Михаил Липскеров. Элохим, о Элохим...
страница №3
...з секунду стало ясно, что харакирист - вовсе не Заслуженный самурай. Агражданский программист из Осаки Херовато-сан. Произошла элементарная
накладка. Потому-то харакири и было сработано так непрофессионально.
Херовато-сана на скорую руку канонизировали под именем Святой Херовато
и возвели синтоистскую часовню. Тем самым сделав первый шаг к экуменизму.
Следующим номером программы был расстрел некоего римского солдата. Его
привязали к столбу и красиво утыкали стрелами. И он умер с именем Христа на
устах. Это был довольно странный и загадочный с исторической точки зрения
эпоизод. Во имя какого Христа он умер? Во имя первого? Или во имя второго?
Которого еще не распяли?.. А может быть, во имя обоих? Мовшович для себя
предпочел последний вариант. Это дало ему возможность высказать следующую
сентенцию:
- Он умер за прошлое и во имя будущего...
На что ученики, знавшие о другой кончине Христа и ожидавшие новую сочли
за лучшее промолчать. Не имея аргументов ни за, ни против этой мовшовической
мысли. Да и сам Мовшович не был на сто процентов уверен в глубине и ценности
сказанного. Просто он знал, что на каком-то этапе нужно вообще что-то
сказать. Чтобы разрядить обстановку. Установить статус-кво. Поставить, хоть
сомнительную, но все-таки точку над И.
А потом к столбу с хворостом выволокли некоего человека в одной
небедренной повязке. Церемонийсмейстер так объяснил его прегрешения:
- Видите ли, друзья мои, - говорил он, - этот парень утверждает, что
миров, подобных нашему, множество. И к тому же, по его утверждению, все они
вертятся. Таким образом, если Земля - пуп Вселенной, то таких пупов, по его
мнению, множество. Представьте себе, друзья мои, человека с множеством
вертящихся пупков. И вы поймете, что такого человека быть не может. Этот
человек состоял бы сплошь из одних пупков. И на нем не осталось бы места для
других органов. В том числе и тех, которые доставляют нам усладу. И служат
для размножения. То есть, веление Господа "плодитесь и размножайтесь" было
бы нарушено. И каждый из вас был бы лишен, кто - члена, кто - влагалища. Кто
этого хочет? - провокационно выкрикнул он.
Тысячи рук машинально метнулись к промежностям. В один миг зрители
представили, что вместо дымящихся членов и дышаших влагалищ, между их ног
находятся пупки. И жуткое недоумение овладело всеми. Если нет членов и
влагалищ, то откуда появятся дети, и откуда тогда появятся пупки?..
И этот парадокс был разрешен сжиганием псевдомыслителя. Во имя Господа.
И все остались при единичном пупке и своих членах и влагалищах. Которые
некоторые из присутствующих тут же использовали для услады. И возможного
продолжения рода.
- Да, - задумчиво прокомментировал Мовшович, сдергивая Жука с некоей
дамы - сожжение будет посильнее супер-йохимбе... Странно, почему чужие
страдания так возбуждают... Очевидно, каждый присутствующий радуется, что
его миновала чаша сия. И до приближения ее нужно как можно полнее
восопльзоваться всеми благами жизни. Так как рано или воздно к губам каждого
будет поднесена чаша. У каждого она будет своя. И никому не дано миновать
ее. Только одни пьют из нее с честью, а другим приходится вливать ее
насильно. Первые достойно готовятся к этому событию. А вторые стараются
увильнуть. Забывая, что каждая чаша идет от Господа...
Мовшович не слышал, что говорит громко. Что к нему приближаются эти
самые вторые. Что он может оказаться сюрпризом, не указанным в афише
празднества. Ученики окружили Мовшовича. И между ними и толпой возникла
невидимая стена. Которая помешала возбужденным зрителям вытащить Мовшовича
на сцену. Распять, колесовать, сжечь и четвертовать незнакомца,
высказывающего мысли, не записанные в книге. Не переваренные книжниками. А
такие мысли без сомнения подлежат искоренению при помощи вышеописанных
средств. Как поступили с мыслями о множестве миров.
18 И тут на плечо Мовшовича сел белый голубь. Он жадно открывал клювик.
Мовшович напоил его слюной. Голубь посмотрел на Мовшовича глазами,
заключающими в себе время, взлетел и сел на край креста. Который,
подстегиваемый плетьми легионеров, тащил на себе Иисус. Приближалась
завершающая часть шоу. Цуг-номер. Гвоздь программы, написанный в афише
истории большими буквами.
- Смотрите, - сказал Мовшович ученикам, - в который раз распинают
Христа. В который раз он добровольно идет на смертные муки. Во имя
завтрашнего спасения этих невежественных людей, живущих в сегодня. Не знают
того, что рано или поздно, здесь или там, каждый из них будет распят на
кресте собственной совести. Каждый из них, их потомки в четвертом,
семнадцатом, пятьсот двадцать шестом поколении будет в муках вспоминать этот
день. Здесь или там. И тысячи тысяч других дней. Когда они убивали сами или
посылали на смерть детей Господних. Придет и мой час принять от них смерть.
И если Иисус смертью своей спас других, то я смертью своей верну человеку
способность творения Святым Духом. Заложенную в человека Господом. Да
святится имя Его, да не пребудет слава Его...
С креста взлетел все тот же голубь, застыл в воздухе перед лицом
Мовшовича, трепеща крыльями. И в глазах его Мовшович прочитал:
- Истинно, истинно говоришь, Мовшович. Сын мой. Как в муках я
сопровождаю на крест сына моего Иисуса, так в муках я буду и с тобой. Когда
придет время. И буду умирать вместе с тобой. Как умираю смертью каждого
моего творения. Человека, животного, бабочки и цветка. Умираю и возрождаюсь
вновь. Ибо Дух Святой, Дух творения, который трепещет крыльями перед твоими
глазами, вечен. Творим мною, творит меня, творит все живое в мирах. Творит
самои миры. Я Святым Духом многажды преобразовывал хаос. И Книга Бытия была
написана не однажды. И будет еще писаться множество раз. Потому что каждый
из вас обладает даром вторения. И этот дар бесконечен. Как бесконечен Я. Как
бесконечен Дух Святой. Как бесконечно само творение...
Меж тем, Иисус, наконец, доволок свой крест до Голгофы. Доволок и
бессильно опустился на помост. Рядом с дырой, вырытой для основания креста.
Колени его дрожали от усталости, руки тряслись. Из-под тернового венца
стекали капли крови, скатывались вдоль носа, задерживались в уголках губ,
падали на грудь и застревали в редких волосах. Волосы слиплись в
бесформенные комки и, очевидно, страшно чесались. Потому что Иисус
периодически скреб руками грудь. И сгустки крови собирались под сломанными
ногтями.
