а не любви. Завет,
разделяющий людей не по делам, а по словам. Откровение наказания людей, не
услышавших слова Божьего. Или по слабости своей, без помощи Божьей, не
принявших его. Или не понявших. Так можно ли карать за незнание? Можно ли
лишать бесконечного будущего слабых. Можно ли окончательно уничтожать не до
конца уверовавших? Нет! Их надобно либо научить, либо укрепить, либо
простить. Вместо меча разделяющего нужен сосуд вина, Соединяющий. И
масличная ветвь Утоляющая. И тогда все люди, без изъятья, соединятся у
престола Божьего. И Царство Божие воцарится в мире живых. И в мире мертвых.
Несмотря на веру.
И опять повернулся Мовшович к стене Храма. И почувствовал, как его
коснулась рука отца, ударился в лоб кусочек шрапнели, опалило пламенем
двоюродного дедушки. В ухо загудела жена двоюродного дедушки Рая. И каждый
из многочисленных предков Мовшовича коснулся его плеча. Благословляя на
создание мира, в котором они вечно будут вместе. С мириадами других людей,
соединившихся вокруг сосуда с вином и масличной ветви...
Так говорил Мовшович, и одобрительно внимал ему Господь. (Что
"одобрительно" это наше мнение, ибо никаких знаков одобрения Господь не
подал. Зато не подал и неодобрительных. Что с некоторой натяжкой и позволяет
нам сделать вывод об одобрении.)
Только ученики сомневались. Ибо не уверовавшим до конца чаша вина
сейчас и маслина, чтобы загрызть вино, были им ближе, чем все сосуды и ветви
в будущем.
И дабы укрепить их веру, Мовшович протянул руку через секунду в руках у
каждого ученика оказалась кружка с прохладным красным вином и горсть
блестящих, отливающих жиром, маслин. И сказал им и себе Мовшович:
- Прежде чем что-то обещать людям в будущем, надо что-то дать им в
настоящем. Чтобы сегодняшняя краткость сладости дала им возможность
почувствовать бесконечную сладость будущего. Пусть ближние и дальние ваши
почувствуют хотя бы краткую любовь к ним. И тогда они обретут веру в
бесконечность любви в будущем. В будущем мире. И будущем Храме.
17 И было утро, и был день. Но народ израилев не работал, не занимался
ремеслами, не торговал, не занимался домашним хозяйством, а тянулся к
Голгофе. Как выяснил Мовшович у бегущего с "полароидом" немца, на Голгофе
должны были распять Иисуса, по прозвищу Христос.
- Опять? - удивился Мовшович.
Но немец, не услышав его, в толпе таких же любопытных, помчался дальне
по Виа Долроза.
- Опять, Мовшович, опять, - услышал он голос Господа, - доколе будет
существовать человек, дотоле будут распинать и Сына моего. Каждый человек,
как частица Божья, будет распинаться, распинать других и самого себя. И
через внешнее и внутреннее распятия, откроет путь к Господу.
- Что? - удивился Мовшович, - распинаемый, и распинающий одинаково
предстанут перед тобой? С равными правами?
- Обязательно, - услышал Мовшович убежденный голос Господа. Если бы не
было кому распинать, не было бы и распятого Сына моего. И некому было бы
открыть путь к спасению.
- Ты хочешь сказать, Господи, что Иуда, предавший Иисуса, тоже открыл
путь к спасению?
- Он - более всех. Он исполнил волю мою. И жертва его не менее велика,
чем жертва Иисуса. Ибо Иисус будет возвеличен. А Иуда проклят в веках.
Добровольно. Много времен пройдет, пока люди поймут жертву Иуды. И когда
наступит Мое Царство, Иуда будет сидеть рядом с Иисусом. Но он не знал об
этом. Поэтому неоценима жертва его.
- А посему, - перевел Мовшович слова Господа ученикам, - творите добро,
не ожидая воздаяния. Творение добра само по себе воздаяние. Ибо творение
добра есть частица творения Божия. Соизмеряйте дела ваши с вашими чувствами.
И только Господу дано оценить, каковы ваши чувства. Короче говоря, бляди,
любите Господа. И все, что вы наворотите во имя этого чувства, чувства
любви, будет исчислено, измерено, взвешено. То есть, вени, види, вици.
