В.А.Обручев. За тайнами Плутона
страница №5
...в следующий оазис, Люкчун, пролегает по долине,ограниченной справа обрывами Скалистой гряды Сыр-кып-таг, а слева -
барханными горами Кум-тага. Люкчунский оазис расположен на речке,
прорывающей Сыр-кып-таг. В этом оазисе я хотел посетить метеорологическую
станцию, устроенную экспедицией Роборовского на два года, чтобы выяснить
климат обширной впадины, открытой еще экспедицией Грум-Гржимайло в этой
части подножия Восточного Тянь-шаня (...).
По наблюдениям метеорологической станции, абсолютная высота этой
части впадины к югу от оазиса Люкчун оказалась около 17 м ниже уровня
океана, а самая глубокая часть впадины с озером Боджанте, по нивелировке,
выполненной Роборовским, достигает 130 м ниже уровня океана (с вероятной
ошибкой в 25 м). Эти наблюдения подтвердили, что в центре материка Азии
поверхность земли значительно вдавлена в виде крупной впадины ниже уровня
океана (...).
В программе моей экспедиции стояло также изучение группы Богдо-ула в
Восточном Тянь-шане, которую не посещал еще ни один геолог. Но выполнить
эту задачу я был не в состоянии. Шла вторая половина сентября, и в
Богдо-ула выпал уже глубокий снег, так что идти в глубь гор было слишком
поздно (...).
Приходилось думать только о том, как доехать скорее до Кульджи (...).
Два года продолжалась экспедиция. 27 сентября (9 октября) 1892
года Обручев вышел из Кяхты, а 10 (22) октября 1894 года прибыл в
пограничный китайский город Кульджу. За это время, как подсчитал сам
Владимир Афанасьевич, было пройдено в общей сложности 13 тысяч 625
километров. На протяжении 12 тысяч 705 километров проводилась
планомерная геологическая съемка, собранная коллекция включала в себя
7000 образцов, в том числе 1200 отпечатков ископаемых животных и
растений.
Единственный спутник его - Цоктоев - не оправдал, к сожалению,
надежд. Его пришлось рассчитать и отправить в Кяхту. Фактически все
эти два года Владимир Афанасьевич был совершенно одинок в чужой
стране. И все экспедиционные заботы почти полностью лежали на нем.
"Я настолько устал от двухлетней, почти беспрерывной работы, что уже
на пути от Сучжоу приходилось заставлять себя вести правильно
наблюдения... Многие предметы снаряжения пришли в негодность, как,
например, обувь, которую уже в Люкчуне кое-как починили туземные
сапожники, или были израсходованы, как, например, записные книжки, тетради
и бумага, так что еще недели две работы - и мне буквально не на чем было
бы записывать наблюдения и вести дневники..."
И еще: "Пожалуй, больше всего я страдал от своего одиночества: ведь
кругом меня не было ни одного русского человека. Долгие месяцы я был
оторван от родины, не мог получать даже известий от своей семьи. Иногда
бывало очень тяжело и тревожно. Только горячий интерес к работе, страсть
исследователя помогали мне преодолевать все лишения и трудности".
Общая протяженность маршрутной топографической съемки составила
9432 километра. С помощью анероида и гипсотермометра было определено
838 абсолютных высот. Более пяти с половиной тысяч километров Обручев
прошел по местам, до него не посещавшимся европейскими
путешественниками.
Главным географическим результатом работ стало, пожалуй,
обследование Наньшаня. Несколько раз пересек Владимир Афанасьевич эту
горную страну. На картах появились хребты Русского географического
общества, Мушкетова, Семенова, Потанина, Зюсса.
Оживленную дискуссию вызвали взгляды Обручева на происхождение
лесса - читатель уже познакомился с ними.
Не стоит говорить о многочисленных теориях образования лесса,
существовавших до Обручева, - их количество уже тогда превышало
десяток. И не стоит утверждать, что эоловая теория Обручева стала
общепризнанной.
Более того, собственные его взгляды менялись со временем.
Владимир Афанасьевич постепенно признал, что в образовании лесса
могли принимать участие и вода, и почвообразовательные процессы, что
"в Азии образование толщ лесса ясно связано с оледенениями". Но
главная мысль эоловой гипотезы оставалась неизменной - тонкие
пылевидные продукты выветривания переносятся вместе с песком
господствующими ветрами и откладываются уже за поясом песков, где
сила ветра окончательно иссякает.