В правительственной ложе один бесконечно мыл руки под бесконечной
струей воды, льющейся из бесконечности. Другой бесконечно набивал трубку
папиросным табаком. Бесконечно раскуривал, бесконечно курил, не затягиваясь.
Третий постоянно облизывался, прокусывая себе нижнюю губу. Чтобы ощутить
вкус хотя бы собственной крови. Четвертый, перебирая четки, скорбел о
предстоящем распятии. Убеждая себя, что Иисуса необходимо распять. Чтобы
потом во имя его распинать, сжигать, закапывать живьем в землю других. Чтобы
смертью одного оправдать смерти других.
Тут курящий случайно затянулся, и закашлялся. И этот кашель был принят
как знак начала казни.
Цани, слуги сцены, в разноцветных балахонах опрокинули Иисуса на крест,
взяли молотки и стали выбирать гвозди. Нужно было отобрать наиболее длинные
и чистые. Чтобы у Иисуса часом не произошло заражения крови. И тут
обнаружилось, что сволочь-подрядчик, обслуживающий все распятия в Римской
империи вообще и в Иудее, в частности, поставили гвозди, хоть и чистые, но
короткие. Так что руки и стопы пробить они могли. Но войти в дерево у них не
получалось. Поэтому Иисусу привязали руки к поперечной перекладине креста. А
гвозди вбили в ладони, чтобы они символически коснулись дерева креста.
Стопы, также пробитые гвоздями, разместили на маленькой поперечной дощечке.
Голени перебили молотками. Чтобы у них не было опоры. И привязанные руки,
пробитые гвоздями, не могли получить облегчения.
На соседних крестах на скорую руку распяли двух разбойников. А может
быть, и не разбойников. Может быть, просто случайных людей. Потому что по
канону Иисус должен быть распят обязательно в компании.
Палило Солнце, в толпе шастали разносчики воды, орудовали карманники.
Зрители заключали пари на время смерти Иисуса. Кипела обычная для его казней
жизнь.
И только Мовшович с учениками стояли на коленях. И молили Господа,
чтобы Он побыстрее закончил крестные муки Сына Своего. И Бог внял молитвам
Мовшовича и учеников. С безоблачного неба сверкнула молния, ударила в тело
Иисуса. И он со словами "Иду к Тебе, Отче" обмяк на веревках. А молния
небесная, отразившись от тела Христова, коснулась плеча Мовшовича, слегка
царапнув его. И вот уже на плече Мовшовича снова сидел голубь и
требовательно смотрел на него.
19 И услышал Мовшович слова Господа:
- Иди дальше, сын мой. Продолжи дела другого Сына моего. Который принес
себя в жертву ради спасения человека. Твое время тоже придет. От тебя тоже
потребуется жертва. Ради спасения дара творения. И это будет третий,
завершающий Завет между мной и людьми. Первый Завет ради спасения народа.
Второй Завет - ради спасения человека. Третий Завет - ради спасения Духа.
Потом некий Иосиф снял Иисуса с креста. Правда, один из
правительственной ложи настаивал, чтобы Иисус висел на кресте, пока не
сгниет. В назидание диссидентам. Другой хотел его сожрать. Но третий и
четвертый настояли, чтобы Христа сняли. Третий - для постоянного подновления
христианства. Четвертый - чтобы освободить место для предстоящих казней. Так
что тело Иисуса отнесли в пещеру, положили в могилу и завалили каменной
плитой. А у пещеры поставили охрану из римских воинов. Чтобы тело Иисуса не
было выкрадено и подвергнуто осквернению со стороны правоверного люда.
Всю субботу Мовшович с учениками оплакивали смерть Иисуса. А в
воскресенье отправились к пещере. Они проходили мимо виноградарей, и один из
виноградарей спросил:
- Что ищете живого среди мертвых?..
И Мовшович узнал в нем Иисуса. Воскресшего. И все ученики поверили в
воскресение Иисуса. Кроме Раввина. Тогда Иисус предложил ему вложить пальцы
в свои раны. И Раввин уверовал. И тут же был окрещен Францисканцем в
христианство. И у Раввина на груди рядом с могиндовидом повис крест. Крест -
в память об одном замученном еврее. Могиндовид - в память о миллионах
замученных евреях. Причем впоследствие наблюдалась странная вещь. Поскольку
крест и могиндовид висели на одной цепочке, то наверху попеременно
оказывались то крест, то могиндовид. И в зависимости от этого Раввин ощущал
себя то евреем, то христианином. С одной стороны это было удобно. Так как
Раввин отдыхал два раза в неделю. В субботу, согласно законам иудаизма. И в
воскресенье, согласно законам христианства. С другой стороны, это вносило в
него смуту. Как объяснил Мовшович, человек, носящий в себе две истины, не
владеет ни одной. Для него, в зависимости от случайных событий дважды два
может быть и четыре и пять, и шестнадцать. И сто двадцать семь в третьей
степени. И такой человек обречен мучиться в поисках единственной истины.
- А впрочем, - философски добавил Мовшович, - единственная истина, ради
которой живет человек, это - поиск истины. Поэтому гуляй субботу и
воскресенье. Тем самым ты, с одной стороны, чтишь Закон Бога-Отца. С другой
- чтишь память Бога-Сына...
(Возможно, именно поэтому во многих странах мира с недавних пор
существует пятидневная рабочая неделя. Так мы думаем. И нет никаких
оснований искать для пятидневки другую, более логичную, причину.)
Короче, Мовшович со всеми учениками узрели воскресшего Иисуса. И тут
Мовшовича ожидало потрясение. В беседе с Иисусом, смутно помнящаяся
Мовшовичу Книга Бытия приобрела совсем другое содержание. Оказывается, по
версии нового Иисуса праотцем всех евреев был не Авраам. А некий Мовшович.
Который неведомо откуда появился в земле Ханаанской. Сын его Исаак был убит
в медуусобице. И продолжателем рода стал другой сын, бедуин Измаил.
Рожденный Мовшовичем от рабыни по имени Агарь Измаил, в свою очередь родил
Иакова и Исава. От чернокожей рабыни по имени Суламифь. Исав продал Иакову
право первородства за чечевичную похлебку. Иаков от двух своих жен, Лии и
Рахили родил двенадцать сыновей. Двенадцать основателей колен израилевых.
Потом были египетское рабство, исход, Моисей, Давид. От которого
впоследствии и произошел Иисус.