И ученики с великим почтением и малым пониманием услышенного пошли
вслед с толпой по Виа Делароза.
Казнь Христа давали во втором отделении. Так, во всяком случае, было
обозначено в программе, которую Жук вытащил из сумки зазевавшегося
капельдинера. А в первом шли разогревающие казни.
На Голгофе все было готово к началу представления. Занавес был открыт.
Стояли столбы с хворостом, три распятия, лежали римский меч, кривой
самурайский, плети, трезубцы. И прочие необходимые в хозяйстве вещи.
Трижды ударили в гонг. Вспыхнули светильники. Хотя было и достаточно
светло. Потому что светило Солнце. Но какое же шоу без освещения. Грянула
увертюра.
На смену выскочили гладиаторы, похватали исходящий реквизит и сошлись в
изящном танце. В такт музыке из обезглавленных шей фонтанировала кровь.
Отрубленные руки судорожно сжимали обломки мечей. Трезубцы с хрустом входили
в грудные клетки. И вылезали из спины с отметками внутренностей.
Метались лучи света, по Голгофе полз искусственный дум, фонограмма
становилась все громче и громче. И все громче становились вопли торжества и
предсмертные хрипы участников представления.
Мовшович с окамневшим лицом наблюдал за действием. Раввин,
Францисканец, Мулла и Книжники смотрели заинтересованно, как и прочие
местные ученики. Хотя, помня кое-какие слова Мовшовича, испытывали некоторое
смущение. И только Жук и Каменный Папа, пришедшие из другого времени и не
знакомые с местными веселыми обычаями, молча блевали. Как будто после
потвейна выпили водки, ликера, чечено-ингушского коньяка. И вместо своих
двух пальцев ощутили в глотках чужой вонючий кулак.
Меж тем, на Голгофе остались только два гладиатора. Один из них лежал
на спине. А второй, по имени Спартак, наступив ему на грудь и держа над
головой меч, вопросительно смотрел на зрителей. Мнения их разделились. И
Спартак повернул голову к правительственной ложе. Двое опустили пальцы вниз.
Один мыл руки, делая вид, что происходящее не имеет к нему никакого
отношения. А еще один разминал в трубке папиросный табак. Размял, прикурил,
а потом коротко бросил:
- Я присоединяюсь к товарищам...
Меч Спартака взлетел вверх, короткой молнией скользнул вниз. И через
секунду снова взлетел с нанизанной головой поверженного гладиатора.
Далее по прихоти режиссера фонограмма пошла в шестнадцать раз быстрее,
и восстание Спартака тоже понеслось со страшной силой. И уже через три
минуты четыре секунды Спартак был распят на вспомогательной сцене. В
живописном обрамлении еще шести тысяч распятых.
Мовшович, по прошлой жизни знакомый с законами драматургии, заметил
ученикам:
- Закольцованность сюжета. Увертюра - с распятием. Финал - с распятием.
В начале - Спартак. В конце - Иисус. распятия возвращаются на круги своя. И
только свободная воля человека способна разорвать этот бег по кругу.
Переходящему в спираль. Только свободная воля способна при помощи Господа
распрямить спираль и ускорить процесс творения. Привести его к их
естественному поступательному развитию.
А потом на Голгофу вытащили японца в цивильном костюме. Церемонийместер
в тоге с бабочкой, стоя на котурнах, торжественно объявил:
- Накамуро-сан! Заслуженный самурай Страны восходящего солнца!
Добровольное харакири! - И выкинул правую руку в сторону. Накамуро-сана.
Два раба вложили в руку Накамуре-сана кривой меч. Тот что-то лопотал
по-японски, постоянно кланялся и отталкивал меч. По-видимому, в настоящий
момент у него не было желания совершать интимный обряд харакири. При большом
стечении народа. Но рабы все-таки вложили в его руки меч. Направили с
невидимым зрителям усилием в живот и нажали. Из живота Накамуро-сана
вывалились кишки и остатки пищи. Принятой за завтраком в хасидском отеле.
Куда по ошибке вселили группу японских туристов. Умирая, Накамуро-сан
пробормотал:
Умирая от меча на Голгофе,
С тоской собираю свои кишки по помосту.
Тускнеющее Солнце в глазах.
Накамуро-сана уволокли. Публика осталась недовольна кислым исполнением.
Чере...
