Тарас Рыбас. Красный снег
страница №18
... — А мы разве в солдатах! — ткнул его в спину обушком Паргин.Пашка упал на колени.
— Что ж я вам, люди добрые, а?.. Я служил... подтверди, Архип!
Катерина тебе не чужая, а мне сестра!.. Что скажете, то и буду делать! Крест
мой — буду делать!..
— Не убивайте! — где-то рядом послышался крик Калисты Ивановны.
Вишняков вздрогнул не столько от этого крика, сколько оттого, что она
испугалась расправы над Пашкой. Значит, помилования не ждут. И Паргин
ожесточился. А он — добрый. В шахте каждый видел: "картошки — себе, хлеб
— коню". Уж куда быть добрее, а и он в гневе. Сутолов тоже следит, как
поступят с Пашкой. С ним еще не закончен спор.
— Веди! — коротко приказал Вишняков.
— Пожалейте, люди добрые! — заревел Пашка.
Люди ахнули, услышав этот оскорбительный для них, жалкий рев.
— Уведи его к черту с глаз! В нужнике пускай прячется! А в шахту не
пускай! Шахту перепачкает!
Брезгливо сплюнув, Вишняков отвернулся.
Пашка поднялся на ноги и, не веря в то, что в него не собираются
стрелять, шатающейся походкой пошел прочь.
"Убить можно и иначе, не пулей, — оправдывал свое решение Вишняков. --
Гляди, Сутолов, приглядывайся..."
— Давай поторапливайся! — крикнул Вишняков, словно и не было задержки
с Пашкой.
Точно в десять утра тишину разорвал пушечный выстрел. Снаряд угодил в
террикон. Дымные, горячие камни поднялись и полетели веером в разные
стороны.
Орудийные снаряды стали разрываться каждые десять - пятнадцать минут.
— Неповоротлива прислуга, — заметил Вишняков.
Вреда от снарядов было мало: они падали или на пустырях, или, с
недолетом, в степи. Вишняков до рези в глазах вглядывался в мутный воздух
туманного дня, ожидая атаки, которая должна последовать за артиллерийской
подготовкой. По всему было видно — у Черенкова что-то не ладилось. Он терял
время, давая возможность подготовиться к встрече атакующих. Могло быть и
другое: затеял обстрел Казаринки, а в атаку пошел со стороны Ново-Петровки
на Косой шурф, чтоб ударить по поселку с другой стороны. Если так, то опять
получалась какая-то путаница в его планах: зачем в таком случае было
накапливаться в Сапетине? Не взбрело ли ему в голову напугать шахтеров
обстрелом и этим заставить принять ультиматум?
К каменному бугорку, где расположил свой командный пункт Вишняков,
подполз Фатех.
— Дом Трофима Земного людей надо отправлять, — зашептал он,
захлебываясь частым дыханием.
— Пшеничному скажи — это рядом с Громками.
— Пшеничный — на Косой шурф. Там — бой...
"Вот оно что, — подумал о своем Вишняков, — Черенков побоялся
атаковать Казаринку с фронта!" Возникала реальная возможность разгромить
карательный отряд. Если бы Янош продержался до тех пор, пока на фланг
выдвинется Сутолов с шахтерами и подойдет бронепоезд из Дебальцева, разгром
Черенкова обеспечен. Не дрогнули бы военнопленные, сражались бы так, как
наши. Черенков попрет на них, надеясь, что они побегут при виде казаков.
— Пшеничный, говоришь, направился к шурфу? — рассеянно спросил
Вишняков, думая, что это тоже хорошо — помощь Яношу нужна.
— Да, да, Пшеничный — Косой шурф. А я другое говорю: у Трофима
Земного Катерина — гайдамак охраняет.
— Кто сказал? — быстро спросил Вишняков.
— Сам видел... случайно видел...
Вишняков оглядел его внимательно. "Нет, одного посылать нельзя..."
Вблизи показался Паргин.
— Давай сюда, живо! — позвал Вишняков. — Отправитесь с Фатехом к
дому мастера за Громками — взять надо там одного...
Долго рассказывать некогда: у дома Трофима — один, на Косой шурф
наступают сотни три казаков.
— Идите, времени не теряйте!
Черенков атаковал Косой шурф в десять утра. По Казаринке не очень часто
била его батарея. А основная группа готовилась выйти к Косому шурфу, чтоб
затем повернуть на Казаринку. Скрытно накопившись в роще, она внезапно
выскочила оттуда и пошла плотной массой к шурфу. Казаки скакали, не
вытаскивая шашек из ножен.
На случай их продвижения по дороге Янош выдвинул пулемет на высотку, с
которой дорога просматривалась до самой рощи. Было условлено, что
Милован-пулеметчик откроет прицельный огонь по первым рядам, а потом, когда
казаки повернут и попытаются перегруппироваться для атаки развернутым
строем, он переместится ко рву, прикрывающему территорию шурфа слева.
Милован вглядывался в рощу, откуда выходили казаки. С большого
расстояния казалось, что они двигаются медленно. Передние уже скакали под
гору во весь опор.
Туман то открывал, то закрывал их, не давая возможности посчитать
количество скачущих.
— Един, два, три... — все же считал Милован, готовясь к той минуте,
когда передние подскачут к кусту бузины, к линии прицела.
Он чувствовал себя спокойно, как будто перед его глазами начиналась не
атака, а что-то простое и обычное, с чем он сталкивался каждый день.
— Пет, шест, седем... — продолжал он счет.
Сверху подул ветерок и погнал внизу волны тумана. Теперь можно было
различить масть коней и наклоненные вперед туловища всадников. Милован
считал:
— Осам, девет...
За спиной не только свои, с которыми прожиты долгие месяцы в бараке, но
и еще что-то большее, затеянное русскими, шахта, поселок, Совет --
удивительное открытие русских. Во имя того, чтобы все осталось, стоило
продержаться на этой высоте.
Десятый, рыжебородый, в мохнатой папахе подскакал к линии бузинового
куста — Милован дал первую очередь. Потом еще и еще...
Послышались крики, беспорядочные выстрелы. Задние наскакивали на
передних и упавших коней. Едва заметная пулевая линия стала для них
непреодолимой преградой. Кони поднимались на дыбы и поворачивали обратно. На
дороге образовалась свалка, остановленная черная масса потекла со все
возрастающей скоростью вниз.
Милован подождал, пока повернет последний казак.
Со стороны рощи поползли волны тумана, пряча упавших на дороге. Выход к
Косому шурфу Черенкову не удался. Он потерял десятка полтора убитыми. Никто
не знал, какими силами он располагает. Знали только, что это еще не победа,
что близится трудный бой.
Франц занимался своим делом в мастерской — отрезал ножовкой
двухдюймовые трубы в полторы четверти и набивал их динамитом, прилаживая
фитили.