Мовшович был потрясен. Он и не мог себе представить, что в приступе
белой горячки изменил истоки. Но не менее он был потрясен тем, что все
вернулось в известную ему колею. И понял всю мудрость Господа, который,
несмотря на все искажения прошлого, ведет человека к единственному верному
настоящему.
- А где похоронены праотцы твои, Иисус? - спросил Мовшович.
- И твои - тоже, - мягко поправил Иисус. - А лежат они в пещере
Махпела. На поле Ефрона, сына Цохара, Хоттеянина. Которое против Мамре.
Сейчас там город Хеврон. Иди туда и поклонись праху праотцев твоих. И получи
от них силу, чтобы продолжить начатый мной путь. Иди, брат, - закончил
Иисус.
20 По дороге в Хеврон Прокаженный, Насморочный и Здоровый зателяли
схоластический спор о путях человечества в будущем. Первый говорил об одном,
Второй - о другом. Третий - о третьем. Остальные ученики, вмешавшись,
предложили свои варианты. Бессмысленный спор разгорался. И теоретические
разногласия превратились в практический мордобой. Причем было непонятно, кто
кого бьет. И за что. Книжники клевали носами всех и постреливали соплями в
разные стороны. Трижды изменивший молотил своих бывших судей. Владелец
бесплодной смоковницы бил Прокаженного. Тот бил Насморочного. Насморочный
бил Здорового. Жук и Каменный Папа молотили всех. Воспользовавшись умением,
полученным в детстве, юности и взрослости на улицах Москвы. В общем, было
достаточно весело и непрофессионально.
А когда все несколько притомились, Мовшович остановил измочаленных
учеников и рассказал им следующую притчу:
- У отца было три сына. И как это ни странно, ни один из них не был
дураком. Итак, старший сын пошел на запад и вернулся с востока. Он хотел
посмотреть свет.
Средний сын пошел на север и вернулся с юга. Он хотел посмотреть свет.
А младший сын остался дома. Возделывать свой хлеб.
Первые два принесли в дом рассказы о хлебах, которые они ели в своих
странствиях. С запада на восток. И с севера на юг. Но эти рассказы не могли
заменить живой хлеб. Который вырастил младший сын.
Какой смысл извлечете вы из этой притчи? - спросил Мовшович утирающих
кровищу учеников. Те тупо смотрели на Мовшовича, так как смысл притчи был
очевиден. Для них. Но, заметим мы, "очевидное" - термин не всегда
утверждающий. Это знал Мовшович. Но не знали ученики.
- Так вот, - продолжил Мовшович, - одному человеку свойственно идти на
запад. Чтобы вернуться с востока. Второму - на север. Чтобы вернуться с юга.
А третьему - выращивать хлеб. И все три брата для их отца - сыновья. Вне
зависимости от того, кто куда пошел. Кто откуда вернулся. И кто что
вырастил. Поэтому говорю вам. Любите детей ваших. Потому что они - дети
ваши. Любите детей братьев ваших. Потому что и они - ваши дети. Любите всех
деей. Потому что они - дети Господа. И нет среди детей разницы перед
Господом. Куда бы они не пошли. Откуда бы они не вернулись. Чтобы они не
делали. И всех любит Господь. И вы любите друг друга. Потому что вы - дети
Господа. И не хуя мордовать друг друга по надуманным, а не реальным
причинам.
Хорошо ли я сказал, Господи? - осведомился Мовшович у Господа, слегка
запутавшись в своих построениях.
- Как тебе сказать?.. - отвечал Господь откуда-то сбоку. - В общем,
сказал истинно. Ибо не сказал ничего ложного. - И Господь замолчал.
Ученики переваривали услышаное. И в процессе переваривания с их лиц
исчезла кровь, затянулись раны. Прошла боль, появившиеся в процессе спора о
путях человечества.
(Возможно, отсюда берет начало выражение "Слово Божье лечит".)
- Ты, как всегда, прав, - хором сказали ученики, - и наши залеченные
раны свидетельствуют об этом...
- Но, - робко заметил один из Книжников, - вот какой вопрос. Точнее
говоря, недоумение. Твои слова - слова Господа. Но отдельные из них
отсутствуют в Законе, Пророках и Святых Благовествованиях и иногда
противоречат им. Как быть?
- Я уже рассказывал вам притчу о корабельщиках и островах. Возможно, вы
ее забыли. Между прочим, отдельные положения Закона, пророков и Святых
Благовествований противоречат друг другу. На первый взгляд. Чтобы разрешить
эти кажущиеся противоречия и вновь возникшие у вас после моих слов, расскажу
вам еще одну притчу:
- Умер один человек. И оставил своим сыновьям дом. Старший взял себе
крышу, средний - стены, младший - пол. И все трое остались с грудой
никчемных камней. Камни стен бессмысленны сами по себе. Они всего лишь
камни. Камни потолка бессмысленны сами по себе. Они всего лишь камни. Камни
пола бессмысленны сами по себе. Они всего лишь камни. А все вместе они
составляли дом.
Так и Слово Божье, разъятое во времени и пространстве - не Слово, а
всего лишь буквы. Набор частей не составляет целого. Стены дополняют пол.
Крыша дополняет стены. К каждому дому можно сделать пристройку. Лишь бы она
была в гармонии с уже имеющимся домом. Так что уже написанное Слово Божье
может быть дополнено другими Его словами...
Пока Мовшович налево и направо сыпал притчами, Жук где-то свистнул
курицу. И даже ощипал ее. (Мы полагаем, что в этом не было никакого
мистического смысла, внушенного притчами Мовшовича. А желание есть и
застарелая привычка удовлетворять его любыми спсобами.) Нарушение Жуком
одной из заповедей Мовшович и ученики осудили. Но курицу съели. Поскольку не
пропадать же добру. После чего Францисканец, любовно обсасывая косточку, в
последний раз осудил Жука, пригрозив за воровство карой Божьей и страшными
муками в аду. Попеняв отсутствием страха Божьего в Жуке и в народе вообще,
посетовав на общее оскудение нравов, Францисканец подложил косточку под
голову и приготовился ко сну.
Мовшович, водя второй берцовой костью по песку, произнес:
- Не бойтесь Господа, из-за того, что Он может причинить вам боль.
Бойтесь причинить боль Господу. Это и есть страх Божий. Ибо, причиняя боль
Господу, вы причиняете боль и себе. Ибо каждый из вас - частица Господа.
Рука Господа. Глаз Господа. Сердце Господа. Больно Господу - Больно и вам.
Но эта боль прийдет позже...
С этими словами Мовшович выдернул куриную кость из-под головы
засыпавшего Францисканца. Тот со смачным звуком шлепнулся головой о пустыню.
