Тарас Рыбас. Красный снег
страница №16
...о заместительстве. Подумавтак, он решил поддержать его, не скрывая, что тоже знает об этом и понимает
ответственность. Трифелов ведь тоже знал. Да и какой там из Сутолова
чистокровный эсер? В эсеровской ячейке не состоит. Связей никаких с эсерами
нет. Связан только с рудником и шахтерами.
— Скажу вам прямо, — продолжал Вишняков, — меня самого скребнуло:
такой, мол, сякой, вражий сват, почему легко власть принимаешь! А потом я
подумал, что и хорошо: не робеет, не трусит перед серьезным моментом, готов
всего себя отдать служению народу. Стало быть, мое последнее слово:
принимайте заместительство Сутолова.
Возражающие замолчали, подчиняясь Вишнякову.
При прощании Сутолов обнял. Но в глаза не посмотрел.
... Показались огни семафора. А потом — стрелочные фонари. Начинался
поздний рассвет. Не разглядишь, что делается на станции. Вася побежал па
разведку.
— Порядка не видать, — сказал Вишняков дремлющему возле топки Фатеху.
— В городе — петлюровская часть, стало быть, и станцией владеют
гайдамаки...
Фатех закивал головой, — ему ничего не страшно, если Вишняков рядом.
Показался Вася:
— Заваруха какая-то в городе. Станционное начальство сбежало.
"Надо идти самому..." Вишняков года четыре тому назад был в Чугуеве,
знал казармы старого военного поселения. Если речь идет о заварухе, началось
от казарм.
На привокзальной площади ходил перепоясанный пулеметными лентами
матрос.
— Здорово, черноморец, — обратился к нему Вишняков. — На каком таком
корабле тебя сюда занесло?
Матрос подозрительно оглядел Вишнякова:
— А ты кто будешь, такой глазастый?
— Шахтер донбасский.
— Документики.
Вишняков показал мандат.
— При подписях и печатях... Хороша канцелярия.
— Состав с угольком гоню в Харьков, а здесь, говорят, прислуга
станционная сбежала.
— Есть такой грех, придется обождать, — мягче заговорил матрос. --
Гайдамаки не поладили между собой, — чуть-чуть постреливают.
— Ждешь кого?
— Жду, может, кто табачком угостит. — Матрос потопал застывшими
ногами. — Зима чертячья, гуляет по всей суше — от Балтики до Черного моря!
Вишняков насыпал ему из своего кисета.
— Теперь вижу — свой! — сказал матрос, принимая табак. — А попервах
подумал: спекулянт приезжий...
Он закурил, сладко затягиваясь и щурясь на Вишнякова.
— Не обижайся, служба! Деревней от тебя малость попахивает!
— При царе в фрейлинах не служил.
— Не обижайся! Я начальство из Харькова жду. Сядем на тачанки, поедем
к гайдамакам в гости. Желаешь?
— Не имею на то времени, — отказался Вишняков, обидевшись за
"спекулянта" и за "деревню".
— А что вы, под Калединым живете или бог миловал? — не отставал
матрос.
— Пока бог миловал.
— Тоже хорошо! А тут главное командование поменялось. Петлюру, значит,
долой, в командование вступил большевик Коцюбинский. Его жду.
— Кто поменял командование?
— Нашлись браточки! Съезд Советов произошел в Харькове...
Матрос выбивал "Яблочко", грея ноги.
— Что еще? — спросил Вишняков.
— Совнарком объявил ультиматум Центральной Раде и двинул войска
наперерез калединской сволочи... Мирная делегация дает перцу германцу в
Бресте... Фракция большевиков перебралась из Киева в Харьков... Месячишко
пройдет — и контра всякая укатит за моря-океаны. Ферштейн? — Лицо матроса
сморщилось в доброй улыбке.
— Как цыганка ворожишь!
Со стороны вокзала послышалось:
— Эгей, матрос!
— Меня, — сказал матрос, жадно докуривая самокрутку. — Желаешь --
пойдем.
Вишняков не ответил, но пошел за матросом из любопытства, — хотелось
поглядеть на главнокомандующего.
Возле вокзального здания он увидел группу людей, вооруженных как
попало. Один из них, чисто одетый, с подстриженной бородкой, сразу обращал
на себя внимание строгим и даже сердитым видом.
— Он! — подтолкнул Вишнякова матрос и крикнул: — На тачанках!
Поторопись!
Из тумана на рысях выскочили тачанки.
— Все едино состав твой задержат, — уговаривал матрос. — Сядешь на
последнюю. Не прокиснет твой уголь!
Он подскочил к командующему, указал на Вишнякова. Тот утвердительно
кивнул головой.
— Представителю шахтеров тоже ехать! — крикнул матрос.
Колеса застучали по мостовой, шум от них гулко понесся по тихой
привокзальной улице Чугуева.
Охрана без лишних расспросов пропустила тачанки на территорию военного
городка. По двору забегали гайдамаки — со свисающими саблями на боку.
Вскоре весь двор заполнился солдатней. Вишняков узнавал ее, обалделую от
бесконечной службы, вечно ожидающую чего-то лучшего для себя. Старших чинов
не видно, старших наверняка отсюда убрали. Суетились выборные. Вишнякову
знакома суета вновь избранных ротных — сам принимал участие в таких
выборах. Не зная, какую команду подавать, они вопросительно поглядывали на
приезжих.
Гайдамаки строились на широком плацу. Отделившись от сопровождающих,
Коцюбинский приблизился к строю, словно надеясь встретить знакомого. Потом
подозвал к себе матроса и что-то сказал ему. Тот мигом бросился в сторону
тачанок и подогнал одну из них. Гайдамаки напряженно следили за тем, как
матрос выполнял приказ. "Осточертела служба, надоело подчиняться приказам,
ждали другого", — подумал Вишняков, вспоминая, как многие солдаты
поддерживали полковые комитеты только по той причине, что надеялись
избавиться от службы и муштры. В печенках сидела эта жизнь по приказу.
Коцюбинский легко вскочил на тачанку. Только теперь Вишняков разглядел
его тонкое, совсем молодое лицо.
— Сынок писателя! — с заметной гордостью шепнул матрос.
Вишняков подумал, что это и не так важно, чей он сынок, лишь бы угадал,
какое первое слово сказать. По опыту своему он знал, что оратору нужно
сейчас так сказать, чтоб солдаты сдвинулись плотнее, и никто из крикунов не
успел выскочить наперед.
Коцюбинский поднял руку и обратился с почтительной торжественностью:
— Панове козаки!..
Звонкий его голос пронесся над головами сгрудившихся солдат и вернулся
эхом на притихший плац.
— Товарищи крестьяне и рабочие в армейской форме! Уряд, правительство
новой, Советской Украины поздравляют вас с победой над угнетателями.