— Шахтерски гранат... отшень хороший будет шахтерски гранат!
Возле него крутился Миха. Серая суконная куртка по-военному подпоясана
ремнем, за ремень задвинут штык — подарок Франца. Взгляд строгий, как и
подобает в тревожную минуту обороны.
Вдвоем с Михой они пробрались к яру, опоясывающему Косой шурф. Когда
вторая атака, проведенная так, как и предполагал Янош, была отбита, Франц и
Миха оказались на пути отступающих казаков. Франц зажигал короткие фитили и
бросал из яра гранаты, в точности рассчитывая время, чтобы они падали на
снег и сразу же взрывались. Пули свистели над головой, но Франц бросал
старательно и аккуратно, как привык делать любую другую работу.
— Айнц! — говорил он, бросая, и затем, перед самым взрывом: — Бенц!
Миха стал произносить эти слова вместе с Францем. Глаза его загорелись
азартом. При каждом новом взрыве он еще добавлял:
— Прах тебя дери!
Так говорил отец, когда у него что-либо получалось очень удачно.
Выглянув из яра, Франц заметил привалившихся к терновым кустам казаков.
Яр надежно прикрывался крутым обрывом — выстрелом не достанешь. Все могло
случиться...
— Тебе на-ада уходить за новый гранат, — предложил он Михе.
Франц знал, что дорога из яра к лесному складу оставалась свободной.
— Отшень бистро нада! — торопил Миху Франц.
— А вы как же?
— Я буду тебья ждать! — ответил Франц и подтолкнул Миху, чтоб он
скорее уходил.
Сорвавшись с места, Миха побежал по яру, утопая по пояс в снегу. Над
головой висело закрытое облаками небо. Было туманно и сыро. В яру пахло
гарью от взрывов. Выстрелы и голоса доносились откуда-то справа, где
начинался склон к роще.
Франц пересчитал оставшиеся гранаты — девять штук. Пять отделил,
остальные связал шнурком. Посмотрел вверх. Ему подумалось в эту минуту, что
небо ничуть не рознилось от неба, висящего над Альпами. Почему-то говорят:
"Было бы над тобой свое небо". Какая разница? И здесь в зимнюю пору облака
тянутся серой пеленой, как в Альпах. И здесь снега и холодно. Везде людей
окружает много одинакового. Людям везде приходится с трудом зарабатывать
себе на кусок хлеба и страдать от нищеты. Есть разные языки, которые вечно
сбивали людей в разные группы. Иные осмеливаются утверждать, что их язык
лучше, а страна красивее. Обычно утверждают это те, кто посвободнее, не
добывает угля, не топит кочегарок, не плавит металл. А потом рядом с этими
людьми появляются чиновники и генералы, начинают хвалиться своей страной,
будто она лучше всех и сильнее всех. Генералы важничают, отправляют армии в
поход на чужие государства, чтоб утвердить свою силу, солдаты гибнут, а
богатые дамы вытирают заплаканные глаза и обещают рожать только солдат...
А можно же обойтись без всего этого. Жизнь представляется шире,
прекраснее, если в основе ее — равенство и братство. Если русские сражаются
за такое равенство и братство, пусть будет эта война.
Франц заметил, как по обрыву покатились комья снега, — к нему
подбирались казаки. Он взял гранату, спокойно зажег фитиль и, дождавшись,
чтобы фитиль догорел до края, бросил ее из оврага. Взрыв разорвал тишину,
наступившую на время. Франц поджег фитиль второй гранаты и теперь бросил ее
к терновым кустам. Пули подняли облачка снега на противоположном скате
оврага. Франц выждал еще несколько минут, затем бросил еще. И опять пули.
Казаки подползали к нему. Франц бросил еще. Выстрелов в ответ не
последовало. Тогда Франц подвязал к шее оставшиеся две гранаты и стал ждать,
прижавшись спиной к крутому обрыву оврага. Если уж нельзя будет сражаться,
тогда он успеет чиркнуть спичкой и поджечь фитиль. Поднимет руки вверх,
казаки приблизятся — и вместе с ним...
Сейчас, пока нет казаков, можно подумать о чем-то хорошем. Вспомнить
детей. Эрна, должно быть, уже большая Когда Франц уходил на фронт, ей было
десять лет. Теперь — пятнадцатый год. Она обещала помогать матери и хорошо
учиться. А Генриху девять лет. Он, наверное, плохо помнит отца. При
расставании плакал и сокрушался: кто же будет помогать решать задачи? Теперь
он, наверное, решает задачи сам.
Над головой послышался шум. Франц крепче сжал рукой коробок со
спичками. Он не думал о своей смерти. Ему хотелось представить лицо Марты,
какое оно теперь. Должно быть, она совсем измучилась от работы и
недостатков. Как хорошо было бы, если бы кто-то ей помог...
Послышались частые выстрелы. Это было совсем близко. Франц снял шапку
— так казалось слышнее. Бывалый солдат, он сразу определил, что перестрелка
велась с двух сторон. В приближение своих он не верил. Он продвинулся
осторожно вдоль откоса. И вдруг увидел самое невероятное: по дну оврага
бежал Миха.
Франц махнул рукой — уходи! Но Миха продолжал бежать:
— Приказано отступать!
— Ты говоришь, как золдат!..
Франц бросил гранату и, подтолкнув Миху вперед, побежал с последней
оставшейся вдоль оврага.
35
К дому дорожного мастера ясно доносился грохот боя.
Гряды серых облаков походили на клубы дыма, холодили, дышали зимой и
тревогой. Андрей Косицкий с беспокойством вглядывался в даль, но все же он
решил остановиться именно здесь. Дальше ехать нельзя: можно ворваться в
полосу боя, а главное — вывезенная им из Сапетина Катерина была совсем
плоха, ей необходимы были тепло и покой. И так было глупо и жестоко держать
женщину в какой-то случайно попавшейся хате в ожиданий, пока придут известия
о сотнике Коваленко. Косицкий решил везти ее к Трофиму, чтобы тот доставил
ее в Казаринку. Игра в заложников, да если еще заложником оказалась избитая
до полусмерти женщина, была не по его характеру. Он умел думать, ненавидеть,
сражаться только на бумаге. В жизни это получалось иначе... Въехали во двор.
Усталые лошади поникли мордами. Бока у них запали, ничего прежнего не
оставалось от рысачьей резвости.
— Куда это ты меня доставил? — спросил Попов.
Косицкий не ответил. Казак надоел ему до смерти. Уж он и отпускал его,
и гнал. Но в ответ слышал одно: "Взял в плен — вози и корми меня, как на
войнах происходит". Хитрил Попов, боясь попасться Черенкову или шахтерам.
