Александр Петрович Казанцев. Полярная мечта
страница №6
...- Семьдесят градусов случается, - ответил учитель.- Бррр!.. Ты, Алеша, сейчас особенно это поймешь, едва не
замерзнув ночью при минус пяти шести градусах. Так вот, однажды наши
на острове остались без угля. Ни один корабль не смог пробиться через
непроходимые льды. Хотели вывезти зимовщиков на самолетах. Так ведь
нет! Отказались! И прожили без топлива. Можно понять, как они ждали,
когда разожгут, наконец, хоть такой вот огонь. Но и в следующее лето
ни один пароход не смог к ним подойти.
Алексей слушал с интересом, хотя и не понимал, к чему все это
ведет.
- Опять их хотели вывезти на самолете, и снова они отказались.
Ване все это отец рассказывал. Только через три года пришел к ним
корабль. Вот, бледнолицый брат мой, какие традиции у жителей острова
Врангеля. Вот почему Ваня, который считает эти традиции своими,
додумался до того, чтобы строить твой мол зимой, в открытом море,
прямо на льду, опуская трубы под лед и не боясь ветров и морозов, а,
напротив, используя их. Эврика!
- Батареи радиаторов надо поставить выше льда, товарищ Алеша, -
вмешался учитель. - Холодильный раствор будет в них охлаждаться
холодным ветром, и по трубам холод этот на дно унесет.
- Бесплатно охлаждаться, без затраты энергии, - вставила сияющая
Галя, не спускавшая глаз с лица Алеши, которое сначала побледнело, а
теперь покрылось краской.
- Я так думаю, товарищ Алеша. Если фронт работ сразу на все моря
распространить, так, честное слово, в одну зиму холодом Арктики можно
заморозить ваш мол. Замечательное будет дело, честное слово. Я потому
и хотел вас разыскать.
Алексей молча притянул к себе Ваню, крепко сжал его в объятиях и
поцеловал.
Глава двенадцатая
СРЕДИ ЛЬДОВ
Женя стояла на палубе ледокола и с горьким чувством смотрела на
льды. Вспоминались детские годы, впервые виденные льды. Они казались
ей тогда сказочными, похожими то на вычурные старинные корабли, то на
причудливые изваяния... Даже ледяных лебедей видела она в изумрудных
бассейнах прогалин. Теперь мрачные торосистые поля осадили корабль.
Его словно выбросило на занесенную снегом сушу, но он еще бился,
стальной гигант, вода за его кормой кипела, клокотала над мощными
винтами. Из-под них вылетали ледяные обломки. И ломались льдины от
могучих ударов крепкого форштевня, трескались поля, раскалывались до
ближних торосов, за которыми второй линией обороны лежал неоглядный,
нетронутый лед, будто сполз туда с доисторической равнины мрачный
ледник. Бросаться кораблю на десятиметровую его толщину - все равно
что кидаться на скалы.
А Федя по-прежнему спокоен, тверд. В такого можно верить! Каждый
из находящихся на корабле вручил ему свою судьбу. И она, Женя, тоже.
Но как нехорошо все получилось с Алешей!.. Какой горький
осадок!.. Может быть, потому и кажется все таким мрачным вокруг?
...Измученная, две ночи не спавшая, возвращалась Женя на
вездеходе из тундры, так и не найдя Алеши. Почти одновременно с ней
пришли в порт и другие вездеходы с дядей Сашей и Денисом.
В бухте на рейде стоял "Северный ветер". Корабль Федора!.. У Жени
сжалось сердце. Это из-за потерявшегося Алеши, конечно! Около
вездеходов стояли нарты. Олени равнодушно косились на машины.
Небритый, осунувшийся Денис встретил Женю.
- Добре! Вин на ледоколе, - сказал он, раскрывая объятия.
Женя тогда не выдержала, заплакала, прижалась к широкой груди
Дениса.
Когда катер подошел к борту "Северного ветра", у Жени едва
нашлось сил подняться по сброшенному штормтрапу. Она представляла себе
смущенное, виноватое лицо Алексея, робкий его взгляд. Она готова была
припасть к его груди и снова расплакаться.
Но получилось все по-иному.
Алеша, радостный, счастливый, облокотившись на поручни, оживленно
болтал с другой женщиной, высокой, тонкой, стоявшей к Жене
вполоборота. Алексей настолько был занят своей собеседницей, что даже
не помог обессилевшей Жене выбраться на палубу. Это сделал Витяка,
каким-то чудом оказавшийся здесь. Женя сквозь слезы улыбнулась брату.
Но Алеша, Алеша! Сияющий, даже ликующий, подошел он к ней, держа
за руку другую женщину. Пусть она и оказалась Галей, все равно он не
мог, не имел права так вести себя!
В тот миг Женя не только возмущалась легкомыслием Алексея, не
только негодовала, видя его "блаженное" выражение лица, она в тот миг
просто ненавидела этого самодовольного человека, как про себя назвала
она Алешу, переполошившего весь порт и "нежно воркующего" теперь с
Галей. Она не подумала, что спасенный от гибели человек может просто
радоваться жизни. О необычайной же новости, сделавшей проект Алексея
еще более реальным, она, конечно, ничего не знала.
Женя едва поздоровалась с подругой и наговорила Алексею очень
много ненужных и резких слов. Она не смогла бы теперь повторить их
даже мысленно. Но тогда она бросала ему все это в лицо. Глаза Алексея,
всегда яркие, засветились недобрым, до боли обидным для Жени огоньком.
Это была ссора. Первая ссора. Галя смотрела почти с испугом. Витяка,
посмеиваясь, шепнул ей:
- Львица! Роскошная сцена!
Смущенный Денис совсем некстати вспомнил про письмо Майка. "Тому
хлопцу ж ответить треба. Всем гамузом, сообща". Славный, он просто
хотел отвлечь. А тут еще подошел Федор, спокойный, невозмутимый. Галя
зачем-то потащила всех на корму, где был "мостик юных капитанов".
Говорила, что они все в сборе, как когда-то.
Жене казалось немыслимым даже вспоминать о прежнем, детском. Да,
все они снова здесь, на корме корабля: Федор, Денис, Витяка, Алеша,
она, Галя... даже Гекса - нелепо так назвать собаку! Но как все теперь
сложно! Насколько иначе, чем прежде, связаны сейчас они все и как в то
же время разъединены!..
Гале и Денису не удалось смягчить обстановку. Встреча юных
туристов не получилась. На корабле готовились к отплытию, и гостям
пришлось уехать. Галя старалась не смотреть на Алешу, но сказала ему
на прощанье, - Женя отлично это слышала, - что она, видите ли, хочет
быть первым геологом-разведчиком на строительстве ледяного мола. Какая
самоотверженность!