Командная верхушка желала войны против своего же народа...
Вишняков пробежал взглядом по лицам стоящих в строю — они были хмурыми
и загадочно неподвижными. Кажется, не те слова им были нужны. Какая
"командная верхушка"? Скажи прямо — бандит и мошенник Петлюра. Солдат лучше
поймет. Мозоли у него старые, тоска по дому тоже старая, в горле першит от
казарменного духа, а сердце душит необъяснимая злоба на всех, кто морочил
голову от имени "правительства новой Украины", и прежде всего на Петлюру.
"Давай, давай..." — мысленно подбадривал советского главнокомандующего
Вишняков.
— ... Нам надо подумать об Украине. Останется ли навсегда на нашей
земле несправедливость, сила богатых, обездоленность бедных, собственность
чужеземцев, убогие хаты селян и богатейшие дворцы помещиков? Запорожцы, чьей
славой мы гордимся, никогда не мирились с этим. Русская царица Екатерина
считала их первейшими врагами, разрушила Сечь, боясь ее вольного духа.
Петлюра силится вскочить на "сечевого коня", присвоить славу и назвать себя
наследником запорожцев. Но дал ли ему на это право парод? Видели ли вы хотя
признаки сечевой справедливости у этого самозванца? Каждому щенку хочется
стать львом, каждый бандит хотел бы, чтобы на него смотрели, как на рыцаря.
Так и Петлюра хочет. Обнимается с Калединым, продает нашу свободу
генералам...
Коцюбинский отчетливо произносил каждое слово, речь его лилась
свободно. Гайдамаки сдвинулись в плотную массу. Понести бы эту речь по всем
полкам, куреням и вартам, разбросанным Петлюрою по Украине, — пускай
послушают каким бобогам служит тот, кто-кто собирал их по Западному фронту,
вывозил из Петрограда, создавая "воинство под жовто-блакитнам флагом".
Небось тянулись к Петлюре с надеждой на лучшее. А у народа была своя
надежда. Хорошо говорит Коцюбинский:
— Нет теперь прежней Московии, которой сторонились некоторые из нас по
той причине, что она будто не давала нам жизни. Для Петлюры нет деления на
богатых и бедных. Для него существует "кацап", словно какой-то дьявол. А
разве рабочие руки — это руки дьявола? Разве на Днепре и на Волге не
одинаковы страдания бедных? Разве нас когда-нибудь обворовывали орловские
батраки, такие же темные и обездоленные, как и батраки на всем свете? Нация
батраков угнетенной России протягивает братскую руку нации трудовой Украины,
руку помощи в борьбе с общим врагом — помещиками, генералами,
капиталистами. Русские братья сильнее, у них есть правительство рабочих и
крестьян, у нас оно только появилось. У нас положение сложнее по той
причине, что петлюровские спекулянты провозгласили себя правительством
народа. Какую бы то ни было помощь они объявляют вмешательством во
внутренние дела Украины. Но есть потуги какого-то "правительства" и есть
дело народа. Народ нуждается в братской помощи. Поэтому мы, отбрасывая
всякую дипломатическую хитромудрость, говорим: мы вместе с вами, со всеми
людьми, поднявшимися на борьбу с угнетателями!
Коцюбинский сдернул фуражку и поднял ее над головой.
— А сегодня нам необходимо войско, свое, червонное казачество!
Последний призыв, определяющий место каждого в происходящих событиях,
вызвал крики одобрения:
— Слава! Слава! Слава!..
Коцюбинский стоял на тачанке, взволнованный и бледный. Он глядел на
людей, как будто не веря, что ему достаточно теперь сказать еще одно слово
— и они пойдут за ним в бой, веря правительству Советов Украины.
... Поднялся ветер. Молочные волны тумана покатились к придонцовой
пойме, открывая далекий степной горизонт Слободской Украины. Состав с углем
двинулся дальше к Харькову. Вишняков довольно вглядывался в заснеженные
степи, приютившиеся возле дороги поселки, журавли семафоров. Путь открыт. Но
путь этот — сложен.
На привокзальной площади Коцюбинского встречала группа гимназистов с
наспех написанными лозунгами, требующими поддержки "единственного
демократического правительства Украины — Секретариата Центральной Рады".
При появлении Коцюбинского гимназисты стали кричать, поднимая
жовто-блакитные флажки:
— Измена народу, позор!
— Мы не признаем решений съезда большевиков!
— История не простит!..
Красногвардеец со шрамом на костистом, землистого цвета лице отодвинул
самых крикливых в сторону.
— Вы продаете Украину наследникам царя! — вскричал безусый паренек и
ткнул флажком в грудь красногвардейца.
Тот вырвал флажок и отбросил его в сторону.
— Насилие! — истерично закричала девушка в меховой шубке.
Красногвардеец растерянно посмотрел на Коцюбинского.
— Держись, "царский наследник!" — ободрил его тот.
Красногвардеец спросил у девушки:
— Чого ты вэрэщиш?
— Запроданець!
— Продав, продав, — спокойно заговорил красногвардеец, — всэ продав
и купыв на три гроши дэсять пар волив.
— Ганьба! — кричала девушка. — Позор!
Коцюбинский приблизился к ней:
— Кому позор?
— Всем позор!
— А почему? Мы только что вернулись из Чугуева, где солдаты сбросили
власть Петлюры. Они, наверное, знают, что им необходимо. Поезжайте туда,
кажется, у вас есть время.
— Нам запрещают ходить и ездить.
— Как же вы пришли сюда?
— По лезвиям солдатских штыков!
— Ну, если у вас такие крепкие ноги, то до Чугуева доберетесь.
— Нам незачем туда ехать! Нам ясно и здесь, что большевики изменяют
государственности Украины!
— Это напоминает анекдот: не пойду в реку, все равно она мокрая. Какая
государственность? Для вас это пустой звук, а для того "изменника", на
которого вы кричите, — или жизнь, или смерть.
Вишняков не понимал, почему нужно спорить с безусой крикливой братией.
Он оглядывал каждого из кричащих, стараясь понять, что это за люди. Недалеко
от них он приметил курящего мужчину в дорогом пальто. При каждом возгласе
мужчина одобрительно кивал головой. "Папаша!.." Вишняков направился к нему,
все еще слыша за спиной:
— А почему вы стоите с солдатом?
— Потому, что этот солдат сейчас — народ!
— Мы тоже народ!
— Из ваших молодых сердец желают построить плотину на пути новой реки.
Река разорвет ее! Подумайте!..
Вишняков расталкивал стоящих, пробираясь к "папаше". Но так и не успел:
вдохновитель демонстрации юркнул за угол, оставив мальчишек и девчонок.