К настоящему времени насчитывают уже более семидесяти (!)
гипотез о происхождении лесса. Но не существует даже общепризнанного
определения термина "лесс". Ученые спорят: порода это или почва?
Однако на каких бы позициях ни стоял автор очередной статьи о
лессе, он непременно процитирует работы Обручева. "Все его выводы о
роли ветра прошли жесткую проверку - временем и стали незыблемой
классикой", - пишет геолог В. А. Друянов в своей книге об Обручеве...
Вернувшись из экспедиции в Китай, Владимир Афанасьевич и сам,
пожалуй, не заметил, как из скромного провинциального геолога он
начал становиться ученым с мировой известностью. Еще до его
возвращения в "Известиях Русского географического общества" были
опубликованы восемь его писем, предварительных отчетов. А потом - год
за годом - все новые и новые статьи.
В 1894 году Русское географическое общество присудило В. А.
Обручеву премию имени Пржевальского, в 1898 году Парижская академия
наук - премию имени Чихачева. А в 1901 году двухтомный труд Владимира
Афанасьевича о его путешествии по Центральной Азии был удостоен
высшей награды Русского географического общества - Константиновской
золотой медали.
Особенно большой интерес, а в дальнейшем большой резонанс
вызвала одна из находок Обручева, сделанная еще в самом начале
экспедиции - в пустынях Внутренней Монголии.
Рихтгофен считал, что в третичное время на месте пустынь
плескалось огромное внутреннее море Хан-хай. Это мнение было
общепризнанным, ни у кого не вызывало сомнений.
"Я нашел какие-то острые и длинные кости, - писал Обручев, - и,
конечно, подумал, что это кости какой-то неизвестной рыбы, жившей в этом
море".
Открытие могло бы и не состояться, если бы на месте Обручева
оказался другой, менее педантичный, менее "въедливый" исследователь.
Боясь ошибиться в своих предположениях, Владимир Афанасьевич
послал обломки известному австрийскому геологу, президенту Венской
академии наук Эдуарду Зюссу.
Ответ не заставил себя ждать:
"Позавчера пришла маленькая посылка - ы 2 и сегодня большая - ы1. Мне
надо рассказать Вам нечто весьма неожиданное... Удалось некоторые обломки
зубов соединить, и выяснилось, что они, б е з в с я к о г о
с о м н е н и я, принадлежат большому травоядному наземному
млекопитающему... Может быть, удастся в ближайшие дни соединить еще
несколько обломков и получить еще более точные результаты... Но для
понимания Гоби эта вещь очень важна".
Три недели спустя Зюсс пишет вновь:
"Это, без сомнения, носорог, и, также без сомнения, это пресноводные
отложения, которые, наверно, не старше среднетретичного возраста. Это
чрезвычайно замечательно, и Вы доставили этой неожиданной находкой очень
существенный материал для дальнейшего понимания Гоби, во всяком случае, в
направлении, мною совсем не ожидавшемся".
Многие годы спустя американские и советские палеонтологи
обнаружат в пустыне Гоби - именно там, где указал Обручев - целое
кладбище останков ископаемых животных - титанотериев, динозавров,
пресмыкающихся, даже целые гнезда окаменевших яиц. Но вопрос о
существовании третичного моря в центре Азии будет уже безоговорочно
решен той самой первой находкой Владимира Афанасьевича - море Хан-хай
никогда не существовало!
Переписка Обручева с Зюссом началась еще в 1891 году и
продолжалась почти четверть века.
Эдуарда Зюсса по праву считают одним из основоположников
современной геологии. Его многотомную монографию "Лик Земли"
сравнивают с такими эпохальными трудами, как "Космос" Александра
Гумбольдта и "Происхождение видов" Чарлза Дарвина.
Как раз в те годы Зюсс готовил к печати том, посвященный Азии, и
Владимир Афанасьевич еще в рукописях, корректурах посылал ему свои
рефераты, статьи, карты. К сожалению, мы не можем процитировать
письма Обручева: архив прославленного австрийского геолога погиб во
время второй мировой войны. Но в архиве Владимира Афанасьевича
сохранились письма Зюсса, которые дают представление о содержании их
переписки, о вкладе Обручева в Азиатский том монографии.