Сообразил, что Косицкий постарается скрыться и от тех, и от других.
— Курень будто знакомый, — проворчал Попов, вставая с саней. — А
наши, видать, колотят шахтерню...
Он наставил ухо в подветренную сторону, откуда доносились отзвуки
ведущегося у Косого шурфа боя.
— Поможешь перенести женщину в дом, — сказал Косицкий, подгоняя сани
к двери. — Хозяин! — позвал он.
Никто не ответил, хотя на двери замка не видно.
— Какой дурень усидит в хате, когда война рядом! — бодро произнес
Попов, вываливаясь из саней.
Косицкий открыл дверь. Осторожный Попов метнулся за угол.
— Есть кто живой? — спросил Косицкий.
Дом был пуст. Решив, что Трофим и в самом деле ушел подальше от
сражения, Косицкий заколебался: оставаться или ехать дальше к Казаринке?
Черт с ней, с этой опасностью встречи с большевиками, — ему невыносимо было
глядеть в страдальчески расширившиеся глаза женщины и терпеть ее упрямое
молчание. Глаза эти следовали за ним повсюду. Он не мог спать, не мог
вспомнить ни одного своего стихотворения, только без конца повторял строку
из Леси Украинки:
Темнотой и грустью полнится могила...
Косицкий вышел из дома. По-прежнему слышались стрельба и взрывы. Небо
не предвещало хорошей погоды.
Из-за угла вынырнул Попов.
— Места хоженые, — сообщил он. — И в посадочке будто скрылся кто-то
при моем появлении.
"Пусть хоженые, пусть все будет как есть, — внезапно принял решение
Косицкий, — останемся здесь. Для женщины нужен покой. А победит есаул --
помирать придется вместе..."
— Давай, жиночко, поможу... — поднял он и повел Катерину в дом. --
Распряги коней! — приказал он Попову.
— У-у, хохлы! — пробормотал себе под нос Попов. — Распряга
канальский!..
Он был зол на хохла. Но и боялся высказываться вслух: черт-те что
теперь делать? Ни к Черенкову, ни к шахтерам носа не сунь. А с хохлом хоть
болтаешься по "ничьей земле". Воевать, ясное дело, теперь не придется. В
Благовещенку бы поскорее добраться. Но легко подумать — трудно в дверь
постучаться...
Попов отпустил хомуты, вздрагивая при каждом орудийном выстреле. Запах
конского пота, мокрой сыромятины и влажной соломы возвращал к прежней
хуторской жизни, когда только и было, что конюшня, тишина, старые плетни и
радость оттого, что собственный курень — рядом. Гляди, сосед забредет
поговорить. Пристроишь ногу на теплой лежанке и слушаешь про войны, про
разные страны, ярмарки, как будто это было с тобой самим — и войны, и
страны, и ярмарки. Баба кряхтит, сердится, что долго керосин жгут. А что
баба, она мужниных гостей не любит. Можна прикрикнуть, она и замолкнет. И
тоже хорошо от возможности на кого-то кричать и безнаказанно сердиться. Ночь
навалится смутной тишиной. Время потечет незаметно. Нет ни угроз, ни
загадочных людей, ни хитромудрых речей насчет царя, атамана и большевиков.
Все сводится к тревоге о погоде: когда сретенье, напился ли петух талой воды
в этот день, хрюкнул ли кабан перед выездом в поле, что означало дурную
погоду, да жарко ли закатывалось солнце на Купалов день, предвещая сушь на
жатву. Земли достаточно. Земля давала и себе и на продажу закупщикам
мукомола Парамонова. Кони, волы тоже есть.
Вот ведь дьявол надоумил покинуть хутор...
Попов поставил коней в сарай, сложил в порядке упряжь и пошел
оглядывать хозяйство путевого мастера. Ему чудно было, что дом и постройки
казенные, а приспособлены для того, чтобы жить и держать скотину. Должно
быть, сам Трофим Земной того добился. Кремнистый мужичок. Ему б не по шпалам
ходить, а на поле размахнуться — богат был бы. А так, хочешь или не хочешь,
в слугах пребывай, гроши и подачки ожидай.
Остановившись у входа в погреб, Попов вспомнил, как таскали туда ящики.
"Охота узнать, что в этих ящиках..." На двери, в петлях, висел замок, как
лапоть.
— Одному не сковырнуть, — разочарованно промолвил Попов.
А на Косицкого он не надеялся. Ему бы в монастырь, богу в верности
клясться. А как люди живут, что имеют, что прячут — ноль внимания.
Вышел на свет...
— Уложил мадаму? — спросил Попов у Косицкого.
— Отчего ты такой злой? Маленького роста, хромоногий и злой. Тебе быть
ласковым со всеми — больше пользы.
— А чего же это мне к вам, вражинам, ласковость проявлять? Одна --
чистая ведьма, а другой из-за нее чуть православную душу не погубил. Это
дело ясное... Лучше бы мне помог замочек сковырнуть.
— Зачем?
— Память у тебя коротка. А я помню, что под тем замочком ящики
хранятся.
— Ну и что? Это же не твои ящики.
— А вдруг там золото и жемчуга?
— Зачем тебе золото и жемчуга? — брезгливо скривился Косицкий. --
Чепуху говоришь...
Он только что подносил воду Катерине и не мог забыть, как она жадно
пила, словно пыталась погасить пожар в груди. А погасить, наверное,
нельзя...
Косицкий прошелся по двору, чтобы успокоиться. Попова он оставил.
Сколько вздора в голове этого уже немолодого человека. Весь он какой-то
удивительно несуразный. Зачем ему было идти в отряд к Черенкову? Что ему
худого сделали шахтеры?
— А если много денег? — вдруг дернул его за рукав Попов. — В другие
страны уедешь!
— Нельзя мне в другие страны. Я только в своей стране могу жить.
— Верно говоришь... — оставил его Попов.
Но все же, загоревшись затеей сбить замок, он отыскал лом и стал
возиться возле погреба, пытаясь его открыть. Косицкий не мешал ему, пусть
ломает замок. На ящиках, помнилось, написано: "Динамит". Дитрих писал. А его
надписям, как и словам, верить нельзя. Может быть, монеты, а может быть, и
какие-то ценные бумаги. Косицкий вошел в дом, стараясь не видеть
перекошенной от напряжения физиономии Попова и не слышать неутихающих
выстрелов в стороне Косого шурфа. Косицкий подумал, что те люди, которые
сражаются, с винтовками в руках разрешают свои споры о жизни. А для Дитриха
вся жизнь — капитал. Сюда он больше не явится, хоть и оставил ящики. У него
много других ящиков. И рисковать ему здесь нечего. "Это мы ходим по нашей
земле, забывая, что такое своя жизнь..." Где-то очень близко послышался
выстрел. Косицкий вынул наган, заглянул в барабан, пересчитав патроны.