"Видать, пообедал перед этим с рюмкой водки", — подосадовал Вишняков, видя,
как демонстранты тоже ринулись в разные стороны.
— На погрузку бы их в шахту, — сказал Вишняков Коцюбинскому.
— Да, может быть... — ответил тот, задумчиво глядя на уходящих.
Темные глаза — грустные. А может быть, и обиженные. Губы стиснуты.
"Как будто век с ними спорить, — удивленно отошел от Коцюбинского Вишняков.
— В скорлупе еще сидят..." Но ему тоже было досадно, что мальчишки и
девчонки разошлись непримиримыми и теперь, наверно, спешат к "папаше" на
новый урок. "Папаша" будет жить в удобстве, а эти, гляди, нарвутся на
такого, который не умеет уговаривать, а заголяет спину да бьет так памятно,
что и слезы брызжут из глаз.
Уголек передали железнодорожникам. Получили квитанцию, как и положено.
Произошло это в каморке контролера товарного склада. Вишняков дергал шеей,
недовольный такой обыденщиной. Да ладно уж, лишь бы в свои топки пошло, а не
в чужие.
После сдачи угля отправились искать председателя Донецкого Совета
Артема. Фатех спрашивал:
— Главный командира?
— Главный, да неизвестно, где теперь его командный пункт.
Усатый красногвардеец направил к дому из серого камня. У входа --
часовой. Долго разглядывал мандат Вишнякова, прибавив еще одну каплю
недовольства — плохо встречают. Другой часовой все же проводил в комнату,
где сидел всего один человек и шумно разговаривал по телефону. Намерился
поздороваться, но так и не сумел — опять зазвонил телефон. В инженерной
тужурке, прическа с пробором. Вишняков оглядывался по сторонам — потерто,
убого. А человек кого-то поругивал за срыв вывозки угля, говорил о розыске
состава с крепежным лесом, о шахтерских лампочках и керосине. Слышимость
была плохая, приходилось кричать. От крика на тощей шее вздувались жилы, на
впалых щеках появлялись розовые пятна, лоб покрывался мелкими капельками
пота. Но он не оторвался от трубки до тех пор, пока видавший виды телефон в
потертой коробке не отказался отвечать.
— Алло! Барышня! Вот так бывает... Вы ко мне? — спросил он, как будто
даже обрадовавшись поломке,
— Нам товарища Артема...
— А-а, ясно. — Голова с зачесом набок склонилась над бумагами.
— Не знаете, скоро будет?
— Не знаю.
— Ждать придется?
— Ждите.
Фатех вопросительно посмотрел на Вишнякова.
"Вот оно как, — сердито подумал Вишняков, — им уголь привезешь, а они
разговаривать не желают..."
— Может, подсобить? — спросил он.
— Каким образом? Вы телефонный мастер?
— Не про то речь! Вы спрашиваете про крепежный лес и вывозку угля --
могу сказать, на нашем руднике нет крепежного леса, а порожняк под погрузку
не дают.
— Очень хорошо! — сказал хозяин комнаты, не поднимая головы.
— Ничего хорошего нет в том, что крепежного леса не подвозят на шахту!
Человек с любопытством посмотрел на Вишнякова.
— Я инженер-секретарь председателя Совета Буйницкий. С кем имею честь?
— Вишняков, председатель Казаринского Совета, из Донбасса. Фатех --
рабочий шахты.
— Очень хорошо! — Глаза из-под очков в жестяной оправе внимательно
оглядывали обоих. — Рабочий или телохранитель?
— Придумывай, да не очень! — озлился Вишняков. — Где товарищ Артем?
— Затрудняюсь ответить, — произнес спокойно Буйницкий, как будто не
заметив возмущения Вишнякова. — Но, если позволите, мы пока без него... --
Буйницкий открыл тетрадь с записями. — Казаринка... есть такая. Добыча не
прекращена, а отгрузки нет. Оч-чень хорошо...
"Дразнится, что ли? Зарядил одно и то же и щурится, как кот на
солнцепеке".
— Почему не отгружаете? Вам передали паровоз... — продолжал он.
— Порожняк составами подается под погрузку, — сверкнул глазами
Вишняков. — А представитель наш дорожку метет, не беспокойтесь. Ты записи
эти брось!
Дверь резко открылась, и в комнату вошел невысокого роста человек.
Шапка небрежно заткнута за пояс, сапоги грязные, оттаявшие усы свисают. Как
будто все на осунувшемся, бледном лице вдруг отяжелело и опустилось. Только
округлый подбородок выдавался упрямым бугорком, а брови твердо сжимались у
переносицы. "Наш будто..." — определил Вишняков.
— Товарищ Артем, — объявил Буйницкий, передавая ему тетрадь с
записями.
— Нашелся состав с лесом? — спросил Артем, бегая глазами по записям.
— Последние известия поступили со станции Валуйки. И исчез.
— Все загадочно исчезает! — Артем нервно зашагал по комнате. --
Только что я разыскал три вагона с цементом — их загнали на хозяйственный
двор кондитерской фабрики. Горнопромышленники стараются! Ломают, прячут,
отдают спекулянтам. Пуд цемента на черном рынке стоит триста рублей! Вы
понимаете, что это значит? — остановился он перед Буйницким. — Нас берут
за горло!
— Очень хорошо!
— Оставьте вы эту привычку! Что хорошего? Еще месяц такой жизни — и
нам придется идти по миру!
— Я считаю, — ровным голосом произнес Буйницкий, — что враждебные
действия горнопромышленников против нас проясняют обстановку. До сих пор они
откровенно не выступали против фабрично-заводских комитетов.
— О чем вы говорите? Дитрих мотается от Каледина к Петлюре, от Петлюры
еще куда-то там, к другому черту, предлагает займы, а вы говорите об
откровенности. Во дворе кондитерской фабрики ко мне подошел подозрительный
тип и заявил, что Дитрих сейчас в Харькове.
Артем снова зашагал по комнате. Взгляд его остановился на Фатехе и
Вишнякове.
— Вы меня ждете, товарищи?
— Так точно!
— Откуда?
— Из Казаринки, Донбасс...
— Уголь добываете?
— Пока добываем. Карательные казачьи части бродят рядом...
— Погоди, погоди, — перебил Вишнякова Артем, — это ваш уголь на
Балашовском?
— Так точно!
Артем подошел к Вишнякову и пожал ему руку, затем схватил и потряс руку
Фатеха.
— Товарищ с Востока?
— Так точно! — подтвердил Вишняков.
— Да что ты так? — улыбнулся Артем. — Не на военном смотру, а скорее
в интендантском складе. Слышишь, как мы живем?
— Мы уж кое-что и видели, — ухмыльнулся Вишняков.
— Что именно?
— В Чугуеве петлюровская часть переходила на сторону советской
власти... Гимназистиков тоже видели.