3 а п р е л я 1893 г о д а: "Вашим любезным письмом из Пекина от 9
января Вы доставили мне большую радость и сообщили весьма интересные
сведения.
Я благодарю Вас сердечно, что Вы в этой дали сохранили память обо
мне, и радуюсь Вашим выдающимся достижениям...
Теперь я составляю карту основных линий азиатской горной системы, и
любое любезное сообщение имеет для меня величайшее значение... Я пожелаю
Вам счастливого выполнения работ Вашей великой экспедиции. Я не знаю, где
это письмо Вас застанет, но будьте уверены, что Ваши коллеги-геологи
следят за Вашими работами с большим интересом и сердечным признанием".
17 я н в а р я 1894 г о д а: "Эти строки имеют целью с
благодарностью подтвердить получение Вашего столь содержательного письма
из Сучжоу от 2 - 4 сентября... Раньше чем через год я не опубликую своего
труда, но Ваши любезные сообщения позволили мне в процессе моей работы
находиться все время на высоте современных исследований Азии... Мне
хочется поблагодарить Вас от всего сердца и пожелать счастья в
исследованиях Наньшаня, которые, несмотря на все путешествия
предшествовавших ученых, столь плодотворны, что обеспечивают Вам
заслуженное и выдающееся место в истории географии в ряду исследователей
Центральной Азии на все времена. Вы достигли этой цели в молодые годы, и
наша наука должна еще многое ожидать от Вас. Я бы хотел, чтобы Вы повсюду,
на Вашей родине и вне ее, получили признание, которое Вы заслужили своими
выдающимися работами".
5 н о я б р я 1894 г о д а: "Вчера мне было очень приятно получить
через Пекин Ваше любезное письмо из Сучжоу... Надеюсь, что Вы уже
счастливо достигли Петербурга. Там, конечно. Ваши специалисты не откажут
Вам в том признании, на которое Вам дают право Ваши исключительные
достижения. Между исследователями Центральной Азии теперь имя Обручева
будет во все времена называться в числе первых, и своим путешествием Вы
создали славу не только себе самому, но и Вашему народу...
Тем, что Вы дали одной из крупных азиатских цепей мое скромное имя.
Вы доставили мне большую радость и отметили столь особенным отличием, что,
по правде, я не знаю, как Вас благодарить, чтобы выразить вполне мои
чувства. Я рассматриваю это как величайшую честь для себя и как ценнейшую
награду, подобной которой я до сих пор еще не получал. Она будет в моей
старости высоким поощрением за истекшие годы моей работы".
2 м а я 1896 г о д а: "После того как я недавно так нерешительно
спрашивал Вас о связи Хамар-Дабана и Саянского хребта к югу от Байкала, я
обязан Вам сегодня сообщить, что мне после долгих поисков удалось найти
молодого человека, который хорошо говорит по-русски и немецки, так что при
его помощи я ознакомлюсь с русской литературой... Мне теперь многое
сделалось ясным, что я раньше не понимал. С удивлением слежу я за
объяснениями Черского и Чекановского и счастлив разнообразными данными, в
то время как до сих пор был ограничен сведениями из скудных немецких и
французских резюме.
Ваши любезные письма о Забайкалье имеют для меня еще большее
значение; наконец-то исполнились мои многолетние стремления, долго
остававшиеся без результата, - ознакомиться с замечательными трудами
русских специалистов. Конечно, это требует терпения и времени, но я каждый
день все глубже проникаю в сущность предмета, и интерес мой растет с
каждым отрывком".
22 и ю н я 1898 г о д а: "Я получил Ваше содержательное письмо от
12/24 мая и недоумеваю, как я должен выразить Вам свою благодарность за
столь обильные и любезные сообщения...
Ваше послание не могло прийти более своевременно: я только что
заказал в Лейпциге вычертить речную сеть части Центральной Азии... и
подготовить ее гравировку, чтобы нанести главные линии. А теперь я получил
Ваши важнейшие дополнения.
Так как Вы любезно обещаете мне, что осенью Вы предполагаете прислать
еще дальнейшие сообщения о Чите, то я решил окончание моей карты отложить
до этого времени; то, что Вы сообщаете об отклонении разлома Яблонового
хребта в направлении Малханского хребта, так интересно и неожиданно, что
каждая новая деталь будет важна".