Алеша уединился, замкнулся, не разговаривал ни с Женей, ни с
Федором, ни с монтажниками завода-автомата, с которыми вместе должен
был работать на Дальнем Берегу. В своей каюте он сидел над какими-то
чертежами, эскизами, расчетами.
Женя страдала. И не только из-за разрыва с Алешей, но еще из-за
того, что не могла разобраться в самой себе. Федор занимал в ее мыслях
все больше места. Но почему же она так вспылила, увидев Алешу с Галей?
"Прямо собака на сене!" - с ненавистью думала о себе Женя.
И она решила бороться с собой. Старалась избегать Федора и лишь
очень редко - не чаще одного раза в день (!) - поднималась к нему на
мостик. Большую часть времени она одиноко бродила по палубе.
Когда в кают-компании никого не было, она, закрыв двери, чтобы
никому не было слышно, играла на рояле. Даже во время игры Женю все
время преследовала мысль, что она должна чем-то особенным помочь
Алешиному проекту. Критика проекта на технической конференции была
очень серьезной. Трубы, несметное их число! Понадобятся
заводы-автоматы - автоматически работающие трубопрокатные станы.
Что-то играя, постепенно увлекаясь, Женя представляла себе
металлургический завод. "Руда поднимается в доменную печь, течет
искрящийся ручеек расплавленного металла, наполняется ковш. Золотым,
феерическим потоком выливается ковш в мартеновскую печь. Из этой печи
ослепительная жидкая сталь наполняет изложницы. Слитки остывают,
становятся малиновыми, потом бурыми. Их доставляют в другой цех. И там
слитки снова надо нагреть... Почему снова? Почему снова?" - повторяла
мысленно Женя и, как бы воспроизводя этот вопрос, пальцы ее дважды
проиграли сложный пассаж. Женя взяла звучный аккорд и задумалась.
"Сначала охладят слитки, а потом нагревают добела, чтобы они
светились, как продолговатые солнца... нагревают для того, чтобы легче
было мять раскаленный металл, с огромным усилием давить его между
валками, вытягивать, превращать в трубу". Левая рука Жени пробежала по
клавишам. Казалось, где-то в глубине рокотали могучие раскаты. "Если
стремиться автоматизировать до конца, нужно соединить процессы в
непрерывную цепь. Но зачем же повторять нагревы и охлаждения, зачем
жидкий металл, который легко заставить принять форму трубы, превращать
в твердый, чтобы потом так трудиться над ним?"
Женя рассмеялась. Кажется, она "изобрела" литье труб? Рояль
ответил ее мыслям веселым напевом.
"Литье труб! Как это сложно!.. Формовать, отливать, выбивать
опоки... Может быть, отливать центробежным способом? Но где же тут
непрерывность? В центробежную машину надо залить металл, потом, когда
он остынет, остановить машину, вынуть трубу и готовить машину для
новой заливки. Это не лучше прокатки".
Женя еще ничего не придумала. Она никогда в жизни не изобретала и
меньше всего предполагала, что может изобретать. Но сейчас, как ей
казалось, это было необходимо для выхода из тупика в отношениях между
Федором, ею и Алексеем. Ей казалось, что если она придумает что-то
значительное, все встанет на место и тогда будет легко и радостно. Она
страстно хотела решить проблему автоматического производства труб.
Сначала ее занимала мысль только об аппаратуре автоматического
управления уже существующими печами и трубопрокатными станами, но
почему-то она снова подумала о двойном нагреве. Ей, человеку совсем
другой специальности, как это часто бывает, нелепость двойного нагрева
бросилась в глаза. Ей казалось возможным решить задачу по-другому, но
как, она пока еще не знала. В голове ее бродили неясные мысли.
Эти мысли всецело захватили Женю. Два дня она ходила по кораблю
сама не своя. В памятный для нее час она остановилась у реллингов,
перегнулась через них, смотря вниз, на лед. Прямо под ней работал
водоотлив. Из маленького окошечка в борту корабля вырывалась струя
воды. Женя смотрела на нее, и она казалась ей закрученной. Вот так же
изображают струю воды в витринах магазинов, заставляя крутиться
стеклянную палочку с винтовой нарезкой на ней. Палочка крутится, а
кажется, что прозрачная жидкость падает вниз. Струя касалась льда все
в одном и том же месте. Ведь корабль был зажат льдом и дрейфовал.
Струя падала на лед и там намерзала бесформенным наплывом.
Женя подумала о том, что каждая капелька воды, вылетая из
окошечка, мчится по спирали, для того чтобы замерзнуть внизу. А будь
мороз посильнее, она, быть может, замерзла бы на лету. И вдруг Женю
словно полоснула неожиданная мысль. "А если заставить ее замерзнуть на
лету, сильным охлаждением заставить? Замерзшая сосулька, если ее с
нужной скоростью отводить, будет непрерывно удлиняться! Половина струи
будет жидкая, а ровно на половине она будет застывать". Ведь это же и
есть непрерывность, о которой она мечтала!
Жене стало трудно дышать, она сорвала с себя шарф.
А если это не вода, а расплавленный металл? Он идет струей по
трубчатой форме - кокилю, который вертится и в то же время
охлаждается. Как раз на половине кокиля металл, распределяясь по его
стенкам и двигаясь вдоль формы, застынет, превратится в сползающую
вниз, вращающуюся трубу, которая станет выходить непрерывной
раскаленной макарониной.
Кажется, она что-то изобрела!.. Неужели так и изобретают? А
говорили, что женщины не могут изобретать, не было
женщин-изобретателей! Кстати, не было прежде и женщин-композиторов.
Может быть, это и в самом деле новый способ непрерывного, винтового
литья труб?
Женя отправилась в кают-компанию и принялась бурно
импровизировать, взволнованная, растерянная. Она боялась сказать
кому-либо о своей идее. Ей казалось, что ее высмеют.
Но ведь она изобретала для Алеши. Он должен узнать, что это для
него. Если ее метод удастся, можно будет изготовлять трубы в огромном
количестве, дешево и почти совсем без людей.
Прошел еще день, но Женя так и не рискнула пойти к Алексею. Она
пошла к Федору.
Капитан был озабочен. Корабль попал в дрейф, его уносило на север
от Дальнего Берега. Кто знает, удастся ли вырваться? Ни с одним из
своих помощников капитан, пожалуй, не поделился бы своими тревогами,
но с Женей готов был поделиться.
Он увидел ее на мостике и, обрадованный, направился к ней, на
ходу раскуривая трубку, но так и не успел ничего сказать. Женя
ошеломила его своим сообщением.