— Балуют мальчишки, — досадливо поморщился Артем. — Как у вас со
снабжением материалами? — перешел он к тому, что его больше беспокоило.
Вишняков рассказал о положении на шахте, не умолчав и о том, что вел
переговоры с Дитрихом.
— Скажи пожалуйста! — задумчиво произнес Артем.
— Говорил я с ним. А куда же нам деться?
— Нет, нет, я не об этом, — остановил его Артем. — Когда они идут па
переговоры, надо переговоры вести. Почему он удостоил вниманием один рудник?
Нас изучают по всем линиям, — сказал он, усаживаясь к столу. — Нас нельзя
взять с налета, надо подготовиться к осаде. Интересуется, наверное: а кто же
управляет шахтой без владельцев, каковы финансовые дела? Что вы скажете по
этому поводу? — спросил он Буйницкого.
— Я достаточно хорошо знаю господина Дитриха, чтобы подумать иначе.
— А не связано ли исчезновение некоторых материалов с присутствием
Дитриха в Харькове? — Артем посмотрел на Вишнякова долгим, пристальным
взглядом. — Как думаешь?
— Он — может.
— Ты хорошо его знаешь? У тебя была одна встреча?
— Будто одна... — смутившись под прилипчивым взглядом, ответил
Вишняков.
— Другого ничего не было?
Вишнякова будто жаром обдало.
— Не веришь?
— А ты не обижайся, — колюче вглядывался в него Артем. — Я припомнил
сейчас телеграмму... Помните, Буйницкий, мы с вами еще гадали, кого
донбасский товарищ имеет в виду? Будто и среди шахтеров могут быть
"примиренцы" — с капиталистами вступают в переговоры.
— Трифелов написал, — насупившись, сказал Вишняков.
— Почему решил, что Трифелов?
— Больше некому.
— А если Трифелов, то и верить не надо?
— Дело твое, — вздохнул Вишняков. — Я тут как на духу... А про
Трифелова скажу: умен. Может, гораздо умней меня. Комиссаром в Дебальцево
его не зря назначили. Только и умный, случается, на дороге кочки сшибает.
Живет — словно в шашки играет. Мне никак нельзя ехать с эшелоном, а он --
давай! Посидит без меня, подумает, может, переменит решение насчет работы
шахты и другого остального.
Артем слушал, подергивая ус.
— Ведь вы Трифелова знаете хорошо, — вмешался Буйницкий.
— Да, приходилось встречаться. — И снова к Вишнякову: — Не обижайся.
Происходит живой процесс революции. Нам трудно, мы ошибаемся. Важно, чтобы
ошибки не затрагивали основы, чтобы мы шли правильным путем. Я уже сказал,
встречаться можно с кем угодно. Только примиренчество гони к черту!
Приняли-то тебя в Харькове как?
Вишняков взялся за шапку.
— А что приемы? Уголек привезли — никто не поругает. Спросить только
надо, как уголек этот достается.
— Кое-что знаем, — подошел Артем к Вишнякову, как бы извиняясь за
упоминание о телеграмме. — Но и ты расскажи подробнее, — сказал он,
отнимая шапку.
— Ладно уж...
— Не обижайся, иначе не признаю тебя за шахтера! Что не понравилось в
Харькове?
— Все хорошо, — махнул рукой Вишняков. — Только с сопляками споры
ведут... Будто много пользы от того, что сукино отродье что-то там скажет
про советскую власть. Ничего-то в жизни не умеет, только рот, как вороненок,
открывает, — корми его жирно!
— А ты ворчливый!
— То, видишь, "примиренец", то ворчливый, — улыбнулся Вишняков.
— Оч-чень хор... — открыл было рот Буйницкий и зажал рукой.
— Чего же не договариваешь? — ухмыльнулся Артем. — Тут уместно
сказать: очень хорошо, товарищ Вишняков, и очень плохо, товарищ Артем.
Встретить как следует не умеем. Но я надеюсь исправиться. Поживешь с нами,
присмотришься к городу и к нам. Не помешает тебе, да и нам польза. — На
широком лбу с залысинами разошлись морщины.
Вишняков не стал задерживаться. Присмотреться к городу — значит
походить, поговорить с людьми.
... Обстановка была сложная. Фабрично-заводские комитеты главенствовали
на предприятиях, как и на шахтах в Донбассе. Старые служащие и инженерный
состав в основном оставались на местах. Но и саботаж процветал. Исчезали
вагоны с продовольствием и материалами. Всюду спекуляция. Гайдамаки
устраивали провокации на улицах. Красногвардейцы стояли па постах, как в
прифронтовом городе.
Заводы работали. Вишняков приглядывался к лицам идущих на смену
рабочих. Для него имело значение, как они идут, несут ли "тормозки" в руках,
что написано на их лицах. "Как у нас..." — удовлетворенно вздыхал он, когда
видел бегущего к заводу. Старые вывески на воротах, а жизнь заводская новая.
На предприятии Металлосоюза, выпускающем шахтерские лампочки и обушки, он
вызвался поработать на погрузке. А потом отправился в литейный цех. В жаре и
копоти вдруг заметил знакомую коренастую фигуру. Командует разливкой по
опокам:
— Точнее подавай! Еще, еще чуть-чуть!..
"Артем!.." Вишняков ждал, пока он закончит.
— Стало быть, вторая работа?
— Да нет, двадцатая, наверное, — улыбнулся Артем. — А ты тоже где-то
руки испачкал... Название предприятию надо менять. Для шахт Донбасса
производят. Что, если "Свет шахтера"? Нравится? На каждой лампочке будем
писать: "Свет шахтера"!..
Цеховая гарь першила в горле. Жара мучила. Вишнякову казалось, что он
дома, среди своих.
32
Горьким оказался привезенный хлеб.
В Казаринке шумели:
— Вот и вырывайся за продовольствием! Окружены со всех сторон, носа не
высунешь!
— Филимон выкрутится, Филимону не впервой, а вот Катерина поплачет.
Урядника ей тож могут припомнить!
— Чего зря языки чесать, выручать надо!
— А кто пойдет выручать? Сутолов за контрой гоняется...
Разоружив варту, Сутолов арестовал сотника. В Калистином доме поймал
Фофу и теперь отправился к Трофиму Земному брать еще какого-то "врага
революции".
Всходящее солнце за Благодатовкой разливало по небу пожарище. Поселок
по-северному утопал в ранних снегах. Наступающая длинная зима усиливала
уныние. Аресты будоражили, пробуждали смутные надежды, что с ними все и
кончится — всех врагов переловят, наступит спокойствие, можно будет
подумать, что делать дальше. О чем же теперь думать, если и в Ново-Петровке
застава? Те, кто ставит заставы, Сутолову не по зубам.