И сел с ошалевшими от предсонья глазами.
- Ну вот как ты представляешь себе ад? - спросил его Мовшович.
21 Францисканец помотал головой, просыпаясь окончательно. И
вддохновенно стал расписывать внутреннее убранство ада и сопутствующие ему
муки. Тут был весь набор средневековых штампов. Принадлежащих средневековым
шестиразрядным писателям. Желающих псевдострахом Божьим отпугнуть грешников
от греха. Наиболее употребительными были поджариванье на сковородах и
помещение в котел с кипящим маслом.
Вдохновившись, Францисканец придумал собственную муку, которую мы не
встречали ни в одном из известных нам источников. Истекая слюной, горя
глазами и размахивая руками, он поведал о бесконечном коле, который через
зад входит в тело грешника. А поскольку зад тоже бесконечна, то и
прохождение бесконечного кола через бесконечную зад тоже бесконечно. Таким
образом, грешник, если только он - не пассивный педераст, имеет вечный кайф
наоборот... Закончив изложение, Францисканец мечтательно уставился взглядом
в перспективу.
- Так, - подытожил Мовшович, - твое представление об Аде мне понятно.
Это - доведенные до бесконечности пытки, которые пользовало человечество во
все времена. Я бы мог предложить еще кое-какие, изобретенные в неизвестном
тебе будущем. Но качественно они ничего не изменят... Самое страшное мучение
- не то, которое применят другие. А те, которые человек доставляет сам себе.
И нет ничего страшнее, чем вечное похмелье без похмелки. Представьте себе
безысходную средненощную тоску, тяжкую депрессию. Когда внешне все вроде бы
хорошо. Когда все вроде бы нормально. Когда за стеной спят жена и дети, а
тоска толчками заливает сердце и мозг. А похмелки нет. И не будет НИКОГДА!
Вот это-то и будет Ад. За грехи. Бесконечные страх, тоска и депрессия... Без
конца... Вечно... Во все времена... Скончания которым не будет...
А противоположностью этому Аду существует Рай...
При слове "Рай" ученики встрепенулись.
- Рай, - мечтательно уставившись в ночь, проговорил Францисканец, - это
Ад наоборот. Как я себе его представлю. Если грешники будут жариться на
сковродках, кипеть в масле, протыкаться бесконечным колом, то праведники
будут их жарить, кипятить, протыкать. И так далее. И это - величайшее
наслаждение - наказывать зло. Не покладая рук. Бесконечно. И в конце каждого
потустороннего дня испытывать радость от честно исполненного долга и
ложиться спать. Чтобы с утра снова жарить, кипятить и протыкать. И так до
бесконечности... - И Францисканец пустил слюну.
- Уже написан Вертер, - пробормотал про себя Мовшович, а вслух сказал,
- Инстисторис и Шпренгер тебе кланялись. Все свои представления о Рае ты
можешь воплотить в сегодня. Ты уже пытался с этими двумя, - и Мовшович
указал на Раввина и Муллу, - сделать шаг к твоему раю, сжигая этого
четвертого. - И Мовшович ткнул пальцев в Трижды Изменившего. - Только ты не
учел одного. Бесконечная пытка пытаемых становится тяжкой работой. И очень
быстро превращается в пытку для пытаемого. И твой Рай задолго до
бесконечности превратится в Ад...
И удрученный Францисканец поник головой.
А Мовшович с вопросом о Рае обратился к Мулле. Мулла грохнулся на
колени, воздел руки к небу, что-то провопил по-арабски. А потом убежденно
сказал.
- Рай, учитель, это, когда к твоим услугам бесконечная груда
разноцветных и разноплеменных гурий. А член стоит, не падая. И приятную
усталость от бесконечных оргазмов смягчаешь крепленым щербетом. В
неограниченных количествах. И все это вечно...
- Понятно, - прокомментировал Жук. - Шлюхи и кирянство. И все - на
халяву. Вот и верь после этого в чистоту помыслов приверженцев ислама...
Мулла подобрал полы халата, чтобы наказать неверного за неверие, но
отказался от этого намерения. Сравнив свои и Жука весовые категории, вместо
толковища он псевдократно произнес:
- Я полагаю, что всемогущий Аллах должным образом оценит мое
воздержание, верное служение ему и в Раю возместит мне недополученное в этой
жизни...
- Короче говоря, - сказал Мовшович, - я делаю неутешительный для тебя
моральный вывод. В своем служении ты был небескорыстен. Ты служил Господу в
рост. Свое благочестие ты вложил на проценты. И думаю я, что Господь, он же
Аллах, в создании Рая имел другие намерения. Нежели удовлетворение похоти и
жажды, недополученные тобой в этой жизни. Служить Господу нужно не в надежде
на воздаяние. А из любви к Нему. Поэтому твои притязания на Рай в твоем
собственном исполнении кажутся мне сомнительными.
Мулла поник головой, дав себе обещание забыть о Рае навсегда. Во Всяком
случае до того момента, когда это произойдет. Если это вообще произойдет.
Если же нет, если же он попадет в Ад, полный, по словам Мовшовича, глухой
беспросветной тоски, стало быть, так тому и быть. Стало быть, это и есть
Воля Аллаха. Или Господа. И этой своей искренней печалью, этим своим
искренним смирением он сделал первый шаг в непонятный пока для него Рай.
Далее свои соображения по поводу содержательной части Рая высказал
бывший Прокаженный. По его мнению, Рай населен исключительно прокаженными.
Которые совершенно свободно болтаются по всей территории Рая. И никто их не
гоняет и не преследует. Потому как некому. Потому, как — все прокаженные.
Периодически между ними происходит соревнование на большую прокаженность. И
самый прокаженный занимает место одесную Господа. Занявший второй место -
ошую. А третий призер возлежит у ног первых двух. А в остальное время все в
Раю равны в своей прокаженности. И все счастливы. Потому что равны. Потому
что имеют общую прокаженность, не имеющую трагического исхода.
Идею общего равенства в раю поддружал и бывший Насморочный. За
исключением того, что, вместо прокаженных, Рай полностью заселен
насморочными. А в остальном, то же самое.
Так, - подытоыжил Мовшович, - я пошел. Если бы среди вас были
расслабленные, слепцы и бесноватые, то Рай, соответственно, будет населен
либо расслабленными, либо слепцами, либо бесноватыми. Эдакое равенство в
полном говне. Правильно я вас понял?
Бывшие Прокаженный и Насморочный, смущенные столь неожиданным, но
логичным выводом, молча кивнули головами.
- Стало быть, - продолжил свою мысль Мовшович, - для каждой болезни
Господь должен создать свой собственный Рай. Или один, общий, разделенный на
зоны. Так сказать, по интересам?.. Так?..