"Лучше самому пустить пулю в лоб", — подумал, устало опускаясь на лавку.
В дом вскочил Попов:
— Вот оно, дурь какая! Еще в Каменской ворожка ворожила — держать
тебе в руках несметные богатства. А я что ж, держал, да и упустил! Во, гад,
как оно получается!
— Не огорчайся, — махнул рукой Косицкий.
— Ты ведь блаженный, должно! — зло водил усами Попов. — Вдвоем-то мы
бы его осилили!
— Кого?
— Шахтера, который явился нас заарестовывать.
— Зачем осиливать?
— Зачем, зачем! Сучке под хвост твое зачем!
Под самым окном раздался винтовочный выстрел. И только это заставило
Попова замолчать. Метнувшись в угол, он зашептал молитву:
— Свете тихий, святыя славы...
А перед вошедшим Паргиным стал по стойке "смирно" и отрапортировал:
— Кучер его превосходительства офицера хохляцкой армии! При нем еще
имеется женщина, побитая есаулом Черенковым.
Косицкий ухмыльнулся — иного он не ожидал от Попова.
Аверкий бросился к Катерине.
Притихшую, ее вынесли и уложили на сани.
36
Бой не утихал. Казаки если не атаковали, то вели беспрерывный огонь по
Косому шурфу.
Пал, прошитый сразу двумя пулями, Милован. Разорван снарядом Пшеничный.
Тяжело ранен в ногу Кузьма Ребро.
Отряды на горе Косого шуфра держались.
Дождавшись известия о походе к Громкам бронепоезда из Дебальцева,
Вишняков повел отряд шахтеров к Сапетину, чтобы не дать казакам уйти из-под
огня поездных орудий. Шахтеры упрямо продвигались по глубокому снегу степных
балок, прячась от возможных заслонов, бежали, ругаясь вполголоса, чтоб не
выдать себя. Шли и те, кто уже побывал в бою. Они отличались повязками из
жестких от засохшей сукровицы тряпок, бледными лицами, корками невытертой
крови на щеках. С отрядом шла Стеша — Вишняков определил ей уход за
ранеными. Шла и молча следила за тем, чтобы никто из перевязанных не упал.
Лицо ее посуровело. Глаза запали, губы плотно сжались.
Прощаясь с Яношем у Косого шурфа, она сказала:
— Берегись уж...
— Что есть берегись?
Стеша сделала движение в сторону, стараясь показать, что это значит.
— Понимаешь? Ничего не понимаешь... — Она растерянно взглянула на
него.
— Серелем, Стеш-ша! — прошептал Янош и улыбнулся.
Стеша закивала головой и заплакала. Разве время говорить про любовь?
Снежные волны мертвенно застыли в степи, словно подчинившись идущим
людям. Целина кряхтела, приглушенно кашляла, сопела десятками натужно
дышащих глоток. Конский щавель торчал жесткими коричневыми метелками. А
одинокие терновые кусты замерли, как огромные шары перекати-поля в ожидании
сильной бури.
Отряд шахтеров занял позицию в овраге, похожем на глубокий окоп,
верстах в двух от Сапетина, вблизи Ново Петровской дороги. Из Сапетина
заметили шахтеров и обстреляли их. Теперь надо было ждать атаки.
Шахтеры радовались укрытию и хвалили Вишнякова:
— Хитер! Половчее любого командующего, — сидим как у Христа за
пазухой.
— Пока дошел, думал — дыхало лопнет!
• — Зато пулю дыхалом не подловишь!
— Оно и верно... Да пойдет ли он, гад, сюда?
— Куда же ему деваться? Тут все как у попа на службе: читай за упокой,
а за здравие — фамилии неподходящи! Вишняков все подсчитал до копеечки!
Когда низкое зимнее солнце покатило к закату, казаки Черенкова
появились на Ново-Петровской дороге, спешились и с ходу пошли в атаку. Белое
поле перед оврагом покрылось черными точками перебегающих цепями
черенковцев. Залегшие вели беспрерывный огонь, прикрывая перебежки. Шахтеры,
по приказу Вишнякова, вели прицельный огонь, экономя патроны. Черные цепи
продвигались вперед, как тени надвигающейся ночи, как черные хлопья копоти,
подгоняемой попутным ветром. До оврага осталось саженей пятьдесят, когда
ударили короткими очередями два шахтерских пулемета. Они прижали к земле
только отдельных. Остальные упорно продвигались вперед.
Вишняков знал эту обычную казачью хитрость — пластуны атакуют, а
где-то готовится к атаке конный отряд. Конников удобнее всего было атаковать
с правой стороны, где скрыты подходы. Приказав продолжать огонь по атакующим
и не давать им подниматься, он перебрался по оврагу правее, откуда
открывался вид на ровное поле.
Казаки вышли на конную атаку в точности так, как Вишняков и
предполагал. Две группы конников выскочили из балок и поскакали во фланг
залегших шахтеров. Над головами всадников молниями сверкали поднятые в
вытянутых руках клинки. У Вишнякова во рту пересохло от напряженного
ожидания. В горле появилось знакомое щекотание, как всегда бывало перед
атакой. Вся его фронтовая жизнь возвращалась такой же неизменной, какой ее
узнал Вишняков в сентябре четырнадцатого года, когда пошел в первую атаку.
Этот новый бой был еще далеко, а в ушах уже стоял шум от топота, храпа и
ржания коней, злой брани всадников и душераздирающих криков раненых. Он
ненавидел этот шум. И еще больше ненавидел людей, несущихся в вихревой
атаке, чтобы пролить кровь товарищей-шахтёров.
Вот первые из атакующих выскочили на равнину.
— Теперь бы не промахнуться... — прошептал Вишняков, приставив
бинокль к глазам.
Бинокль выхватил казака на хорошем гнедом коне. Округлое лицо его
перекошено. Высоко над головой он размахивает клинком и зло смотрит вперед.
"Сейчас его срежут первого..." — жестко подумал Вишняков и опять вспомнил
себя в прусском походе. Скакал точно так, вырвался вперед с холодным
ожиданием залпа пехоты. Считал в уме: раз, два, три... Мешал топот копыт,
обгоняющий счет. Захотелось даже придержать коня, чтоб он не мешал счету...
— Огонь! — крикнул Вишняков.
Скачущие во весь опор начали спотыкаться, падать. Казаки дергали за
уздечки поднимающихся на дыбы коней. "Вот оно, и тут так же..." Он увидел,
как половина атакующих подставила под выстрелы бока.
— Огонь! Огонь!.. — кричал он осипшим голосом.
Казакам уже никуда не уйти — ни вперед, ни назад, ни в сторону.