— Как было, расскажи толковей, — в десятый раз требовал от Варвары
Кузьма.
— Да я говорила тебе. Мы выезжали тайком, а Катерина осталась ждать
Филимона.
— Нужен нам Филимон!
— Все ведь вместе выезжали...
Алена встретила Пашку:
— Отправляйся за сестрой!
— Если жива, сама вернется, — вызывающе ответил Пашка, в душе веря,
что Катерине удастся одурачить казаков и уйти от них.
— У-у, черная твоя душа!
Алене хотелось ударить Пашку, да уж больно жидок, после удара до своих
телеграфных проводов не доберется.
Стеша плакала. Ей все представлялся усатый казак с неподвижными, как у
слепого, глазами. Ясно, что он не отпустит Катерину. И неизвестно, что
станется с ней. Яноша не было, Янош отправился с Пшеничным сторожить Громки.
Не с кем поговорить.
К полудню в Казаринку вернулся Сутолов.
Он вел Трофима и еще одного, не известного никому, со связанными
руками.
— Никак палачи Катерины? — спросил Петров, с любопытством разглядывая
Трофима и особенно второго, держащегося прямо и независимо.
— Всю баню ими заселят, — неодобрительно сказал Алимов. — Баня нада
ремонтировать для шахтера.
— Много бы ты наремонтировал, если б тот тебя шашкой секанул!
— А где шашка?
— Известно, Сутолов отнял!
— Почему сдался?
— Нет резона отбиваться, в плен захотел. Небось в плену тоже живут!
Петров намекал на военнопленных, живущих в бараке. Ему бы только горло
драть.
— Путя мне надо проверять! — вдруг послышался надрывный, испуганный
голос Трофима. — Куда ты меня ведешь? Люди, нет моей вины перед вами!
— Не кричи зря! — грубо толкнул его в спину Сутолов.
— Ох, господи, что делается... — вздохнула Арина.
Возле бани стоял безмолвным часовым Аверкий. Он открыл дубовую дверь
перед вновь приведенными, пропустил их и накинул замок. Окна в бане забиты
досками. Серым, мрачным видом она и в самом деле напоминала пересыльную
тюрьму.
Было забавно глядеть, как распоряжается Аверкий.
К нему подскочила Стеша.
— Передачу к обеду принесешь, — строго, как и положено тюремному
часовому, остановил ее Аверкий.
Сутолова провожали хмурыми взглядами. Многие понимали, что иначе
нельзя. Но все же посыпалось ему вслед:
— Гляди, всех нужных людей поставишь тюремщиками!
— Вишняков его еще поспросит, как и почему!..
Дурная жалость к врагам революции Сутолова не трогала. Задевало
упоминание имени Вишнякова, как будто Вишняков не поступил бы так же, как
пришлось поступить ему, со всей этой контрой, пролезшей в Казаринку. Одного
он еще и упустил: сбежал, говорят, от сотника Косицкий. Исчез, как в воду
канул. Ничего, и он, даст бог, попадется. А сердобольным да бузотерам
когда-нибудь надоест вести дурные разговоры. Черенков подойдет поближе,
появится угроза нападения — умолкнут.
Все он решил подчинить обороне от отряда есаула Черенкова. Никаких
разговоров про добычу угля, — хватит. Если Черенков побывал в
Ново-Петровке, скоро можно ждать его на подступах к Казаринке. В Громки
Сутолов отправил отряд в двадцать человек. Косой шурф тоже занял. А в
Дебальцево послал просьбу о подкреплении.
Не представлял он только, что дальше делать с арестованными и как долго
придется жить на осадном положении. Многим кажется, что серьезного
столкновения удастся избежать. Будут ходить по одному — то Григорий, то
урядник, — а общее наступление не состоится. Сутолов убедился, что шахтерам
надолго не хочется отрываться от работы в шахте.
На шахте остались Лиликов, Алимов, Коплениг с шахтерской детворой,
Паргин — по той причине, что ему нужно приглядывать за шахтными конями.
Остальные пошли в отряд.
Коплениг починил замок на гаубице и делал пики в мастерской. Тоже для
войны...
В Совете Сутолова ждал Кузьма и еще бородатый, загнанного вида мужик в
подшитых кожей рыжих валенках.
— Сапетинский скорняк Сомов, — назвал его Кузьма. — Рассказывает про
Катерину.
— Ну? — протянул Сутолов, усаживаясь.
— Да он и сам сможет. Говори, — предложил Сомову Кузьма.
— Я только чтоб никто не знал, — торопливо заговорил Сомов. — Убьет
меня Черенков...
— А чего он, у вас стоит?
— Уже четвертые сутки, как явился. А ваша, казаринская, вторые сутки
сидит в моем сарае...
— Погоди о сарае, — перебил Сутолов. — Сколько у него в отряде?
— Не считал... Ваша велела передать, что выдал ее кабатчик...
— Орудия есть у Черенкова? — опять спросил о своем
Сутолов.
— Орудия, кажись, есть, — ответил Сомов.
— Сколько?
Кузьма неодобрительно поднял на него бровь.
— Не имел возможности посчитать...
— Что ж ты так!
Кузьма вытащил кисет, принялся за цигарку. А Сутолов, вскочив, стал
ходить по комнате.
— Если у него есть орудия, тогда надо рыть окопы полного профиля.
Какой калибр?.. Трехдюймовка! Бить будет шрапнелью. В атаку пойдет со
стороны Сапетина.
Кузьма раскурил самокрутку, поглядывая на него сквозь табачный дым.
— Может, человеку дашь сказать слово? От Катерины он явился.
— Пускай говорит.
— В сарае она, под запором, вторые сутки, — заговорил Сомов,
озадаченно поглядывая то на Кузьму, то на Сутолова. — А сегодня с утра
велел оттеплить ее в доме... обморозилась, должно. Я ей в сарай, известно,
овчин накидал... укутаешься — можно любой холод перетерпеть. Но все одно
душа от холода стынет.
— Ты чего ж, служишь у Черенкова? — сузив глаза, спросил Сутолов.
— Моя служба прошла, — сбившись, проговорил Сомов.
— Тогда почему он твоим сараем пользуется?
— Не об этом разговор! — вмешался Кузьма.
— Ясно, о чем! — не дал ему продолжить Сутолов. — Сколько раз мною
было сказано, что отряд Черенкова не сидит на месте, а готовится в
наступление. Сапетино ему нужно для атаки. Поселок бедный, никчемный — ни
коням, ни людям корму. На неделю житья, а потом — в нашу сторону. Вот что
получается! А мне все талдонили — шахта тоже дело, шахтой тоже нужно
заниматься. Шахта — дело, когда иного дела не предвидится. Вот оно как.