И опять бывшие Прокаженный и Насморочный, следуя за идиотской логикой
Мовшовича, вынуждены были кивнуть головой. Но уже с меньшей радостью.
- Грустно мне на вас смотреть. И грустно вас слушать. Свою бывшую
ущербность вы приняли за избранность. И втайне гордитесь ею. И путаете
гордость с гордыней. Ибо гордость - это ощущение себя частицей Господа. А
гордыня - чувство превосходства над другими частицами Господа. А значит, и
над самим Господом. Пусть и в ущербности. И воистину вы достойны только того
Рая, который себе представляете.
Бывший Владелец бесплодной смоковнице представлял Рай, как состоящий из
двух частей. В первой части ничего нет, а во второй полно сверхплодовитых
смоковниц. И он продает эти смоквы во вторую часть Рая, где в них сильный
дефицит.
Книжники же представляли Рай, как бесконечное ристалище для споров. Где
споры существуют только ради споров. Являясь чистым искусством.
- Ну, а вы, - обратился Мовшович к своим бывшим московским соратникам -
а как вы представляете себе рай?
Жук и Каменный Папа молча сглотнули.
- С вами все ясно, - сказал Мовшович, - златые горы и реки, полные
вина.
Жук вкрадчиво поправил:
- Если, "полные вина", то златые горы необязательны...
- Чтобы, когда приходишь в "Восьмой", Валерка давал все бесплатно, Руфа
без всяких яких выносит стакан. А Нинка подносит стакан к твоим губам.
- Чтобы похмелье опохмелялось, - добавил Жук.
- И чтобы никогда, никогда, никогда не блевалось! - завершил Каменный
Папа.
И оба опустили головы. Сознавая ничтожность своих представлений о Рае.
И последним высказался Раввин. Он сказал, что, по его мнению, Рай
населен одними евреями, причем принявшими христианство. И половину райских
суток они благоадрят Господа за то, что они - евреи. А вторую - за то, что
они - христиане. Все же остальные находятся в аду. И как справедливо заметил
недавно уважаемый Равви Мовшович, пребывают в глухой тоске. Потому что они и
не евреи. И не христиане. Такая вот своеобразно понятая соборность. Любовь к
Господу на национальной почве.
22 - Значит так, - подытожил райские изыскания Мовшович. - Одни из вас
представляют Царство Божье, как возмещение страданий, полученных в этой
жизни. Другие - как оплату за служение. Третьи - равенство для своих. Таким
образом, по вашему мнению, мы получаем множество Царств Божьих. Рано или
поздно из-за несходства интересов эти Царства начнут враждовать между собой.
И мы в вечности бытия получим точное отражение его кратковременности. И это
- ваша ошибка. Как и ошибка миллионов ваших предков. И ваших потомков.
Получить там то, чего не хватает здесь. И полное ничегонеделанье. Скопище
паразитов на теле Божьем. Отсосете, дети мои. Вынужден вас разочаровать. Рай
- это место творения. Где души, покаявшиеся даже в последний момент,
возлюбившие Господа. Красоту. И друг друга. Проникнутся Святым Духом и
обретут силу творения. Творения новых, более совершенных миров. В которых
будет жить новый человек. Все более и более совершенный. И тем будет
совершенней будущий человек в будущих мирах, чем совершеннее будете вы в
этом мире.
И в тихой печали и в глухой тоске будет совершаться творение. Ибо, как
жили вы, так будут жить и ваши творения. Ибо неисчерпаем Господь,
неисчерпаем Святой Дух. Причем, во все стороны.
В самой глухой тоске открываются темные бездны Духа.
В самой светлой печали открываются сверкающие дали Духа.
И то, и другое - безграничное Откровение Святого Духа. И глухая тоска и
тихая печаль влекут за собой творение. Творение многогранно в бесконечном
искусстве познания Святого Духа. И Царство Божие - сверкающее свободное
творение. В тихой светлой печали. И чем больше вы принесете в этот мир добра
и любви. Тем больше их будет в будущих мирах. И не будет конца творению. Как
сегодняшнаяя любовь - шаг к завтрашнему Царству Божьему. Так и завтрашнее
Царство Божье - шаг к послезавтрашнему.
И Мовшович умолк. Грустно утомленный.
- А кто засвидетельствует истинность твоих слов? - спросили книжники и
вопросительно вытянули носы.
- Во-первых, я - ответствовал Мовшович, - во-вторых, распятый на ваших
глазах Иисус, а в-третьих, - и он указал на Жука и Каменного Папу, - вот эти
два охламона, на глазах которых я превратил воду в водку и португальский
портвейн.
И книжники смирились.
И все остальные вынуждены были согласиться с Мовшовичем, или с
Господом. Именем которого говорил Мовшович. И все дали слово идти за
Мовшовичем до конца. До конца, которого они не ведали. И ведать не могли.
Потому что конец не был ведом даже Мовшовичу. Мы имеем ввиду нынешний конец.
А не конец вечности, которого, как теоретически обосновал Мовшович, нет и не
может быть никогда.
23 И все отправились дальше на юг. В Хеврон. На могилы праотцев и
праматерей. На могилу Мовшовича. Который парадоксальным образом являлся
самим Мовшовичем.
Так шли они по полям и рощам Иудеи, приближаясь к Иудейской пустыне. В
северной части которой располагался священный город Хеврон. По пути Мовшович
проповедовал о Царстве Божьем. Которое на самом деле является не концом
света, а только его началом. Одним из начал начала, которому нет конца.
Потому что математическая бесконечность Вселенной подразумевает и духовную
бесконечность человека. И путь в Царство Божье и дальше, в бесконечность
жизней начинается с познания бесконечности, вселенной и человека.
- Но, - предупреждал Мовшович виноградарей, пастухов и землепашцев по
пути в Иерихон, попытайтесь познать сначала себя. Ибо вы ближе к себе, чем к
космосу. Уйдите в бесконечность малого. И через нее познаете бесконечность
большого. Бесконечность Бога. Который и есть все вы и космос...
Безо всякой видимой надежды проповедовал Мовшович. Виноградари, пастухи
и землепашцы были слишком заняты своим делом. Им было не до метафизики. И
они делали свое дело, в поте лица добывая свой хлеб. И кто знает, может, в
их мелких суетных заботах скрывалась часть божественной мудрости.
Божественного предназначения человека. Очень сложно в малости увидеть
величие. не многим это дано. Мовшович подозревал это. И не гневался, что
люди не бросают орудия своего труда и не преклоняют колена перед словами,
сказанными Мовшовичем, как бы от имени Бога. Ибо есть время собирать
виноград, время пахать, время пасти овец. И время для Бога. Нельзя все время
думать о Боге. Он должен быть все время с тобой. Как воздух, вода и одежда.