Вишняков не слышал, как бьют пулеметы. Он видел, как они бьют: на белую
плахту снега валились скошенные пулевым градом люди. Одинокие кони ошалело
заметались по степи без всадников.
Все кончилось еще до наступления темноты.
Черенков прискакал в Ново-Петровку, когда было темно. За ним тянулись
десятка три казаков. Испуганно поглядывая на гору, где рвались снаряды с
бронепоезда, они ждали приказа есаула, куда двигаться дальше. Наступать
хватит. В наступлении есаул положил сотни три людей. Кони заморены, голодны.
Выступать надо из Ново-Петровки не мешкая, иначе, чего доброго, шахтеры
появятся и здесь. Черенков сидел за столом, растирая по лицу кровь от
пулевой раны на щеке. Надежда, стоя у печи, молча глядела на него. Хозяев
нет, хозяева давно куда- то скрылись. Надежда тоже уехала бы, да страшно
одной вырываться на дорогу, где слышна стрельба и идет бой.
— Что ж делать будем? — спросила она.
Черенков поднял на нее помутневшие глаза.
— Спрашиваю, что делать собираешься? — повторила Надежда.
— Посижу, позорюю с тобой, — заговорил он глухо. — Повоевал денек,
утомился... А что тебе? — вскричал он вдруг высоким голосом.
— Мне домой надо.
— Успеется с домом! — Он вскочил на ноги. — Не может быть, чтоб
вонючий шахтер казака побил! Вся Россия казака знает! Посеку на капусту!..
От приступа гнева у него посинело лицо и налились кровью глаза. Надежда
смотрела на него спокойно, зная, что ничто не может его остановить и все
будет дальше, как придумает его безумная голова. Ей казалось, что стоит она
не в доме, а в темной, загаженной кадке, где тесно и зловонно, как в аду. А
перед ней не человек, а дьявол. Ему все равно, жить или помирать. Его всего
облепило гадостью, и он не может понимать жизни.
В хату вошел казак в башлыке — Курсков. Черенков метнулся к нему:
— Ну что? Сколько потеряно? Говори!
— Все будто потеряно...
— Врешь! — Он схватил его за отвороты шинели.
Курсков с ненавистью глядел на есаула.
Натолкнувшись на этот взгляд, Черенков отступил и устало пошел к столу.
"Теперь, — продолжала думать Надежда, — он пожелает отдохнуть, ляжет,
а потом позовет меня к себе... Куда же это судьба повернула? Не могла
пощадить, вывести в чистое поле, где и снег белый, и звезды ясные, и
освежающе пахнет морозом. То Филя дрожал тут и плакал, толкая себя кулаком в
лицо. Теперь этот..." Все равно от шахтеров не уйти и не победить их. Они
придут, возьмут ее за косы и потянут на расстрел, как есаульскую любовницу.
Вот так неожиданно устроилась ее судьба...
— . Давай выступать! — внезапно вскочил и закричал Черенков. --
Пойдем на хутора, соберем новый отряд! Местью смоем казачью кровь!..
Курсков промолчал и, резко повернувшись, выскочил за дверь. Надежда
испуганно посмотрела ему вслед — недобро он уходил из дома.
— Чего молчишь?
— Мне выступать некуда, — сказала Надежда, решив, что она тоже должна
немедленно уйти от есаула.
— А что ж ты, тут останешься?
— Домой, в Чернухино, вернусь.
— Тогда и я с тобой... — вдруг обмяк Черенков.
Надежда не ожидала этой слабости. Она растерянно следила за тем, как он
шел к кровати, тяжело передвигая ногами, как снимал сапоги, по-домашнему
покряхтывая.
— Выйди скажи казакам, пускай без меня идут на хутора, — говорил он,
разматывая портянки. — Я туда позже приду... потом, когда высплюсь...
Он не был пьян. Можно было бы подумать, что к нему пришла кротость обо
всем забывшего человека, если бы не дрожали руки и не водил он головой, как
бык на бойне, почуявший чужую кровь и свою кончину. Все лицо покрылось
мелкими морщинами, старчески сощурилось.
— Как же ты будешь спать, если шахтеры рядом? — попыталась образумить
его Надежда.
— Нич-чего, ничего...
В горле заклокотало. Закрыв лицо руками, он упал на бок и заплакал.
"Вот тебе и радости, — продолжала изумляться Надежда, — тот ли это вояка,
что носился целый день на коне как бешеный?"
— Людям что передать? — спросила она, опасливо поглядывая на дверь:
кажется, ударил по ней кто-то.
— Моя неудача, — гудел он в кулаки, прижатые к лицу. — Не трус я...
видит бог, не трус... мне жисть своя ни во что... Сколько легло казаков...
Дон не простит!..
Надежда попятилась к двери. Теперь ей послышалось, будто во дворе
поднялся шум: или казаки требовали появления есаула, или к Ново-Петровке
подступали шахтеры. Она выскользнула в сени; дернула за дверь, но дверь
оказалась закрытой снаружи. Из щелей потянуло дымом и гарью. Надежда
вскочила в хату.
— Горим! — толкнула она лежащего Черенкова. — Горим! Хата горит! --
закричала она истошным голосом и теперь увидела, что пламя осветило окно, а
дым густо пополз из сеней и стелился понизу сизоватыми полосами.
— Караул... Спасите!.. — вскричала Надежда, заметавшись по хате.
Черенков поднялся. Увидев огонь, он подскочил к окну, высадил раму, в
лицо ему ударило жаром, густо повалил дым, а со двора послышались голоса:
— По окнам бей!
— Ложи его, борова, пускай смалится!
Черенков отпрянул от окна, узнав своих. Дым заполнил хату. Где-то рядом
хрипела Надежда: "Спас-сите-е!.."
Пламя ворвалось в оконный проем и отогнало Черепкова к стене.
Почувствовав смертную тоску, он бросился к двери. И там лицо его опалило
огнем. В ужасе попятился, закрываясь руками от огня.
Это было его последним движением. Дальше он уже только чувствовал, как
падает, слышал какой-то треск и судорожно прижимал к груди обожженные руки.
Последним осознанным чувством была невыносимая боль в глазах. Он заплакал,
беспомощно ожидая избавления от нее. Но боль усиливалась, и кажется, не
слезы, а глаза покатились по обожженным щекам.
Возле двора стояли несколько всадников до тех пор, пока не рухнула
крыша горящего дома.
Крыша упала, поднимая к небу столбы искр. Один из всадников,
рыжебородый казак, сняв мохнатую папаху, перекрестился, то же сделали
другие. Далее, ни слова не говоря друг другу, они поскакали по улице
Ново-Петровки, догоняя своих, ушедших на полчаса раньше.
Горела хата косоротого Родиона.