— Не об этом речь! — упрямо повторил Кузьма. — Человека послушай!
— Про овчины слущать? — ухмыльнулся Сутолов.
Кузьма поднялся, тихо сказал Сомову:
— Пойди за дверь, мы тут сами пока...
Сомов вышел, о чем-то вздыхая.
— Ты чего? — спросил Сутолов Кузьму.
— Хочу без свидетелей тебе сказать, что пет моего одобрения твоей
линии.
— Хватит про линии! Казаки в Сапетине!
— Ты меня казаками не пугай! Помнишь наш разговор насчет снятия
Вишнякова? Не было и не может быть моего согласия на это!
— Погоди, не горячись! Об чем речь?
— Человек-то с чем к тебе пришел?
— Принес известие, что в Сапетине обосновался отряд есаула Черенкова.
— Еще с чем?
— Что в сарай заключена наша, казаринская... Да чего ты меня
спрашиваешь?
— Про Катерину он хотел тебе рассказать!
— А я разве не понял, что сидит там Катерина и в его овчинах кутается?
Мне будто и не понять, что завтра, может, всех наших людей загонят в сараи.
А овчин для всех не найдется! Человек пришел, чтоб напомнить всем обалдуям
спокойным, что надо дисциплину соблюдать, выходить рыть окопы полного
профиля и гудеть тревогу!
— Сидит и кутается в овчинах! — проворчал Кузьма. — А чего это она
придумала для себя такую радость? Под пытками врага сидит наш товарищ.
Пускай — баба, но наш геройский товарищ. А ты — кутается.
— Что ж ты велишь делать? — спросил Сутолов.
— Послушать надо человека. Передаст ей наши слова — легче будет
смерть принимать.
— Мы про жизнь обязаны думать! А слова утешные пускай у попа ищут.
Если смерть надвинулась, утешным словом ее не отгонишь. Я сразу принял
известие человека из Сапетина, как и подобает принимать командиру в данное
время, — немедля готовиться к отражению натиска врага! А дисциплину я
подтяну! Шуры-муры и анархия нам в этот момент ни к чему!
Он поправил ремень, деловито одернул кожанку, как будто собрался
немедленно идти громить "шуры-муры" и "анархию". Будь другой случай, Кузьма
тоже пошел бы за ним без всяких колебаний, но теперь он поглядывал на него с
нескрываемым неодобрением. Если шахтеры узнают об отказе поговорить с
посыльным Катерины, придется собирать митинг. А этот митинг неизвестно чем
кончится. Сутолов хотя и жил на шахте, но по воспитанию не здешний, душой
своей он не может понять, чем грозит отказ в помощи попавшему в беду
товарищу. Под завалы, в шахтный огонь лезли, спасая друг друга. А казачий
плен — небось тот же завал.
— Сомов сообщает, — сказал он тихо, — будто у Черенкова появился
петлюровец из нашей варты и готов вывезти Катерину оттуда.
— Пускай вывозит! Я и его попытаю, как он там ока зался. Нам жить
тревогой об одном человеке нельзя! Нам иная статья получается — думай, как
защитить общее дело. Заплачешь об одном — сотню потеряешь. Война, Кузьма!
На войне армия не думает о выручке одного разведчика. Она на врага идет.
Жалко разведчика. Да и трижды будет жалко упущенной победы. Вот как я думаю.
Наши путя революционные будут усеяны трупами врагов и — своих тож. Умирая,
мы побеждаем. Очи наши не должны наливаться слезами, когда они видят
неминучую смерть. Брат мой Гришка под пулей дурь свою успокоил. Думаешь, мне
легко было его хоронить? А что поделаешь?
Он развел руками, отворачиваясь к окну с заметной печалью. Кузьма
следил за ним, гадая: по какому поводу он разговорился? Чтоб доказать, как
мелко думать о спасении Катерины, когда вся Казаринка и вся революция в
опасности? Или он — о неизбежности страданий для каждого человека?
— Сомов сообщил, — упрямо сказал Кузьма, — что петлюровец предлагает
мену — он вывозит Катерину, а мы выпускаем на волю сотника.
— Да ты в своем уме! Разве о товаре речь? Нет и не может быть на это
моего согласия!
— А я согласен.
— Ммда-а, — протянул Сутолов, нервно дергая ремень. — Соглашаешься,
значит, отпустить заклятого врага, который через неделю соберет отряд и
ударит нам в спину? Краснов клялся не вступать в бой на стороне
контрреволюции. А я не верю Краснову! Я не верю в то, что у волка зубы
повыпадают и он перейдет на печеные коржи!
— Твоя вера не должна питаться кровью замученных.
— Гляди-и! — погрозил пальцем Сутолов. — Сбиваешь меня на что-то
другое. Я дальше тебя вижу. И согласия твоего не принимаю!
— Помешаешь или как?
Сутолов, нажимая на каблуки, сердито зашагал по комнате. С Кузьмой идти
на окончательный разрыв — никак нельзя. Сдержаться тоже трудно. Тянут
вишняковщину — договаривайся, терпи и выискивай пути поудобнее. А если нет
таких удобных путей?! Все забиты камнями и уставлены белогвардейскими и
петлюровскими рогатинами! Рассердившись, Сутолов все больше забывал, с чего
все началось, и уже не помнил о Катерине. Он думал о себе и о своей правоте,
о том, что ему виднее, как лучше и способнее вести бой за революцию. Все
остальное — вздор.
Убедить Кузьму трудно.
— Если помешаешь, я к шахтерам пойду, — сказал Кузьма угрожающе.
— А они чего ж, против меня выскажутся? — вспыхнул Сутолов, но сразу
же замолчал.
Ему вспомнилось, как Трифелов поучал его в истории с Вишняковым: "Всем
ты подходишь для революционного бойца, и твердость у тебя есть, и
непримиримость, и жизни тебе своей не жалко для дела революции, только
забываешь, что мы не сами по себе, мы — трудового народа сердце". А вдруг
шахтеры ему скажут то же самое?
— Договаривайся с Сомовым, как знаешь, — обиженно произнес Сутолов.
— Только знай, что измены я не потерплю! Сам погибну, а на измену не
соглашусь!
Сомов возвращался в Сапетино тем же путем — через Чернухино. Тянул он
за собой сани с корзинкой извести, нужной ему для дела. Так было безопаснее,
так его могли пропустить казачьи патрули. Как будто и ни к чему ему было
отправляться в этот опасный путь. Жалко стало арестованной Черенковым бабы.
Да и петлюровец дал красненькую — тоже беспокоится.
Когда Сомов подходил к Сапетину, была уже ночь. Небо все такое же
чернильно-темное. На въездной дороге тихо, как всегда. О необычности
сапетинской жизни говорили только освещенные окна дома управляющего и
пугливый собачий лай. Шатаются от дома к дому казаки. Им невесело стоять на
постое. Играют, наверное, в карты или пьянствуют. Дурное время дурно и
проводится.