Мы вспоминаем о них, когда нам нечем дышать, мучает жажда, томят холод или
жара. Так и о Боге мы вспоминаем когда нас мучают духовная жажда, духовный
голод, духовные холод или жара. Тогда мы и вспоминаем о Боге. Но он всегда с
нами. И в бесконечной мудрости своей простит нам нашу забывчивость.
Но это наши собственные размышления, имеющие к повествованию косвенное
отношение. Но всесте с тем, как нам кажется, не расходящиеся с его основной
идеей. (О которой мы сами не имеем ни малейшего представления.)
24 В один из дней пути дневная жара застала их у хижины, в которой
проживала некая Елизавета из Натании. Которая за некую мзду оказывала некоей
часли пломников некие услуги некоего интимного характера.
И пока Мовшович и одиннадцать учеников в тени хижины пересыпали жаркое
время дня, Францисканец, обезумевший от целибата, проскочил в хижину и
получил требуемые услуги, расплатившись рясой. И вышел к проснувшимся
соратникам в одной тонзуре. И веревке, опоясывающей пустые чресла.
Ученики, втайне завидуя, стали осуждать Францисканца, предавшегося
греху прелюбодеяния. Францисканец, прикрыв орудие греха листом лопуха, пал
на колени и завопил:
- Покаемся, братие! Святой молитвой искупим мой грех! А заодно и грехи,
висящие на нас всех. И, как вериги, отягощающие наш путь в священный город
Хеврон!..
И все, кроме Мовшовича, грохнулись на колени, а Мулла даже распростерся
в пыли, моля Господа о прощении грехов. Мовшович с интересом прислушивался к
воплям об искуплении, треску рвующихся волос и сплевывал пыль, которой
посыпали себе голову кающиеся.
После чего, отпустив себе грехи,. ученики по очереди, а иногда по двое,
по трое зашли в хижину Елизаветы и совершили с ней грех прелюбодеяния.
Расплатившись, кто чем мог. И не расплатившись, кто не мог. Перед Муллой,.
который валялся в пыли, и чья очередь в связи с этим оказалась последней,
лоно Елизаветы превратилось в чавкающее болото. И Мулла не получил никакого
удовольствия. То есть кончить то он кончил. Но лучше бы он это совершил лпри
помощи рук. А так он испытал лишь отвращение. И по свойственной человеку
природе свое отвращение он свалил на Елизавету. Запахнув халат, он вышел из
хижины и начал проклинать Елизавету. Вовлекшую их, хоть и заранее
искупленный, но все же грех.
- Братие, - орал он точно так же, как и орал недавно Францисканец, вот
в этой хижине возлежит блудница. Которая грех сделала своим ремеслом. Можем
ли мы, братие, терпеть ее на своем пути в священный город Хеврон. Который по
этой причини также является священным?.. Господь вопиет к нам! Господь
гневается на блудницу! Как поступит с ней? Как избавить от греха других
паломников?.. Отвечайте, братие!..
Смущенные своим грехом и обуянные гневом на Елизавету, ученики обратили
свои взгляды к Мовшовичу.
Мовшович сидел на камне и опять чертил прутиком на песке какие-то
замысловатые узоры. Потом он посмотрел на учеников и произнес уже до него
произнесенные слова:
- Кто из вас без греха, пусть бросит в нее камень... - опять стал
чертить на песке свои непонятные фигуры.
Ученики задумались. Грехи у них были, были у всех. Разное количество и
разной тяжести. Хотя кто возьмет на себя смелость взвесить тяжесть греха.
Грех - он и есть грех. И только Господь можетоценить его. И наверное ученики
еще долго бы маялись в раздумье, но тут вскинулся трижды Изменивший и
торжественно сказал:
- Мы согрешили, братие. Но предварительным покаянием искупили грехи. И,
если понадобится, покаемся еще и снимем с себя вновь совершаемый грех. Но,
как верно заметил мой мусульманский собрат, мы совершим величайшее
благодеяние для всех путников, совершающих паломничество в священный город
Хеврон. Если избавим их от соблазна. Поэтому я не вижу проблем в побитии
камнями блудницы. И сим своим грехом, который мы, впрочем, потом отмолим,
избавим от греха тех, кто пройдет за нами. С Богом, братие! - и поднял с
земли камень...
Следуя верности известным нам фактам и не желая в угоду будущим
поколениям приукрашивать их, мы вынуждены описать то, что произошло после
того, как трижды Изменивший поднял с земли камень.
Подняв его, он прицелился и бросил в затянутое бычьим пузырем окно.
Пузырь, спружинив, отбросил камень, который попал в морду Крещеного Раввина.
И пустил ему из носа кновь. Усмотрев в этом козни блудницы, Крещеный Раввин,
схватил свалившийся с морды камень, втянул в себя кровавые сопли, ногой
распахнул дверь хижины и метнул камень в сторону ложа. Где Елизавета
отдыхала от коллективного траха. Метнул, но не попал. Тогда, взъярившись, он
подхватил камень, поднял над собой и, снова втянув в себя кровь, опустил
камень на голову Елизаветы. Раздался вопль. И тогда ученики, до сего момента
стоявшие в нерешительности, подстегнутые воплем, как львы бичом
дрессировщика, рванули в хижину. Они теснились в дверях, мешая друг другу. В
то время как Крещеный Раввин наносил удар за ударом. Наконец, камни,
обрамлявшие дверной проем, рухнули, и ученики ворвались внутрь. Подхватив
камни от разрушенной двери. И на Елизавету обрушился град комней. Глаза
учеников горели, изо ртов текла слюна. Раздавалось натужное сопенье,
прерываемое торжествующим рыком от каждого удачного попадания.
Это же удивительно приятно присвоить себе волю Божью и воплотить ее в
действие. Это же удивительно приятно перенести гнев Божий (если от
существует на самом деле) со своих грехов на чужие. Это же удивительно
приятно (и легко!) уничтожить грешника. Вместо того, чтобы избыть грех...
Через весьма краткое время на ложе лежал дымящийся свежей кровью комок
мышц, сухожилий, раздробленных костей и слипшихся окровавленных волос.
А Мовшович по-прежнему сидел на камне и прутиком продолжал рисовать на
песке какие-то непонятные фигуры.
Забрызганные кровью ученики, тяжело дыша, подошли к нему и опустились
на колени.
- Благослови нас, Равви, мы избавили землю от части грехов.