Смущаясь, то краснея, то бледнея, она рассказала, как мучилась
последние дни, как стремилась найти решение вопроса об автоматизации
производства труб для Алешиного мола. Женя говорила сбивчиво, но Федор
понял все. Он понял, что изобрела Женя, - он гордился ею, - и он
понял, что она рассказывает ему все это для того, чтобы он пошел к
Алексею. Только привычка владеть собой помогла скрыть боль: "Опять
Алексей! Всегда Алексей!"
Они спустились вместе по трапу. Женя осталась на палубе.
Алеша приветливо встретил Федю. Ему давно хотелось его увидеть -
таить в себе радость стоило большого труда. Горе еще можно скрыть, но
радость скрыть человеку куда труднее.
Федор заговорил. Он сразу заметил, как изменилось, стало сначала
недоуменным, потом хмурым лицо Алексея.
- Честное слово, фортепианные концерты и технические изобретения
- далеко не одно и то же, - сокрушенно вздохнул Алексей. - Отвергнуть
прокатку? Увы, вековой опыт металлургов не опровергнешь, поглядев на
струю водоотлива, - он сделал жест рукой, словно отмахиваясь, и тотчас
увлеченно заговорил о другом. - Знаешь, бросим к черту чепуху. И
дуться бросим. Слушай...
И Алеша, радостный, торжествующий, рассказал о том, как учитель
из оленьей тундры предложил заморозить мол холодом Арктики.
- Теперь это уже не моя идея. Она принадлежит всей Арктике!
Федор сосредоточенно раскуривал трубку. Алексею пришлось долго
ждать, пока, наконец, Федор сказал:
- Слушай, Алексей... Легко относишься. Слишком легко.
- Что ты имеешь в виду?
- К дружбе легко относишься, к другим чувствам... К такому
человеку, как Женя, - Федор помолчал. - К чужим мыслям. К своему
замыслу, наконец!
- Объясни, - строго потребовал Алексей
- О твоем замысле поговорим. Нелепо думать, будто под лед можно
спускать трубы.
- То есть как это нелепо?! - вспылил Алексей. - Я ночи не спал,
считал. Вот смотри! - Он схватил ворох бумаг и положил его на стол
перед Федором.
- Наш корабль дрейфует. Зажат льдами. Лед Арктики всегда
дрейфует. Спустишь трубы под лед, сооружение еще не замерзнет, лед
сдвинется - вырвет трубы из дна. Плотина погибнет раньше, чем
появится. Учитель-оленевод не учел этого. Инженер обязан был учесть.
Алексей вскочил. Друзья молча смотрели друг на друга. Рука
Алексея потянулась к ставшему влажным лбу, но остановилась на полпути
и стала аккуратно складывать бумаги, лежащие на столе.
Федор первым опустил глаза:
- Прости, мягче надо было.
- Нет, зачем же?
Федор ушел.
Глава тринадцатая
ВСЕГДА ВПЕРЕД!
Льды дрейфуют...
Алексей оделся и вышел на палубу. Какое-то черствое спокойствие
овладело им. Он прогуливался, улыбаясь и насвистывая что-то себе под
нос. Всем могло показаться, что он очень весел.
Новый удар Алексей воспринял уже не так, как первые. Он не
согнулся, но не было ни мысли, ни отчаяния, ни даже досады. Просто
пустота и ничего больше.
Льды дрейфуют!
Он оглядел горизонт. Вот оно, белое безмолвие, мертвой хваткой
сковавшее и льды и корабль. Трудно было поверить, что вся эта равнина
движется. Так же трудно поверить, что движется Земля с ее городами,
дорогами, лесами, горами, морями... Но Земля все-таки движется, а
льды... дрейфуют.
В досаде на самого себя, Алексей думал: "Как я мог так увлечься и
не заметить очевидного. У шахматистов это называется "прозевать" ферзя
или мат в один ход. Даже у чемпиона мира может случиться "шахматная
слепота". Любопытный случай "технической слепоты"! Учесть все
сложнейшие технические тонкости и забыть лишь про дрейф льдов".
Дрейф льдов! Сколько он читал о дрейфе льдов! На него просто
нашло затмение! Да и не только на него. На Галю, на Виктора! Слишком
уж им хотелось, чтобы идея ледяного мола была спасена! Слишком уж они
хотели поверить в предложение носителя славных традиций острова
Врангеля!
Заложив руки за спину, Алексей гулял по палубе. Потом остановился
около пароходной трубы, прижался к ней спиной. Приятно грело.
К Алексею шла Женя. Он смотрел на нее отчужденно, как бы видя в
первый раз. Красивая, несколько холодноватая женщина, шубка не
скрывает ее тонкой фигуры. Гордая, если не заносчивая манера держать
голову. Подходит, будто собирается проронить на ходу два-три
снисходительных слова.
Женя шла к Алексею по палубе с тревожно бьющимся сердцем. Алеша
показался ей осунувшимся, неприветливым, словно покрытым ледяной
коркой.
Встреча произошла около пароходной трубы. Каждый ждал от другого
простых теплых слов.
Женя сказала:
- Федя сейчас говорил со мной.
Алеша усмехнулся:
- О дрейфе льдов?
- Ты угадал, - удивилась Женя.
- Не трудно.
- Почему ты усмехаешься? Это очень интересно.
- Уже не интересно.
- Почему? Ведь это же открытие, и касается всех нас.
- Открытие чего? - недоумевал Алексей,
- Нового острова. Федя нанес на карту наш дрейф. Корабль
неожиданно отклонился влево, на запад. К востоку от нас, несомненно,
препятствие для льдов, неизвестный остров.
- Вот как? - Алеша закусил губу. Оказывается, они говорили о
разном и уж, во всяком случае, не о том, о чем должны были бы
говорить. - Почему это нас непосредственно касается? - почти
раздраженно спросил он.
- Мы можем теперь вырваться! Понимаешь? Федя объяснил. Льды
обтекают остров. Вернее, не остров, а ледяной припай, окружающий его.
Этот припай не отрывается, он стоит неподвижно. За островом должна
быть чистая вода. Туда надо пробиться.
- Подожди, - наморщил лоб Алексей.
"О чем говорил Федор? Дрейфующие льды не отрывают ледяной припай
от берега острова. Значит, припай у острова неподвижен во время
зимнего дрейфа льдов..." - Алексей все теперь воспринимал определенным
образом. Дрейф был его врагом, припай противостоял дрейфу - значит, он
был его союзником.