Пройдя боковой улицей, дальней от управленческого дома, он втащил сани
во двор, а потом долго прислушивался и приглядывался, не караулит ли его кто
в доме или возле сарая. Слава богу, никто, все тихо и спокойно.
Петлюровец явился вскоре после того, как скорняк условно пошумел пустым
ведром во дворе. Пришел не один, а с усатым казаком. Петлюровец был под
хмелем.
Карие глаза маслянисто блестели, ступал он по полу с заветной тяжестью
и говорил отрывисто, с трудом подбирая слова. Но разума не терял: соблюдал
осторожность в затеянном деле. Сомов заметил, что коней он поставил возле
двора мордами на выезд, а перед казаком-конвоиром, который должен был
вывести Катерину из сарая, заискивал, как перед самым важным начальником.
Заметил Сомов и то, как он тайком кивнул ему головой, — подавал знак, что
насчет обмена Катерины на сотника удалось поладить.
— Давай, давай, пан старшина, — говорил казаку петлюровец, — человек
тут живет надежный и полезный, тепло людям шьет!
— Чего это ты меня старшиной? — переспросил казак. — Я ведь рядовой!
— Какой же ты рядовой, когда конь у тебя получше, чем у самого есаула!
— Так ведь это дело простое! Я всю жисть на конюшне, а он — по
фронтам. Его глазок видит репицу, а мой — и то, что под ней. Мне труд
невелик для себя коня выбрать! У тебя тож кони ничего.
— Хохлацкой армии!
— Тут армия ни при чем! Смальства, должно, тоже приучен! Обожди,
откуда ты, говоришь, происходишь?
— Из города Киева, Косицкий моя фамилия.
— Скажи пожалуйста, монах, наверно, — засмеялся казак. — А я --
Попов. Стал быть, монах и поп!
— Ну, я перед тобой пасую! Ты — донской, я — днепровский. А донские
всегда были старше.
— Это ты верно говоришь, хоть тебе, должно быть, и обидно. По правде
говоришь. Я люблю, чтоб было по правде. Скажем, вот эти большевики — откуда
у них может появиться правда, если они супротив казаков идут? Казак завсегда
был государев слуга. Кто-то на перинах с бабой спит, а казак в окопе шашку
обминает. Да ежли б казака не было, нашей и мамки б не было!
Сомов отмалчивался. Он успел приметить, что усатый казак глуповат, и
держался от него подальше. Сомов соображал, что будет. Значит, петлюровец
явился с Поповым, чтоб тот вывел из сарая казаринскую бабу. А потом как
пойдёт? Не приведи господи, если петлюровец укатит с ней, а о Сомове
подумают, что он ему помогал...
— Видал вот кабатчика? — продолжал Попов. — Совсем не нужный
человек. Казак ему последнее несет в кабак, а он, вша тифозная, и не
подумает, что казак от хранцуза или всякого иного австрийца его защищает и
поить его нужно бесплатно. Вот в чем штука! Я тебе скажу, есаул его
обязательно шлепнет.
— Голова у тебя, пан старшина!
— Чего ты опять старшиной?
— Не могу иначе!
— Ну, валяй! Если б у меня нога не калечная, я б и до пана полковника
дослужился. Отчаянный, страсть!
— Все это видят!
— А как же ж! Почитай, никто в нашей части не взял бы энту дьявольскую
бабу. А я взял! Крестным знамением, туды ее мать, и пошла как миленькая!
— А ведь на допрос ее пора, пан старшина! — будто случайно напомнил
Косицкий.
— Эт верно, что пора, — вздохнул Попов, не желая прекращать хорошо
завязавшейся беседы. — Попадется такая сука — и води ее! Нога расходилась,
как на оттепель... Ты чего ж, тут останешься или пойдешь допивать с есаулом?
— Сам не знаю, пан старшина. Тебя могу подвезти, если там ждут.
— Да кто там ждет! Насмалился он с тобой — до утра проспит. Гляди, к
его бабе не подступай! Ревнив, гад, как я! Недавно вестового застрелил за
то, что тот у нее обедал... Ежли что, — сказал он, тяжело поднимаясь, --
дело молодое... тайком помани! Я смолчу. Могила!.. Так подвезешь? --
скривился он от боли.
— Иначе быть не может, пан старшина!
— Чудные вы, хохлы! — помотал тяжелой головой Попов. — Будто и
спокойно с вами, а все ж не наши люди... — Он пошел к двери, хромая и
горбясь. — Наши по этой причине бьют ваших на вывозе. Вывоз знаешь? На
мельнице или на ярмонке... А ежли пожелаешь, — повернулся он, подмаргивая,
— можно и ту, что в сарае. Она теперь посмирнела — дьявольскую силу
подломали на допросах... Только в другом изъян: на перине не повернется, как
надо. — Он хрипло и дурно засмеялся.
— Довезу, пан старшина, а там видно будет, — мрачно опустил брови
Косицкий.
— Хитер ты, видать!
— Чего это — хитер?
— Ни от чего не отказываешься!
Он пошел вперед, лихо толкнул дверь.
Сомов успел шепнуть петлюровцу:
— Меня не вмешивай, мне тут жить... Я передам известие, что сделано по
уговору...
Косицкий сунул ему из-за спины красненькую.
— Живи, как жил!..
Дрожа от страха, Сомов выглядывал из двери, ожидая, как все устроится.
Казак долго возился с запором. Потом чиркал спичкой, выводя арестованную.
Косицкий поддержал ее, когда она споткнулась и чуть было не упала. Издали, в
синем ночном тумане, они походили на людей, вернувшихся из гостей. Звезды
россыпью держались над ними. Так и казалось, что усатый казак с пьяной удали
заорет песню. И ничего далее не будет.
Когда они вышли за ворота и повернули к саням, Сомов перекрестился,
почему-то ожидая, что именно теперь произойдет главное. Петлюровец дал всем
усесться, затем оглянулся на пустую улицу. Казачий постой был далеко, в
другом конце поселка. Никому не охота выходить среди ночи на мороз. Тогда
петлюровец, как будто стараясь перейти па другую сторону саней, шагнул назад
и ударил ручкой нагана казака по голове. Быстро вскочил в сани, схватил
вожжи. Сани дернулись в одну сторону, а он завалился в другую, потом
поднялся и ударил коней вожжами.
Сомов решил подождать рассвет, чтоб потом донести — ворота в сарае
открыты, арестантки нет и казака усатого нет, с хохлом, видать, укатили.