- И, - добавил Жук, стряхивая с себя кусочки мозга Елизаветы, -
очистили для других паломников путь в священный город Хеврон.
25 Мовшович прутиком стер с песка непонятные рисунки и поднял на
учеников грустные, грустные глаза. Это была и вековечная еврейская грусть, и
мечтательная кратковременная грусть русского, и безбрежная как Ледовитый
океан грусть чукчи, и непонятная ему самому грусть американца... Потом он
встал, отошел немного в сторону и обломком камня стал рыть в песке яму.
Когда ученики попытались ему помочь, в неведомом им рытье, Мовшович
остановил их. Когда яма была вырыта, Мовшович вошел в хижину и стал по
кускам выносить некогда цельное тело Елизаветы. Он вынес перебитые руки,
разорванное чрево, разможженные ноги, расплющенный череп. Аккуратно собрал
брызги мозга, отованные груди и молча сложил все это в яму. Затем он
разобрал хижину по камням и завалил ими яму с ошметками блудницы.
Ученики пытались было помочь Мовшовичу таскать камни, но какая-то
тяжесть втиснула их колени в песок, и не было никаких сил оторвать их. И
только тогда, когда рядом с бывшей хижиной вырос каменный холмик, ученики
смогли встать с колен.
- Что ты сделал, Равви? - спросил бывший Прокаженный.
- Зачем ты похоронил блудницу? - спросил бывший Насморочный.
- Ты поощрил грех? - спросил Здоровый.
- Я что-то не понимаю, - сказал Францисканец.
- Ты уравнял падаль с людьми, - сказал Владелец бесплодной смоковницы.
- Во всех верах блуд - страшный грех, - укоризненно заметил Трижды
Изменивший.
- Аллах вряд ли поймет тебя! - уверенно произнес Мулла.
- Ты принял грех блудницы. Часть его на тебе, - гневно выплеснул
Крещенный Раввин.
И только Жук и Каменный Папа, которые в своей ущербной московской жизни
видели много убитых и изувеченных блядей. Которых они в пьяной злобе сами
увечили и забивали, ощущали какую-то неуверенность. В той жизни самую
последнюю блядь хоронили, говорили на ее могиле красивые слова и устраивали
посильные поминки. Во время которых увечили и забивали других блядей.
Поэтому они и не задавали вопросов.
Мовшович некоторое время помолчал, а потом начал как бы издалека:
26 - Вот шли мы в священный город Хеврон. Чтобы преклонить колени перед
могилами праотцев наших. До нас шли в Хеврон люди. И будут идти после нас. С
разными мыслями шли они, с разными целями, с разными грехами. Среди которых
был и грех похоти. И вот по пути они встречали хижину с блудницей. Одни
проходили мимо, другие останавливались и удовлетворяли свою похоть. И тем
самым как бы освобождались от греха. И как бы очищенные приходили в Хеврон.
Они были покойны и открыты Господу. И вожделели только Его. Вы уничтожили
блудницу, которая своим существованием снимала греховное вожделение. Которая
своим существованием давала паломникам иллюзию избавления от греха. Таким
образом она одна несла в себе грех ради избавления от греха многих.
Вправе ли вы были снимать с нее крест греха? Это был ее грех, а не
источник ваших грехов. Ваш грех - порождение дьявола. Который не вне вас, а
внутри. И избавиться от грехов вообще можно только изжив грех внутри себя. А
для этого надобна молитва. О коей я вам уже говорил: "Господи, люби меня,
как я люблю тебя, Господи". Вы забыли или не поняли вторую часть молитвы.
Любовь к Господу - любовь ко всем Его созданиям. В том числе, к блудницам,
ворам, убийцам. Ибо и они - дети Господа. И в них, как и в вас сидит
смущающий всех Дьявол. Мыслью о Боге, данной мноюд вам молитвой, уничтожьте
Дьявола в себе. Не изгоните, а уничтожьте. Словом помогите ближнему своему
уничтожить Дьявола. И, конечно же, покаянием. Только помните, покаяния не
могут быть бесконечны. Покаяние несет облегчение. Но не даст вам спасения от
греха. Потому что память о совершенном грехе будет с вами и в вечной жизни.
И чем больше грехов, тем тяжелее память.
- Но, Равви, - утирая слезы концом веревки, сказал Францисканец, - не
терзай нас. Христос смертью своей искупил наши грехи.
- Нет, милые вы мои, - отвечал Мовшович, - Христос смертою своей
заплатил только часть цены за ваше спасение. Он оплатил тольк первородный
грех. Это только первоначальный взнос. Остальную цену нужно платить самим.
Или не платить. Свобода воли, родные, свобода воли...
Всем дано воскресение. Но перед смертью и после нее каждый сам над
собой будет творить Страшный Суд. Перед лицом своим, перед Лицом Отца
нашего, перед лицом Сына Его, перед лицом Святого Духа. Невозможно лукавить
в краткости смерти. И тем более невозможно луквить в вечности будущей жизни.
Не будет геены огненной, не будет ада, не будет Сатаны. Вне вас. В вечной
жизни геена огненная, ад и Сатана будут в вас самих. Причем, у каждого свои.
И только покаяние делом и словом, которое становится делом, приблизит
спасение. И покаяние это должно идти не от страха перед Богом, а от страха
перед самим собой. И от любви к Богу и его творениям...
В оцепении слушали ученики слова Мовшовича. Перед их душами открывались
вечные внутренние муки, вечные отрадания, вечное ощущение совершенного ими
греха.
- Сделай что-нибудь, Равви! - взмолились они хором. - Избавь нас от
муки завтрашней. И муки сегодняшней. Сотри из нашей памяти, то, что мы
сделали. Верни нам относительный покой. Верни нас на несколько часов назад.
Умоляем!.. - И ученики забились в песке у ног Мовшовича.
Тусклым взглядом обвел Мовшович корчившихся от нестерпимой муки
учеников. А потом поднял глаза к небу. В небе, белом от жары, висело
озверелое Солнце. Внезапно Солнце как бы вздрогнуло в испуге, белое небо
вокруг него потемнело, стало стягиваться в постепенно темнеющее пятно,
сгущалось, внутри него началось какое-то клубление. И через несколько секунд
безумное Солнце скрылось в черной туче. Внезапно в ее центре вспыхнуло
пламя, как агония умирающего Солнца. Или рождение нового. Пламя вытянулось в
ломаную линию, заскользило к земле и ударилось в правое плечо Мовшовича.
Ослепленные ученики в ужасе упали мордами в песок. Когда же ужас прошел, и
они смогли открыть глаза, на правом плече Мовшовича сидел белый голубь.