Он стоял с бабой в отдалении, жалел хату и не знал, что в огне ее
сгорели живые души. Все ж было и облегчение: казаки оставили Ново-Петровку,
на Косом шурфе и в Сапетине прекратилась стрельба, никого не убило из своих,
одна только хата сгорела...
37
До самой ночи продолжали подходить к Казаринке группы шахтеров.
Зажженные факелы освещали их потемневшие и осунувшиеся за день лица. Огонь
факелов кроваво-красно сверкал на оледенелых ветках деревьев и заставлял
думать не о минувшем жестоком бое, а о нарядности и покое этой ночи.
Прояснилось небо, выплыл рог белого месяца, разворошенная снарядами
терриконная гора светилась огоньками, как огромная елка, украшенная для
всего поселка и для всей неоглядной степи. Ночь ведь была новогодней...
— К этому времени ты и надеялся попасть в Казаринку! — бросил
Вишняков подведенному Фатехом Попову.
— Ты меня не стреляй, — затараторил Попов, — у меня мысль такая, что
незачем нашему брату казаку в дальнейшем с шахтерней воевать.
Вишняков замахнулся на него кулаком. Уж очень жалко ему было погибших
товарищей.
— Оно, конечно, по мордам я схлопотал...
— Уйди от греха!..
Вишняков заговорил с казаком не потому, что хотел с ним поспорить,
показать свое превосходство или выместить на нем злость на белоказаков,
причинивших столько невосполнимого урона шахтерам. Он страдал от понесенных
утрат и в этом страдании не находил себе места. Держало его на улице, возле
шахтеров, то, что было пережито вместе. Хотелось поскорее увидеть Катерину,
привезенную в дом Паргиных. Все же он продолжал оставаться среди людей, не
зная, что сделать прежде.
Фатех оттолкнул усатого казака — подалее от людей.
Вишняков заметил приближающегося Яноша.
— Дьёзни! — поднял руку, приветствуя, Янош.
— Одолели гада! — обнял его Вишняков, не понимая восклицания Яноша,
но догадываясь, что говорит он о победе.
— Витам! — послышался за спиной голос Кодинского.
Вишняков повернулся к нему. Голова поляка была перебинтована. В руке он
крепко зажал ремень винтовки.
— Здоров, друг!
Военнопленные окружили:
— Буд здрав!
— Вива русиш болшевик!
— Вива Ленин!
Вишняков поднял руку, прося тишины.
— Товарищи, кто может сказать, что не сладка была наша вольная,
свободная жизнь? Быстро мы к ней привыкли, как завсегда быстро привыкает
человек к чему-то хорошему. Но нам хорошо — другим плохо. У буржуя печенку
заломило от досады. Бросил он казаков в бой. Мы их побили. И опять заживем,
как жили. Да здравствует завоеванная свобода!
— Да здравствуе-ет!
— Никто не дрогнул перед лютым врагом. Сражались, не жалея жизни.
Многие положили свои головы. Сердце заходится от печали. Навек запомним их
геройскую жизнь... Жизнь их отдана за народ! Слава героям боев за Советскую
Казаринку!
Он говорил еще, выкрикивая в толпу:
— Слава нашей пролетарской дружбе!
— Да здравствует союз людей труда!
— Смерть мировому капиталу!
— Слава Ленину — вождю рабочих мира!
Всем было попятно, о чем он говорит, потому что никакие другие слова не
могли так точно передать чувства собравшихся людей. Тело ломит от усталости,
в голове туманится от радости, и цель всей жизни заключена в трех словах:
"Смерть мировому капиталу! " Вишняков повернулся к военнопленным. Они тоже
немало испытали.
— Работать будем вместе! — поднял он скрепленные над головой руки.
— Братци!
— Фивер! Орос батья!
— Брудер!..
У Вишнякова загорелись глаза от разноголосицы, воспроизводящей всего
одно слово: братья. Ему очень хотелось верить, что так будет всегда, что
гром этих голосов прокатится и дальше, по всей России, через фронты, все еще
держащиеся на Западе, через путаницу колючей проволоки, окопы и города,
придавленные мраком четырехлетней войны. Ему сдавило горло от волнения. Не
надо показывать иностранным людям свою слабость. Пускай думают, что никаких
слабостей у русского большевика быть не может. Авось им станет легче
одолевать свои слабости. Дорога-то у них к дому дальняя. А дома тоже
положено будет держаться покрепче. Не одни только товарищи их ждут, а и
кровные враги.
Вишняков обрадовался подошедшему Лиликову, — заговорив с ним о шахте,
можно скрыть волнение.
— Смену назначишь немедля! Войну откатили на время, пора делами
заниматься... Лес есть, можно выработки перекрепить...
Лиликов удивленно поглядел на Вишнякова: ему не верилось, чтоб человек
так быстро мог уйти в мыслях от боя.
Еще больше он удивился, когда Алимов, услышав о шахте, молча побрел к
шахтному уклону, увлекая за собой стоявших рядом шахтеров.
— Новый год ведь... — пробормотал Лиликов, пытаясь урезонить
Вишнякова.
И, вдруг смутившись, тоже пошел за Алимовым.
На прежнем месте стояла Алена, сердито распоряжаясь пропуском людей к
уклону:
— Пушки бросай! У меня тут другая война! Воду надо качать, вода
прибывает!.. Не напирай, не то тресну! Я те не есаул, я тебе такую маму
покажу, что прошлогодние зеленя приснятся!..
— О-о, гуте нахт, Алена!
— Вот это и я понимаю — война!
— С Новым годом, Алена!..
Лиликов попытался ее обнять. Она сердито оттолкнула его и неожиданно
заплакала.
— Носят вас черти... Одна в шахте, как покинутая... Г-гады проклятые!
Все проходили мимо, ласково притрагивались к ее плечу.
— Не плачь, я тебе сахарок припасенный принес, — сказал Петров,
подступив к ней поближе.
— Уйди!
— Сладости редкой кусочек!
— Я тебе так подслащу — дорогу в кабак забудешь!
Она повернулась заплаканным лицом, вытирая слезы.
— Чего уставились! Невидаль какая! Здорово вы мне нужны! Паргин где?
Найди Франца — насос надо включить, вода в шахте прибывает. Поворачивайся
живей!
На лице ее не осталось и следа волнения, как будто ничего этого не
было. О недавнем бое напоминали только сваленные у ног Алены винтовки.
Вишнякову не удается вырваться к Катерине. Встревоженный, он стоит в
ожидании известий от Сутолова. Наконец прибыл посыльный.
— К тебе вопрос, — обратился он к Вишнякову, — оставаться на месте
или двигать дальше и занимать Ново-Петровку?
— Не к спеху, идти без разведки — можно людей погубить, — ответил
Вишняков.
— Сутолов говорит — казаки должны покинуть Ново-Петровку.