Женя чутко заметила перемену в выразительном лице Алеши. Румянец
пятнами выступил у него на скулах. Уж не болен ли он, не простудился
ли на ледяном ветру? Женя, конечно, ничего не знала о новой трагедии
Алеши. Федор лишь сухо передал ей разговор о винтовом литье труб,
высмеянном Алексеем. О затее строить мол со льда Федор не сказал. Сама
же она глубоко была задета пренебрежением Алексея. Женя все острее
чувствовала, что теряет Алексея, и не хотела мириться с этим. В то же
время все большее, неотвратимое сближение с Федором пугало ее. Она
винила себя в нарушении детских клятв, боролась с собой и... не могла.
Выход был только один, и она выбрала его, приняв бесповоротное
решение, о котором и пришла объявить Алексею. Конечно, она и самой
себе не призналась бы, что, стараясь бежать от Алексея и Федора, она,
по существу, пытается спастись от самой себя.
И она сказала Алексею, стараясь не смотреть на него:
- Для меня теперь очень важно вырваться из дрейфа. Дело в том,
что я должна улететь в Москву.
Алексей быстро поднял глаза, вскинул бровь.
- Видишь ли... я написала отцу по радио... мне хотелось
посоветоваться одновременно с тобой и с ним.
- О струе водоотлива?
Женя холодно посмотрела мимо Алеши:
- Если хочешь, то да. О моем "псевдоизобретении".
- Почему "псевдо"?
- Папа ответил, что навел справки. Оказывается, над подобным
способом уже много лет работает инженер Хромов. Папа переслал ему мои
каракули и эскизы. И представь, - усмехнулась Женя, - там нашлась одна
деталь, которой не было ни в каких других конструкциях.
- Вот как? Что же именно? - притихшим голосом спросил Алеша.
- Совершенная чепуха! Первое, что пришло мне в голову. Надо
принудительно вытаскивать трубу из вращающегося кокиля. Я хотела это
сделать двумя валиками. Они должны были вращаться вокруг своих осей и
вместе с кокилем, как одно с ним целое. Это заинтересовало Хромова. Он
настаивает на моем приезде и работе под его руководством.
Алеша поднял голову, пристально посмотрел на Женю.
- И ты решила уехать от меня?
- Не от тебя, а для тебя.
Что ж! Это была, если хотите, женская месть. Женя не могла не
насладиться унижением дорогого ей человека, и в то же время ей до слез
было жаль его. Если бы он сказал ей что-нибудь ласковое, если бы
попросил ее, просто робко заглянул ей в глаза, она бы все простила,
все бы изменила. Но он глухо сказал:
- Конечно. Зимой у Дальнего Берега не стоят на причале корабли.
Женя вспыхнула. Она прекрасно поняла намек. Он был грубо брошен
ей в лицо. Она круто повернулась, но, прежде чем уйти, сказала, еле
сдерживая себя:
- И все-таки я буду работать на тебя, на твой мол...
Алексей стоял, в бешенстве сжав кулаки. Он готов был сейчас
исступленно барабанить ими по пароходной трубе, чтобы пошел по кораблю
гул.
Женя шла и думала, как жестоко оскорбил ее Алексей, а какой-то
злой голос внутри ехидно шептал: "Конечно, зимой полярные корабли
стоят у причалов больших портов. А из этих портов можно ездить в
Москву..." Она возмущалась и в то же время чувствовала, что щеки ее
пылают. В эту минуту она ни за что не смогла бы встретиться с Федором.
Алеша пошел в свою каюту, решив, что заболевает. Он не мог ни на
кого смотреть. Теперь ему было все ясно. Он безнадежно проигрывает по
сравнению с мужественным героем, моряком, к которому не может не
тянуться женское сердце. А что он? Бесплодный мечтатель,
невыдержанный, самолюбивый, едва не заблудившийся в тундре и,
безусловно, заблудившийся на своем творческом пути.
Он почувствовал себя глубоко несчастным. Может быть, он любит,
по-настоящему любит Женю? Почему с такой остротой он понимает это
только сейчас? Неужели ей это уже больше не нужно? Именно так. До сих
пор он только слышал о безответной любви, теперь имеет возможность
испытать все на себе.
Как не ценишь того, что имеешь! Да полно, имел ли он? Не принял
ли он за любовь отзвук детских чувств, за клятвы - уверения в
преданности не столько ему, сколько его фантазиям? И как горько
увидеть вдруг все в настоящем свете!
Не раздеваясь, он лег на койку и предался своим грустным
размышлениям. Пока он, безрассудный инженер-мечтатель, строил
тысячекилометровые плотины в облаках, былой его товарищ выполнял свою
незаметную - нет, нет! для нее заметную! - и, по существу говоря,
героическую работу. И даже открыл вот теперь какой-то новый остров. И
назовут тот остров именем Терехова, как назвали когда-то точно так же
заочно открытый остров именем профессора Визе и как совершенно
напрасно не назвали угаданную Кропоткиным Землю Франца-Иосифа, на
которую много позже наткнулись австрийцы, беспомощно дрейфовавшие на
своем корабле.
"Значит, острова меняют направление дрейфа льдов. Припай около
них неподвижен зимой... Выходит дело, около островов можно построить
кусочек ледяного мола! - горько подумал Алексей. - Жаль, что на трассе
мола нет островов".
Мысль Алексея напряженно работала. Он и теперь внутренне не
разоружился, хотя готов был считать себя неспособным на "великие"
дерзания: "Замах не по силушке..." А глубинная мысль, которой нельзя
было управлять, сама по себе все работала и работала. В памяти
вставала цепь Курильских островов, как изображены они отчетливой дугой
на географической карте. Будь они в полярном море, через них не прошли
бы, пожалуй, дрейфующие льды. Припаи тянулись бы от одного острова к
другому, соприкасались... Опуская трубы под лед припая, легко можно
было бы заморозить мол.
В дверь стучали. Алексей сел, замотал головой, словно силясь
проснуться.
Да в чем же дело? Она возвращается на Большую землю. Федор открыл
остров. Если бы можно было открыть целую цепь островов и по ним
провести трассу мола, не нужно было бы шестисот миллиардов
киловатт-часов энергии, о которой говорил Ходов. Ах, стучат?
Алексей, наконец, пришел в себя и открыл дверь. Радист Иван
Гурьянович, высокий, нескладный, тот самый, который так ловко лез по
обледеневшим реям за Федором... Опять Федор!..
- Три радиограммы сразу. Вам, - протянул бланки радист. - Я
думал, вы крепко заснули. Сейчас взрывать будут.
- Что взрывать?
- Лед. Пары подняли. Капитан на лед войной идет.
Да, этот капитан не сдается! Все-таки с него стоит брать пример.
Такой не раскиснет.