Потом голубь взлетел и растаял в мгновенно просветлевшем небе. Все на время
успокоилось. Лишь в и без того раскаленном Солнце вспыхнула еще более
ослепительная точка.
Старое полусгорбленное тело Мовшовича выпрямилось. Дряблая висящая кожа
стала наполняться подобием мышц, морщины старости на лице превратились в
складки мудрости и силы. В поблекших от лет глазах завертелись искры
пламени. Мовшович утвердился на окрепших ногах, и его глаза, увеличившиеся
до размеров Вселенной, устремились к могиле блудницы Елизаветы из Натании.
И вот уже камни на невзрачном кургане стали расползаться. Потом начали
громоздиться один на другой и уже упорядоченном виде. И рядом с дорогой в
священный город Хеврон выросла знакомая ученикам и приходившим до них
путникам хижина. Но она была пуста. Великая блудница, точнее ее растерзанное
тело лежало, полуприкрытое песками Иудейской пустыни.
Мовшович вытянул руки к могиле. Из глаз выплеснулось подобие языков
пламени. Песок фонтаном взметнулся вверх и, оплавленный, упал вокруг
образовавшейся ямы. На дне которой лежали перемешанные с песком клочья
Елизаветы из Натнии.
И снова в глазах Мовшовича появились отблески пламени. Стали срастаться
переломанные кости. Их стали оплетать обрывки сухожилий. Куски мяса
прилепились к ним. Кровь, впитавшаяся в стены и дно могилы потекла в ожившие
артерии. Расколотый череп вернулся на свое место, покраснели губы, во
впадниах открылись некогда вытекшие глаза, Елизавета села в своей бывшей
могиле.
Взметнулись вверх руки учеников, бессвязные вопли славили Равви,
Господа и Святого Духа.
А руки Мовшовича опустились, усталость согнула плечи, съела подобие
бицепсов, истончила икры. Жесткие черные волосы на груди побелели, стали
реже. И Мовшович стал все тем же старым Мовшовичем. Каким и был все
последние годы жизни в том мире. И последние - в этой. И это говорило о том,
что до Царства Божьего он еще не добрался. Хотя миг Творения и коснулся его.
И свидетельством того была живая блудница, сидящая в своей могиле.
Не успел Мовшович утвердиться в этой мысли, не успели пролиться слезы
радости учеников при виде воскресшей Елизаветы, как лицо ее исказилось. И
снова началось насилие учеников над дней. Хотя они в нем и не участвовали. И
вновь взлетели камни, вновь затрещали кости под ударами. Вновь из
разодранных сосудов хлестнула кровь. И холм камней из разрушенной жижины
снова вырос на дороге в священный город Хеврон.
И снова ученики согнулись под тяжестью совершенного ими греха.
27 - Такие дела, - проговорил Мовшович, - видно вам суждено ходить с
этим. И мне - тоже. Как учителю вашему. Как не вмешавшемуся свидетелю.
Видно, каждый из нас будет жить с ощущением греха. И это правильно. Если
память о грехе будет постоянно исчезать и терзать ваши души, то грехи людей,
живущих на этой земле, будут множиться. Заполнят все пространство. И не
останется места для блага. Ибо место блага заполнят множащиеся грехи. И
только память о свершенном грехе удержит от свершения новых...
- Накажи нас, учитель, только избавь от памяти. Суди нас самым страшным
судом. Только избавь от памяти!..
- Нет, - сказал Мовшович, - боюсь, что Господь не дал мне права судить
вас. Или еще кого-нибудь. Себя и только себя может судить Человек перед
лицом Господа. И вы, в этом мире, сами будете судить себя. Каждый - сам
себя. Каждый из вас - всадник на вороном коне. И мера в руке его. Для
каждого из нас. Возможно, это и есть Суд Божий. Здесь. А не там. Ибо каждый
из вас - частица Божья. Созданная по образу и подобию Его. И его образ,
заключенный в кажом из вас, будет судить заключенное в каждом из вас Его
подобие... А впрочем, - подумав, завершил свою речь Мовшович, - может быть,
я и ошибаюсь... А теперь пошли...
И Мовшович повернул в сторону Хеврона. И тяжелым спотыкающимся шагом
пошел по каменистой дороге. И таким же шагом, неся на себе непомерный груз,
побрели ученики.
Дорога слегка шла на подъем. И с каждым шагом ученики шли все тяжелее.
И когда они дошли до места, где подъем сменялся спуском, что-то вдруг
щелкнуло в их головах. Они разом остановились на вершинке и разом оглянулись
назад. И там, в назади, мерцала хижина блудницы. И сама она стояла на
пороге. И смотрела в душу каждого ученика.
- Пошли, - приказал Мовшович. И скоро вершинка скрыла видение. И
невозможно было понять ученикам: то ли это - память о грехе. То ли
бесконечное милосердие Божье, воскресившее Елизавету. Что давало им
некоторую надежду. Надежду, что грех их, несмотря на слова Мовшовича, исчез.
И не будет у них необходимости судить самих себя. Ибо, как нам кажется, нет
ничего страшнее для человека, чем суд над самим собой. Ибо никаким судом
ничего уже нельзя изменить. И память останется самым тяжким и вечным
приговором.
28 И вот они, раздавленные и пустые, пришли в священный город Хеврон.
Древнюю столицу Израиля. В пещеру Махпела. Где были похоронены сам Мовшович,
сын его Исаак, сокращенно Костик, его внук Иаков и их жены. Все это не очень
соответствовало Первой книге Моисеевой, которую Мовшович проглядывал в
другой жизни. Но вполне отвечало событиям, происшедшим с ним в период белой
"белой горячки". Ученики распростерлись перед могилами праотцев. А Мовшович
встал перед своей собственной. На крышке которой было написано на праиврите:
"Григорий Мовшович и жена его, Ксения".
И говорил Мовшович со своей женой Ксенией, собственноручно сожженной им
в большом погребальном костре. Вместе с сыном его Исааком, сокращенно,
Костиком... И в то же самое время жившей в оставленной Мовшовичем Москве.
Вместе с детьми своими и его, Костиком и Вовой. Которых он добровольно
оставил, уйдя к Господу.
- Плохо тебе, Гриша, - говорила ему жена его Ксения из далеких времен и
пространств. - Уйдя, ты оставил у нас свою любовь к нам, конкретным людям,
самым близким в той твоей жизни. Ты поступил, как поступил. Навсегда оставил
нас без себя. Здесь. И себя - без нас. Там. Очевидно, так подсказал тебе
твой Бог. И ты сам выбрал. Это не последняя твоя смерть, Гришенька. Тебе
предстоит короткий путь к новой смерти. И бесконечно длинный к новой жизни.
Очевидно,...