— А он видал, как они уходили? — рассердился Вишняков. — Нет моего
приказа на наступление! Горку стесали, а за горкой — гора, для нее наших не
хватит!
— Зря робеешь, Архип, мы бы их живо подломили...
Сутолова слова! Он сейчас попер бы и на Новочеркасск, не только на
Ново-Петровку. Небось ему представляются пути, усеянные побежденными полками
и дивизиями, плененный Каледин и вместе с ним десятка три генералов.
— Охолонь, — тише сказал Вишняков, — и Сутолову передай --
дальнейшими военными действиями будет командовать Пономарев с его штабом. А
свое мы совершили, как и подобает революционным шахтерам, не посрамили
нашего знамени!
— Ново-Петровку можно взять и без Пономарева...
— А что Пономарев, не наш? Жирный кусок ото рта отымет? Гляди, говори,
да не заговаривайся! — пригрозил Вишняков.
Сутолова надо повидать. Лихость его может выйти боком. Под Казаринкой
только начался бой, а настоящий бой еще впереди. Его должна вести армия, а
не артели шахтеров, только что вышедшие из забоев.
Ноги застыли на морозе, он пошел в штейгерский дом, чтобы погреться и
подумать, как быть дальше. Многие люди отправились в шахту. Сутолов пусть
остается у Косого шурфа. Туда подошел бронепоезд. Если Черенков получит
подкрепление, день-два казаки постоят, наступать не будут. За это время
можно решить, как продолжать оборону. Если война началась, она в один день
не кончится. Останется и для шахтеров, и для красногвардейских отрядов
Пономарева, и для отрядов московских и петроградских рабочих, которые
прибыли в Харьков и направлялись в Донбасс. Обе армии, что готовились к
большому сражению, состояли из крестьян и рабочих. В одной и другой --
солдаты. Генералы и белые офицеры ожесточили своих солдат, они пойдут в
самые кровавые бои, чтоб только выплеснуть слепую ненависть. Соединенные в
полки и дивизии, они — не крестьяне и рабочие, а солдаты, подчиняющиеся
приказам. Эти солдаты пойдут против истинных рабочих и крестьян, как против
своих врагов. Сколько этот поход будет продолжаться — неизвестно.
Нужна своя армия, свои полки и дивизии и свои уставные приказы.
Вишняков знал силу приказа. Царя он ненавидел, офицеров тоже, а на фронте
подчинялся их приказаниям. Есть в армейских приказах что-то такое, без чего
люди в шинелях существовать не могут. Нельзя обсуждать, кому первому идти в
атаку или в разведку, а кому последнему, — в очередь за смертью не ходят.
Нельзя удержать солдата в залитом водой окопе, если не будет на сей счет
приказа. Приказ держит. А если он исходит от любимого командира, держит и
того больше. Если же за ним станет справедливость и правда, не найдется в
армии ни одного, кто бы посмел нарушить и не выполнить приказ. Власть должна
быть не только доступной, но и строгой.
Дана в руки земля, а всю ее не займешь под посевы. Вышло из-за облаков
солнце, а полежать на солнцепеке некогда. Тянется к рукам счастье, а другие
руки перехватывают его на пути. Может быть, многим кажется, что отвоеван
целый берег, а на самом деле тысячи положат головы, чтоб только удержаться
на этом берегу... Вместе с боем Вишнякову открылось много нового, о чем он
прежде думал не так. Перед штейгерским домом горят факелы по случаю победы.
Еще будут сотни таких побед, а главная победа придет не скоро. Он стоял в
плохо освещенной комнате, дуя на застывшие руки и притопывая ногами.
— Обижен я на тебя, Архип, — услышал он голос входящего в комнату
Аверкия. — Всем праздник, а мне никто и рюмки не поднесет. Шахтеры в атаку
ходили, а я Фофу под конвоем в нужник водил... Очень я на тебя обижен за
это. Не знаю, как и придется руку за тебя поднимать...
— Что ж, ты с ними все время и был?
— Куда же мне их деть?
"Опять задержка", — поморщился Вишняков.
— Веди их сюда, решим, как дальше поступать...
Аверкий живо повернулся.
— Давай, давай, пошевеливайся, господа конреволюция! — покрикивал он
в коридоре на арестованных.
"К ним строгость должна быть проявлена, в этом Сутолов прав, — решил
Вишняков. — Смерть товарищей не позволит поступить иначе..."
Аверкий втолкнул в дверь одного за другим.
— Бога побойся, православный! — огрызнулся Трофим.
Фофа и Раич молчали. Вишняков прошелся к столу, искоса взглянул на
арестованных.
— Стрельба вам, должно, была слышна, — сказал он, снимая шапку и
приглаживая волосы. — Мы отбили атаку карательного отряда есаула Черенкова
и потом разгромили его. Это первая новость, кою вам положено знать и
понимать... Дальше о том, что к вам относится. К твоему дому, Трофим,
приходил Дитрих. Вина твоя в том, что ты прятал золото и пытался скрыть
связь со злейшим врагом революции. Вина Куксы и полковника Раича еще не
доказана. Они тоже были арестованы в том же доме, стало быть, имели связь с
Дитрихом по поводу всяческих действий против советской власти... По этой
причине... — протяжно, обдумывая решение, продолжал Вишняков.
Раич перебил его:
— Моя вина может быть доказана, если я скажу вам, что собственность
Дитриха я доставил дрезиной из Новочеркасска.
— Вот оно как!
— Я не знал, что везу.
— Знал, не знал — действие против революционного закона о сохранности
народной собственности!
— Даю вам честное слово офицера!..
Он стоял распоясанный, всклокоченный и бледный. Что-то новое прозвучало
в этом заверении: раньше Раич держался перед солдатами гордо и независимо,
хотя смерть каждую минуту гуляла у него перед глазами. Значит, появилось
сомнение в правоте? Или подумал о семье? "Мальчонка-то и не знает, что
случилось с отцом. А мальчонка соскучился по отцовской руке — все хватался
и сжимал мою. Что же будет, если этой рукой да его батяню..." Вишняков
мотнул головой, отгоняя воспоминание о детских глазах и худом лице с
ниточками морщин от синеватых ноздрей до остренького подбородка.
— Слову мы не можем верить! — крикнул Вишняков.
— Я знал вас справедливым человеком, — сказал Раич.
— Справедливость мою только что пулей поскребли! В справедливость из
орудий и пулеметов били! Кое-что измениться должно. У нас война началась с
офицерскими частями. Нас голодом душат промышленники. А чего мы на слово
должны верить ихним служкам? Суд вам положен!
Трофим всхлипнул:
— Никогда не бывал под судом...
Фофа отупело глядел впереди себя. Губы его дрожали. Один Раич прямо и
твердо смотрел на Вишнякова:
— Я готов предстать перед вашим судом.