Первая радиограмма была от Гали. У Алексея сразу стало легче на
душе. "Проштрафились мы с тобой, Галочка. Мечтателями беспочвенными
оказались. И учитель этот, Ваня, славный парень. Здорово придумал. Вот
если бы только острова на трассе были..."
"Алеша, виделась с дядей Сашей и рассказала ему о предложении
Вани, дядя Саша передал все инженеру Ходову. Оба они обещали послать
тебе радиограммы. Помни, я первая твоя разведчица. Целую, Галя".
"Почему "целую"? - удивился Алеша. - Хотя, впрочем, понятно.
Поцелуй утешения... Содержание других двух телеграмм ясно. "Льды
дрейфуют, молодой человек", и все прочее. Можно не читать".
Снаружи донесся грохот взрыва, затрепетала тонкая дверца каюты.
Алексей невольно вздрогнул и, подчиняясь первому импульсу, выскочил на
палубу. Радиограммы остались на столе.
Первое, что бросилось в глаза Алексею, был мохнатый столб,
расплывшийся черным грибом над ледяным полем. Несколько дальше взвился
в небо еще один сначала сверкнувший, потом потемневший столб, через
короткое время ударил взрыв. Алеше стало почему-то весело. Он
посмотрел на капитанский мостик. Там стоял Федор в своем обычном
брезентовом плаще, а рядом с ним так неуместно элегантная Женя.
Еще взрыв, еще, еще... Грохот напоминал артиллерийскую
подготовку. Это и на самом деле было артиллерийской подготовкой.
Бронированный ледокольный гигант готовился к атаке.
Алексей вспомнил про радиограммы и вернулся. Оттого, что он
порывисто открыл дверь, бланки сдуло на пол. Он поднял их и вышел на
палубу. Взрывы гремели один за другим. Налетевший снежный заряд скрыл
взмывавшие в небо огненные столбы и кудрявые черные грибы, в которые
они превращались. Потом выглянуло низкое солнце. От пароходной трубы
протянулась по палубе длинная тень. Алексей посмотрел на подпись и
взял радиограмму от дяди Саши.
"Рад, что такой человек, как Василии Васильевич Ходов, хочет
принять участие в строительстве мола..."
"Что такое? Почему принять участие в строительстве? Разве
строительство возможно?"
Не дочитав первую радиограмму, Алексей развернул вторую:
"Опускать трубы с дрейфующего льда, как предложил оленевод,
нельзя, но если летом создать на трассе мола искусственные острова..."
Алексеи перескакивал со строчки на строчку.
Ходов предлагал искусственно заморозить ледяные быки будущего
сооружения с таким расчетом, чтобы неподвижные припаи льда, которые
образовались бы вокруг каждого из них, сомкнулись.
Но ведь и Алексей думал о чем-то близком!.. Об островах, вокруг
которых образуется припай. Василий Васильевич, используя мысль Алексея
об искусственном замораживании ледяного монолита, предлагал летом
заморозить искусственно не весь мол, а только отдельные островки,
между которыми зимой нужно спустить под лед трубы, и, не тратя
энергии, за счет холода Арктики, как предложил учитель, заморозить
остальную часть сооружения.
"...Готов принять участие в этом грандиозном строительстве. Желаю
успеха. Ходов".
Алексей перечитывал радиограмму. Ходов казался совсем иным: "Вот
она, протянутая рука". Они, два инженера, думали об одном и том же. Но
он, Алексей, еще не пришел к окончательному решению. У Ходова больше
опыта, больше знаний. И он, отвергавший строительство в самой его
основе, теперь поправляет и себя, и Алексея, и учителя с геологами.
Наконец предлагает свое участие, помощь. Вот так должен поступать
настоящий человек, коммунист!
Как прав был Федор, требуя от проектанта знания Арктики! Здесь, в
Арктике, замечательная школа. Школа побеждать!
Алексей поднялся на капитанский мостик. Там стоял один Федор.
Жени не было. Ветер рвал полы его брезентового плаща, надетого поверх
ватной куртки. Прищурив глаза, он смотрел на сверкающее в лучах солнца
взорванное ледяное поле.
Видя ледяной хаос, преградивший кораблю путь, Алексей замер в
невольном восхищении.
Казалось, здесь недавно прошли циклопы и набросали эти ледяные
скалы, переворошили льды, взломали поля, вспучили их зубчатыми
хребтами, через которые немыслимо пробиться. Весь этот первобытный
хаос ледяных глыб, сверкающих на солнце миллионами будто
отполированных граней, рождал несчетные радуги. Слепя глаза, лед горел
голубыми и зелеными искрами, фиолетовыми огнями и рубиновыми звездами.
И, подобно Федору, Алексей стоял, широко расставив ноги, словно
выбирая, как и капитан, верный путь своему "кораблю".
Только сейчас заметил Алексей на другом крыле мостика Женю. Не
видя ни Алексея, ни Федора, сощурясь, она смотрела в неведомую даль,
словно выбирая там свою собственную дорогу.
- Вперед, самый полный! - скомандовал капитан.
Корабль рванулся на льды.
- Самый полный, - повторил себе Алексей.
- Всегда вперед! - одними губами прошептала Женя.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
НОВЫЙ ДЕНЬ
"Мои юные друзья! Мы живем в такое
время, когда высшее призвание человека
состоит в том,чтобы не только объяснять,
но и изменять мир, - сделать его лучшим,
более интересным, более осмысленным,
полнее отвечающим потребностям жизни.
Многое придется сделать следующим
поколениям, в частности вам,
мои юные друзья..."
Из обращения И. В. Мичурина к комсомольцам
Глава первая
НАЧНЕТСЯ С ТРЕВОГ
Полярной ночью, через торосы, освещая их яркими лучами фар, шел
вездеход.
Мир казался суженным до этой одной яркой полосы, во все стороны
от которой простиралась тьма. Темным был воздух, темным был лед,
темным было небо без единой звезды.
Погода, благоприятствовавшая геологам, начинала портиться. С
поверхности льда поднимались ослепительно белые в электрическом свете
языки и пенным потоком неслись навстречу, поднимаясь до самого
радиатора машины. Снегоочиститель мерно поскрипывал, расчищая на
занесенном хлопьями стекле прозрачный веер.
Галя, привалившись плечом к водителю-механику Доброву, задремала.
Доброву приходилось еще в тундре ездить с Волковой и с Виктором
Михайловичем Омулевым. Виктор Михайлович теперь пошел далеко,
прославился. Еще бы! Это он ведь выдумал способ разведки грунта дна
прямо со льда, без всяких водолазных работ. Буровую вышку следует
укрепить на вездеходе и бурить дно через лед. Оказалось возможным
выехать на трассу будущего мола на много месяцев раньше, еще полярной
ночью. В начальники Доброву дали Галину Николаевну. Он хотя и уважал
ее - в тундре в свое время она показала себя молодцом, - но все-таки
непривычно ему было под женским началом быть. На первых порах Добров
за главного почитал себя и к Галине Николаевне относился
снисходительно.