33
Сыпался снег, припорашивая плечи и спины красногвардейцев и
очереди-"хвосты" у хлебных магазинов. В "хвостах" неподвижно стояли женщины,
старики и дети. Лица старые, глаза скорбные, спокойно глядящие на то, как
идут по улице красногвардейцы, дробно стуча каблуками и разрывая тишину
маршевой песней:
Смело мы в бой пойдем...
Но стенах домов — лозунги, плакаты, изображающие толстопузых буржуев и
запачканных в крови генералов. Рядом с этими иногда попадались и другие:
"Україна — українцям! ", "Що цар Петро, що руськi окупанти --
одна партiя", "Бiльшовики шукають класову зненавiсть, а нашi люди люблять
один одного! "
Ах, эта любовь! На Холодной горе петлюровцы зарубили рабочего. На
черном рынке спекулянты, не спрашивая, кто ты, хохол или кацап, драли три
шкуры за муку и сало. Какие-то бандиты бросали камни по очередям "хвостам",
не приглядываясь, кто в них стоит, "свои" или "оккупанты". А "оккупанты"
растапливали на улицах солдатские кухни и раздавали кашу голодным детям.
Неделя прошла, как Вишняков с Фатехом жили в Харькове и удивленно
приглядывались к жизни большого города. Она им казалась шумной, суматошной,
но не безликой. Город был рабочим и красногвардейским — шинели, бушлаты,
промасленные пиджаки.
На привокзальной площади состоялся митинг встречи петроградских и
московских красногвардейцев. Опять выступал Коцюбинский:
— Товарищи петроградцы и москвичи! Вы прибыли в Харьков посланцами
пролетарской революции. Каледин грозит ей с Дона. Центральная Рада готова
потопить в крови мечту украинских рабочих о свободе. Вы направляетесь в
Донецкий бассейн. Там уже пахнет порохом. Помните, что мы, украинцы, всегда
с вами. Да здравствует наша победа! Хай живе Радянська Україна!
Вишняков протиснулся к главнокомандующему.
— Станцию надо взять под контроль! — сказал он, набегавшись по
тупикам в поисках вагонов с материалами для Донбасса.
— Мало тебе охраны! — покосился на него стоящий вблизи
железнодорожник.
— Правильно насчет охраны! — одобрил главнокомандующий.
Петроградцы и москвичи построились в колонну по четыре.
— Вперед, на борьбу с калединской контрреволюцией! — прозвучала
команда.
Заиграл оркестр. Мурашки пошли по коже от бравого марша, заполнившего
площадь. В звоне труб потонул голос вырвавшегося на площадь мальчишки с
газетами:
— Генерал Гофман заявил: война Советской России!
— Немцы идут на нас, а они норовят между собой воевать, — сказал
железнодорожник.
Вишняков поискал его глазами. Он исчез в толпе.
Каждую ночь в городе слышалась перестрелка. Ежедневно Совет издавал
постановления о конфискации имущества бежавших из города промышленников.
Ходили слухи, что все они бежали или в Киев, или на Дон, к Каледину. Убегая,
оставляли своих слуг и помощников. Слуги вывешивали плакаты, выпускали
газеты, зачеркивали маршрутные надписи на вагонах и писали одно и то же:
"Ростов, Батайск" — станции, где хозяйничала белая гвардия. Никто не знал,
сколько этих слуг. Кровь закипала от злости. Фатех настойчиво просил
возвращаться в Казаринку. Казаринка теперь стала для него "домом".
— Много, много непонятна, — говорил он о харьковском житье. — Езжай
надо отсюда...
— Как начальство отпустит, так и уедем.
Артем приказал следить на станции за отправкой вагонов с грузами.
Дитрих исчез. Наверное, бежал к Каледину, как и многие другие промышленники.
Артем не заговаривал об отъезде Вишнякова в Донбасс: в Совете людей не
хватало. По вечерам они обсуждали станционные порядки.
Случалось, что в это время кто-либо приходил, и тогда Вишняков ожидал
окончания приема, чтобы продолжить разговор. Артем, кажется, умышленно
задерживал его, предоставляя возможность познакомиться со всем, что
происходило в Совете. Однажды, когда они засиделись допоздна, пришел военный
с красивым, но неулыбчивым лицом. Не обращая внимания на Вишнякова, он начал
строго:
— Должен сказать тебе, советский вождь дорогой, меня не очень
вдохновляет игра в самостоятельную украинскую республику!
— Какая же это игра? — недовольно произнес Артем. — Создание
советского правительства на Украине — реальный факт.
— Правительство Советов, рабочие братья — это мне все известно! --
поморщился военный.
— Я вас не представил товарищу из Донбасса, — сухо сказал Артем. --
Муравьев, военный специалист при штабе главнокомандующего красногвардейскими
отрядами...
— Обожди с представлениями! Некогда заниматься буржуазными
церемониями... — Не глядя, он пожал руку Вишнякова. — У меня прямые
полномочия от Совнаркома по ликвидации контрреволюции на Юге России. Теперь
к нашим полкам присоединится рота солдат новой республики, и командовать
нами будет ротный этой республики.
— Не ротный, а главнокомандующий, секретарь по военным делам
Коцюбинский Юрий Михайлович.
Муравьев не слушал его:
— У меня есть приказ — взять Киев. И речи быть не может о
вмешательстве в выполнение этого приказа.
— Красногвардейские отряды находятся на территории только что
образовавшейся Советской республики. Они пришли, к ней на помощь. А что
касается одной роты, то ирония ваша напрасна: будет время — эта рота
превратится в армию, в десятки армий!
— Я человек военный, мне некогда думать о том, что будет. Я должен
действовать немедленно, как есть.
— Вам и надлежит действовать согласно приказу главнокомандующего.
Муравьев засмеялся:
— Главнокомандующий у меня не один. Есть Антонов.
— У Антонова-Овсеенко другие задачи. Он занят организацией отпора
калединщине.
— Благодарю за полученные разъяснения.
Щелкнув каблуками, Муравьев вышел.
— А ведь нашего брата не очень любит, — заметил Вишняков, когда они
остались одни. — Будто и руку нам пожимает, а потом вытрет платочком.
— Возможно, — сдержанно ответил Артем.
Вишнякова постоянно приводила в смущение эта сдержанность. Рубанул бы
открыто — и весь табак. Нет же, не спешит, как будто не вся зелень травная,
что перед ним, а есть еще какая-то.
— Ленина ты видел? — спросил Вишняков.
— Да, приходилось.
— Чего ж, не ругает тебя, что по литейным шляешься?
— За другое ругает, — усмехнулся Артем. — Угля не даем Петрограду.
— За это стоит, — согласился Вишняков, довольный, что в его работе,
кажется, все "по-ленински".
К Артему приходили разные люди. Фатех провожал В кабинет каждого,
неизменно ожидая, что Артем позовет. Он успел п...