— Готов — так лучше, — похвалил его Аверкий. — Скажу тебе, Архип, с
этим — никакой мороки. А те двое — чистая беда! На суде могу подтвердить,
как они тебя кляли!..
"При всей строгости нельзя все же и без суда", — думал Вишняков. Все
это навалилось на его плечи тяжелее минувшего боя. Ничего страшнее судов он
не знал в прежней жизни. Ненавидел царских судей, которые успевали писать
приговоры и жрать булки с колбасой. Цепенел, когда народ сам судил, не слыша
просьб о помиловании. Теперь самому надо решать — судить или освобождать...
— Я готов заявить перед вашим судом, — сказал Раич, — что не признаю
права генералов и промышленников силой утверждать свою власть над народом.
Народ сам должен избрать свое правительство. Я также обязан сказать, как
офицер и патриот, что опасность германского вторжения меня беспокоит больше
всего и я могу признать только то правительство, которое поднимает народ на
спасение родины.
"Не изменился, — думал о нем Вишняков, — к Каледину не пошел и не
пойдет. А Дитрих ловок, обманул его, как меня и Лиликова тоже пытался
одурачить..."
— Суд все выслушать обязан, — оказал он. — Суд должен быть!
— Я готов предстать перед вашим судом! — повторил Раич.
— Хорошо, — сумрачно произнес Вишняков.
Он мог быть суровым и непреклонным. Мучить человека не умел.
— Отведешь, Аверкий, полковника Раича в дом управляющего. Там его
семья дожидается — жена и двое детишек. Оставишь его там. Трофима тоже
отпусти до суда. А господина Куксу покарауль пока...
Он ушел, не глядя на арестованных. Ему стало легче оттого, что все так
решилось. Люди соберутся и скажут, как быть. Только надо не сразу, а спустя
несколько дней, чтоб успокоились малость после боев.
38
Молодой месяц висел над дорогой, ведущей к дому Паргиных. Ниже месяца
светилась яркая звезда, напоминая о необычности новогодней ночи. Снег
присыпал, прикрыл убожество поселка. Даже крыши, па которых торчали листы
ржавого железа, прогнившие горбыли и ведра на дымарях пригладил и украсил
снег. Крыши были низкие, можно рукой достать. А теперь они почему-то
казались выше. Приподнимали их не столько снежные наносы, сколько нарядное
звездное небо, щедро возвышающее все на земле.
Чем ближе подходил Вишняков к дому Паргиных, тем больше им овладевала
смутная тревога. Последние шагов пятьдесят Вишняков почти пробежал. Еще
издали он заметил свет в двух выходящих па улицу окнах. Морковного цвета
огоньки почему-то мерцали, как будто их то закрывала, то открывала пелена
густого тумана. Вблизи мерцание прекратилось. Вишняков протер глаза,
подумал, что это от набегающей на морозе слезы.
Вот уже каменная ограда.
У двери стоит человек. Кто это? Горбится так, как Паргин. Да, так и
есть, он...
— Иди, ждет тебя...
— Все некогда было. Судить вот надо арестованных, — виновато говорил
Вишняков, протискиваясь в сени.
— Суди, суди...
Паргин пошел следом за ним.
В сенях они услышали голос Катерины:
— Подними меня, Стеша!..
Голос сопровождался глухим кашлем, остановившим на миг Вишнякова.
— Я не хочу лежать...
Вишняков сделал еще один шаг и увидел, как поднимаются огромные глаза
на исхудавшем восковом лице. Сухой их взгляд вдруг потеплел. Легонько
закусив губы, она сама, без помощи, села, отклонившись на подушку.
— Уморился, Архип?.. — проговорила она, сдерживая кашель.
В левом уголке рта появилась кровь. Дрожащей рукой она вытерла ее,
смущенно глядя на Вишнякова:
— Откашляла что-то в груди... ты не обращай... рассказывай, как
было... Стеш-ша говорит, не поймешь... бах- бах — и вся музыка... — Она
улыбнулась глазами, на шее вздрогнула и замерла смешливая жилочка.
Вишняков стоял в отдалении, боясь, что упадет перед ней на колени и
тогда она поймет, как страшно ему стало, когда он увидел ее.
— Повоевали немного, — проговорил он медленно. — Отбили атаку,
теперь люди пошли в шахту...
Она пристально приглядывалась к нему. Вишняков провел ладонью по лбу,
вспомнив, что там была царапина.
— Кого-то пули находили, а я, видишь, за ветку зацепился.
— Подойди, я вытру.
Вишняков приблизился к ней, слыша шорох вздохов за спиной. Притронулись
ее пальцы. Они были холодны. Вишняков закрыл глаза, не желая верить в этот
холод.
— Терен колючий... — сказала она, гладя его волосы.
И теперь, когда она была близко, он слышал, как глухо гудит ее голос,
сопровождаемый хряпами в груди.
— Ты помолчи чуток, — взял он ее за руку, — я расскажу и про терен,
а про снега... — Он отвел глаза в сторону, заметил Миху, прячущего голову
за плечо Арины, — и про Миху Паргина расскажу. Очень значительно он понял
задачи революции.
Она слабо повела рукой, — не так, видимо, рассказывал Архип.
Разве придумаешь, что сказать, когда на виду у всех людей помирает
любимый человек? Люди это видят. И он видит. Только надо так сделать, чтобы
до конца не дрогнуть. Стеша вот стоит рядом белее мела. Арина сжала губы и
неотрывно глядит на них. Паргин опустил голову. А еще кто-то плачет... Кто
это плачет? Врагу в кашу его слезы!
— Новый год сегодня, Катя! — сказал он, пожимая ее руку. — Так я и
думал, что сидеть мы будем в новогоднюю ночь рядом. Сбылось это, сбудется и
все остальное!
Она остановила его:
— Выведи меня на улицу...
— Не надо, тетя Катя, — попросила Стеша.
Катерина уже тянулась к Архипу руками и шептала, сдерживая сухой
кашель:
— Выведи... не слушай их... на небо взгляну...
Вишняков взял ее на руки. Исхудала — нечего нести. Жизнь держалась
одним желанием побыть немного рядом и что-то еще увидеть вместе. На большее
сил не хватит.
— Месяц молодой... Теперь неси обратно... положишь меня, Архип, и
поцелуешь...
— Кровинушка моя... да что ж ты...
— Неси, неси...
Он бережно положил ее на кровать и прикоснулся губами к ее губам.
— Все... — вздохнула она и успокоенно посмотрела на него.
Потом глаза устало закрылись. Она затихла.
— Батюшку надо, — послышалось за спиной,
— Нишкни!
Вишняков держал ее руку и знал, что уже приближается конец. Он только
не мог подня