Радист был старым знакомым Доброва. В прошлом оленевод, потом
военный радист, в последнее время учитель, он в числе первых
добровольцев пошел на строительство мола.
Теперь Ваня-радист, невысокий, коренастый парень с узкими черными
глазами и прямыми жесткими волосами, исполнял роль штурмана, держа
курс по радиомаякам Новой и Северной Земли. Вездеход двигался по
прямой. Для этого порой приходилось преодолевать тяжелые торосы или
сворачивать в сторону, чтобы компенсировать дрейф льдов. На стоянках
Добров возился с буровым станком. Обсадные трубы спускались прямо под
лед, пока не достигали дна. Потом начинал работать бур. Извлекались
пробы грунта, и Галина Николаевна составляла по ним свои карты,
необходимые строителям мола, которые начнут работы в Карском море
тотчас же, как вскроются льды.
Матвей Сергеевич Добров, высокий, жилистый, говорить лишнего не
любил и дело свое знал. Приглядываясь к Гале, он постепенно стал
проникаться к ней уважением. Всегда бодрая и подтянутая, она
переносила лишения наравне с мужчинами, в дела механика не вмешивалась
и команду отдавала, словно только советовалась, но оказывалось, что
сделать по-иному было просто невозможно. Высокая, стройная, в ватной
куртке и штанах, в больших валенках, она издали походила на старшего
сына Матвея Сергеевича, и ему порой трудно было ей подчиняться. Однако
теперь все это позади. Уже давно Матвей Сергеевич не принимает никаких
решений без Гали.
Ваня-радист еще со времени встречи с ней в тундре и путешествия с
геологами к острову Дикому на Галину Николаевну смотрел восторженными
глазами, что от Матвея Сергеевича укрыться не могло. Он все подмечал.
Впрочем, упрекать радиста не мог.
Матвей Сергеевич был недоволен погодой. Вездеход будто переходил
вброд пенную реку. "Черт его знает, что встретится на льду? Тут и
полуось ненароком можно сломать. Ночью грохотало, будто палили из
пушек - была сдвижка льдов... Лучше бы остановиться. Надо бы разбудить
Галину Николаевну..."
Но будить Галю механику было жалко. Так хорошо она задремала.
"Утомилась... Месяц ведь без настоящего отдыха!.."
Вдруг Галя резко повалилась на водителя. Добров, перехватывая
баранку, старался выправить накренившуюся машину. Перед ветровым
стеклом неслась мутная пелена.
"Эх! Не остановился вовремя! Завязнешь теперь здесь!.."
Ваня неистово забарабанил по передней стенке из кузова. Галя
открыла глаза и ухватилась за ручку дверцы.
- Выскакивайте, Галина Николаевна! - только и успел крикнуть
Добров.
Галя с трудом открыла ставшую почти горизонтально дверцу.
- Добров! Прыгайте! - скомандовала она.
Машина лежала набоку и продолжала сползать куда-то влево. Снег
ударил Гале в лицо. Она встала на ребро подножки и прыгнула. Ноги ее
попали в воду, девушка поскользнулась и повалилась вперед, протянув
руки. Через мгновение она в вымокшей одежде стояла на краю полыньи.
Добров все еще крутил бесполезную баранку. Коленом он чувствовал
воду.
- На лед! Я приказываю! - кричала Галя.
Немного растерявшийся Матвей Сергеевич высунулся из лежащей уже
кабины, потом выбрался, как вылезают из люка. Машина с решетчатой
башней повалилась набок. Снежный поток полускрыл ее. Мощный
электрический луч упрямо светил, казалось, из самой полыньи.
- Ваня! Рацию! Продовольствие! Собаку! - отрывисто кричала Галя.
Послышался лай. Из снежной пелены выскочила собака и подпрыгнула,
чтобы лизнуть Галю в лицо. Добров с ужасом смотрел, как вездеход с
буровой вышкой уходит под лед. Через мгновение машины уже не было
видно.
Свет погас.
Этот переход от света к тьме был, пожалуй, самым страшным для
очутившихся на льду людей. Они стояли без движения, боясь двинуться.
Их мокрая одежда начинала замерзать, становилась твердой и ломкой.
Отбежавшая было лохматая лайка вернулась и ткнулась в мокрые
колени хозяйки.
- Рация? - спросила Галя Ваню.
- Галина Николаевна, не успел я... Хотел уже в воду нырять, и так
промок весь... Не успел, Галина Николаевна, - оправдывался радист.
- Та-ак!.. - протянул Добров. - Отличились, значит, мы с тобой,
друг Ваня. Ни радио, ни продовольствия, ни оружия... Что называется,
голый человек на голом льду.
Галя молчала.
Глаза понемногу привыкали. Оказывается, даже слабый свет
полускрытых быстро летящими тучами звезд может ослабить тьму.
Снег несся, вздымаясь выше Гали, она подняла руку, словно
старалась измерить, на какой высоте еще метет. Поземка становилась
свирепой. "Что предпринять? Остаться на месте и ждать самолетов? Нет,
мало надежды, что летчики заметят в такую погоду. Дрейфом льдов нас
унесет с трассы мола, и где же искать полярной ночью три точки,
затерявшиеся в ледяной пустыне? Если бы хоть светло было... Да и пурга
еще... Сколько дней протянешь без еды, в обледеневшей одежде, не
греясь?"
- Стоять нам на месте никак не годится, Галина Николаевна, -
сказал Матвей Сергеевич. - Тепло теперь у нас только одно: свое
собственное, от ходьбы.
- Может быть, к тундре пойдем? - робко спросил Ваня. - Оленеводов
наших встретим... - еще более неуверенно предложил он.
Галя напряженно думала. Она знала: именно она должна решить.
- До радиомаяков на Новой и на Северной Земле нам не добраться, -
говорила она, как бы думая вслух. - До материка сто километров, но там
безлюдно...
Добров, чтобы согреться, подпрыгивал на одной ноге. Лицо его было
мрачно.
- Выходит дело, все равно погибать... Не надо было из кабины
выскакивать.
- Матвей Сергеевич! - строго окликнула Галя, ощупывая свою
хрустящую одежду, и с укором добавила: - Эх вы!.. Жаль, промочила
планшетку с картами грунтов дна.
Галя говорила твердым голосом, но сердце сжималось у нее, холод
уже давал себя чувствовать, куртка обледенела, руки не шевелились,
словно были закованы в железные рукава.
- Куда же идти? - деловито спросил Ваня.
- Куда-нибудь... А идти надо, - сказал Добров, - не то замерзнем.
Галя мысленно представила себе карту моря и точку, где они
находятся. "Идти на запад - гибель, на восток - гибель, на юг - все та
же гибель. На север? Галя мучительно пыталась представить себе, что
находится на севере. "Остров Исчезающий! Да, да!.."
Оказывается, она даже выкрикнула эти слова.
- Нету никого на этом острове. Теперь там автоматическая
метеостанция. Полярники не живут, - могильным голосом сказал Матвей
Сергеевич. - Уж лучше к материку пойдем. Дня в три доберемся, а там,
кто знает, оленеводов встретим.
- А если не встретим, то погибнем. Нет у нас на это права. Идем
на север, - решительно сказала Галя. - Местоположение свое знаем.
Компас в планшетке есть. Старые дома на острове сохранились?
- Если берег не обвалился еще больше. Берег песчаный,
обледенелый, он оттаивает, - возражал Добров. - Каждый год метров по
двадцать обваливается. Потому и полярников вывезли.
- И все-таки мы можем идти только на север, к Исчезающему. Быть
может, дома сохранились. Тогда в складе мы найдем продовольствие и
через аппаратуру автоматической метеостанции сможем дать о себе знать.
- Я смогу, Галина Николаевна! Я знаю, как она, та метеостанция,
устроена... Я сумею радировать! Пойдемте туда, Галина Николаевна, -
поддержал Ваня. В прошлом оленевод, он как никто другой знал,
насколько безнадежно искать зимой в тундре встречи с людьми.
- Идем, - скомандовала Галя.
- Льды бы наши не снесло в сторону, - заметил Добров.
Галя расстегнула планшетку. Там рядом с компасом под целлулоидом
у нее всегда была фотокарточка Алексея. Но сейчас, в темноте, она
увидела только фосфоресцирующую стрелку компаса.
Галя вздохнула:
"Алеша! Алеша! Если бы ты видел сейчас своих первых разведчиков.
Тебе в Москве понадобятся карты грунтов, когда ты будешь защищать
разработанный в институте у академика Омулева проект ледяного мола, а
карты промокли... вместе с твоей фотографией. Об этом тебе не
догадаться..."
Галя захлопнула планшетку.
- Вперед! - скомандовала она. - Гекса, за мной!
Трехлапая собака бросилась за хозяйкой. Ее подарил Гале Ваня еще
в тундре. Он тогда долго извинялся, что у собаки только три ноги,
четвертую ей отгрыз во время охоты белый медведь. Но Гекса, по его
словам, не потеряла страсти к медвежьей охоте, а кроме того, "понимала
все... и даже по-русски". Галя сдружилась с Гексой. Теперь собака
снова встретилась со своим старым хозяином, но новая ее привязанность
к Гале, пожалуй, была сильнее. Впрочем, Ваня был с собакой нарочито
суров.
Люди шли через льды. Вокруг была серая тьма. Ветер дул теперь
справа, сбивая путников с ног. Он нес струи снега, и людям казалось,
что они идут вброд по вспененному потоку.
Люди шли не останавливаясь. Они не могли, не имели права
остановиться. Согреться можно было только ходьбой. К счастью, поземка
не переходила в пургу. Если бы людям пришлось отлеживаться во время
пурги в снегу, они бы замерзли.
На привал останавливались, лишь когда не было сил идти дальше.
Труднее всего преодолевать гряды торосов. Добров, пыхтя и
тихонько ругаясь, забирался наверх первым и протягивал руку Гале.
Снизу ее старался подсадить шатающийся от изнеможения Ваня. Галя
сердилась. Она сама протягивала Ване руку и втаскивала его на крутые,
стоящие дыбом льдины. Гекса карабкалась следом за людьми и
повизгивала. Спустившись с гряды, некоторое время лежали без движения,
стараясь набраться сил.
Уже двое суток люди и собака ничего не ели.
- Хоть бы медведь белый попался на пути, - сказал Добров.
- Зачем? - удивилась Галя. - Ведь у нас нет оружия.
- А так... Все лучше... скорее, кто кого?.. Или он нас, или мы
его, - и Добров показал висевший у него на поясе большой нож.
Галя легла удобнее и отвернулась. Ваня, раскинув руки, лежал на
спине и смотрел на бегущие по небу облака, освещенные все той же
оранжевой зарей. На Большой земле была ночь.
Матвей Сергеевич рассматривал свой нож. Он вынул его из кожаных
ножен, снял рукавицу и попробовал большим пальцем левой руки острие,
потом, посмотрев на Галю и Ваню, стал тихо подзывать к себе Гексу. Она
лежала около Гали, положив морду на вытянутые лапы. Шерсть на ее
провалившихся боках торчала.
Подняв на Доброва умные глаза, она встала и, виляя хвостом,
припрыгивая на одной задней лапе, подошла к нему.
Тогда тот рванулся вперед и схватил левой рукой Гексу за
загривок. В правой его руке блеснул нож.
- Матвей Сергеевич! Что вы делаете?! - крикнул Ваня, с
неожиданной быстротой вскакивая и ловя руку Матвея Сергеевича.
- Пусти ты!.. Чего цепляешься? Мы двое суток не ели. Дойти
надо... а тут - мясо...
- Не смейте! Не смейте!.. Галина Николаевна! Он... Гексу!.. У нас
так не делают.
Галя приподнялась на локте и села.
Гекса воспользовалась промедлением и вырвалась из озябших пальцев
Матвея Сергеевича. Он раздраженно бросил на снег клок шерсти.
- Вот вы и рассудите, - сказал он Гале, не поднимая на нее глаз.
- Только рассудите так, как начальник... чтобы без женских слабостей и
привязанностей к собаке. Она сейчас не собака, а наше единственное
продовольствие. Дойти нам надо... планшетка опять же у вас с картами.
- Съесть Гексу или не съесть? - словно переспросила Галя. - Мне
даже в голову не пришла такая мысль.
- Есть ведь как хочется, Галина Николаевна... Крупинки во рту не
было больше двух суток...
Галя сидела на снегу, охватив руками колени. Гекса подбежала к
ней, и Галя машинально стала гладить ее одной рукой.
- Нет, Матвей Сергеевич, - покачала головой Галя. - Не могу.
Может быть, хороший начальник приказал бы убить Гексу. Я не могу. Не
будем есть собаку. Так постараемся дойти.
- Ой, как хорошо, Галина Николаевна! - обрадовался Ваня.
Гекса отбежала от людей. Галя позвала ее, но собака не подходила.
Можно было подумать, что она все поняла.
Добров не возражал, только старался не смотреть на Ваню и Галю.
Снова поднялись и пошли.
...Галя упала первой. Она встала на колени, но подняться на ноги
не смогла. Добров помог ей. Они пошли вместе, держась под руку. Оба
пошатывались, попеременно оступались, а порой и падали в снег.
Ваня сильно отстал. Гекса бежала позади, невидимая в темноте. Она
больше не приближалась к людям, будто не доверяя им.
Больше всего Галя боялась пройти мимо острова Исчезающего.
Напрасно вглядывался Добров в горизонт, стараясь заметить во мгле
очертания земли.
- Не мог же остров совсем разрушиться!.. Не успело же его волнами
размыть, не должно бы, - ворчал он.
- А если дома обрушились, что тогда? - спросил подошедший Ваня.
- Тогда что... все одно... Пусть Гекса нас кушает, раз мы ее не
съели.
- Матвей Сергеевич! Я запрещаю вам так говорить. Стыдно! - Галя
гневно взглянула на механика. Свет тонкого месяца делал его похожим на
скелет.
Непрерывная ходьба без сна и двухдневная голодовка сделали свое
дело. Глаза у Доброва провалились, кожа обтянула скулы и челюсти. Гале
показалось, что у него можно сосчитать зубы.
- Вы не сердитесь, Галина Николаевна, - примиряюще сказал Добров.
- Я ведь от слабости... и вроде как со злости, что вы сильнее, значит,
оказались. Но только я понимаю, что если берег обвалился, - считай,
нас под ними похоронило.
- Пойдемте!
- Иду, Галина Николаевна... по вашему следу.
Галя не ошиблась в выборе направления. Недаром так тщательно
изучала она дрейф льдов до выезда в экспедицию.
На исходе четвертых суток они наткнулись на остров, вначале
приняв его в темноте за гряду торосов. Но обрывы берега были слишком
высоки. Сомнений не было. Это был остров. У людей прибавилось сил.
Это действительно был остров, один из интереснейших капризов
природы. Когда-то волны намыли его из песка. Песок смерзся и в свое
время поднялся над поверхностью моря. В последние годы благодаря
общему потеплению Арктики остров оттаивал, море вгрызалось в него,
размывая мерзлый песок, как сахар, и берег обваливался. Полярную
станцию приходилось переносить раза два в глубь острова, но море
наступало. В конце концов людей пришлось вывезти.
И вот путники добрались до высокого, поднимающегося над ледяными
полями берега. Он был так крут, что на нем не держался снег.
Смерзшийся песок огромной глыбой нависал над льдами, готовый
обрушиться, едва первые весенние лучи коснутся его. Очевидно, осенью
море подточило обрыв, въелось в берег, но нависшая гора не успела
рухнуть, ее удерживал пока зимний холод.
Люди брели из последних сил. Надо было найти подходящее место,
чтобы забраться наверх. Идти под берегом было страшно. Казалось, он
может обрушиться каждую секунду.
Путники запрокидывали головы, стараясь увидеть на обрыве дома, но
рассмотреть в темноте ничего не удавалось. Забраться по нависшему
обрыву нечего было и думать. Ваня, глядя на разрушающийся остров,
сказал:
- Вот так же, наверное, и Земля Санникова... Была, была и
исчезла. Оттаяла и обвалилась в море.
Галя обернулась и с радостным удивлением посмотрела на худое,
изможденное лицо Вани.
- Как вы хорошо придумали, Ваня, - сказала она, ни словом не
обмолвившись о том, что читала об этом в научных журналах. - Мы
обязательно радируем о вашей гипотезе, обязательно!.. - В словах Гали
было столько уверенности, что Ваня повеселел.
Добров высмотрел нечто вроде русла весенней речки или ручейка,
занесенного сейчас снегом. Можно было попробовать взобраться. Идти уже
не могли. Ползли на четвереньках: Добров впереди, потом Галя.
Последним был Ваня и на большом расстоянии от него - Гекса.
- Не могу... моченьки нет, - проговорил Добров, растянувшись на
шершавом насте.
- Что вы, Матвей Сергеевич! Еще ведь немного. А там наверху -
склад. Висят в нем жирные окорока, колбасы копченые... сардины,
шпроты... галеты. На зубах хрустят... - говорила Галя.
Глотая слюну, Ваня чувствовал прилив сил. Он пополз впереди, за
ним Добров, последней ползла Галя. Гекса впервые за последние дни
подобралась к ней и лизнула ее в щеку.
У Гали мутилось в голове, перед глазами плыли круги.
- Ничего, ребятки, - шептала она, хотя ее никто не слышал, -
заползем сейчас наверх и сразу увидим и мачту радиостанции... она
осталась... и домикн... тепло будет там... и склад...
И вот они наверху
В неверном свете звезд они увидели пологую, спускающуюся к центру
острова серую долину, над которой у самого обрыва возвышалась одинокая
мачта радиоантенны бывшей полярной станции. Ни одного домика около нее
не было.
Люди лежали на снегу и боялись взглянуть друг на друга, не желая
признаться, что все кончено.
Гекса бросилась прочь от недвижных людей. Она бежала вприпрыжку,
и казалось странным, что у нее есть еще силы.
Глава вторая
В РАЗДУМЬЕ
Алексей до сих пор не знал бессонницы. Эта ночь, если не считать
той, которую провел он после провала диссертации, была первой в его
жизни, когда он не смог заснуть. Мягко ступая по ковру, чтобы не
разбудить спящих в соседней комнате родителей, он ходил от одной стены
к другой, задерживаясь то у стола, чтобы перелистать несколько страниц
пояснительной записки к проекту, то у открытого окна.
Завтра решается судьба проекта. Наступал самый значительный в
жизни Алексея день. Все, что было до этого дня, не сможет сравниться с
тем, что будет завтра.
Быть может, у каждого человека бывает в жизни такое... Вчера ты
был еще юн, а завтра станешь зрелым. Вчера ты еще только готовился, а
завтра возьмешься за свершение самого главного в жизни.
Когда он был еще совсем маленьким, ложась спать вечером накануне
дня рождения, он волновался, думая, что ему сейчас пять лет, а завтра
будет вдруг сразу шесть. Мысль о предстоящем чудесном превращении пяти
лет в шесть наполняла его гордостью, но в то же время он сжимался в
комочек, потому что ему было немножко жутко. А вдруг он станет совсем
другим, не похожим на того Алешу, который лежит в кроватке?
Это детское, давно забытое ощущение, знакомое, наверное, многим
детям, которое он или помнил, или же когда-нибудь читал о чем-то
по...