3 с е н т я б р я 1898 г о д а: "Я принял полностью Ваши взгляды
на дизъюнктивные линии в этой области и позволил себе нанести большую
часть Ваших линий на карту основных структурных линий Внутренней Азии,
которая находится в работе... С величайшим интересом ожидаю Ваши
дальнейшие любезные сообщения..."
4 а в г у с т а 1899 г о д а: "Последние присланные мне
корректурные листы "Китая" долго ждали меня, так как я сам совершил
маленькую поездку...
Можете ли Вы сообщить мне на открытке, лежит ли вулкан Мушкетова или
вулкан Обручева к западу от Витима? Я отметил только, что по обе стороны
колена есть по вулкану".
14 о к т я б р я 1899 г о д а: "Вы мне опять доставили много
радости. Прежде всего я должен поблагодарить за доклад и карту.
...Во-вторых, спасибо за новые корректурные листы. Я очень рад, что у меня
есть Алашань...
Благодарю также за интересный китайский лист XXI. Когда я получил
его, я был несколько удивлен формой Сулайхэ и искаженным южным очертанием
Бейшаня. Ваше любезное письмо успокоило меня. Гранитную топографию я также
получил и благодарю за нее".
13 ф е в р а л я 1900 г о д а: "Вы так любезны и дружественны ко
мне, что все мое письмо должно превратиться в благодарность. Я благодарю
Вас сердечно за конец (корректур) 1-го тома "Китая", с окончанием которого
я сердечно поздравляю, так же, как с началом 2-го, а также в высшей
степени важным забайкальским отчетом. Сейчас я погрузился целиком в
альпийскую главу... Мне очень желательны Ваши дальнейшие сообщения о
Хингане".
17 а в г у с т а 1900 г о д а: "Только что я получил листы 43 - 54
великолепного второго тома и сердечно благодарю. Ваш прекрасный
опрокинутый профиль Алашаня в т. 1, а также все вплоть до Ланьчжоу я
тщательно изучил. Ваши карты и, в частности, карта лессовой области
Наньшаня были мне чрезвычайно полезны. Не будет ли это чересчур неучтиво с
моей стороны, если я попрошу прислать какой-нибудь использованный оттиск
карт к этим последним таблицам".
6 ф е в р а л я 1901 г о д а: "Я только что получил Ваши последние
листы корректуры и таблицы и тороплюсь поблагодарить Вас. Вам удалось
путем этой большой и серьезной работы уже в молодые годы стать в ряды
важнейших исследователей Азии, оказать большие услуги нашей науке,
повысить признание научной работы Вашей родины и обеспечить себе
благодарность и высокое признание со стороны всех специалистов... Теперь
никто не может говорить о структуре этой большой части света без того,
чтобы не назвать Ваше имя".
Многие годы спустя академик Вернадский, вспоминая свои встречи с
Зюссом, напишет академику Обручеву: "От него я слышал, что он считал
том, посвященный России, больше Вашим, чем своим".
Надо только исправить небольшую ошибку Вернадского - том, о
котором говорил Зюсс, был посвящен Азии в целом...
Вернувшись в ноябре 1894 года из Китая, Владимир Афанасьевич
недолго пробыл в Петербурге. Уже в мае всей семьей вновь выехали в
Иркутск - вновь пароходами по рекам, вновь по Сибирскому тракту.
Уже начиналась постройка Транссибирской железной дороги, и
Владимир Афанасьевич, оставаясь геологом Иркутского горного
управления, был назначен начальником Восточносибирской горной партии,
которая должна была обследовать будущую трассу.
Четыре следующих полевых сезона прошли в маршрутах по Южному
Забайкалью - до устья Шилки включительно. Вместе с двумя помощниками
Обручев провел планомерную, хотя и не детальную, геологическую
съемку; были описаны главные месторождения полезных ископаемых -
золота, железа, угля, который в первую очередь требовался для
строящейся железной дороги.
Конечно, Обручева интересовали и общие вопросы геологии
Забайкалья. Как считал Зюсс, весь этот район представляет собой некий
первичный участок земной коры - "Древнее темя Азии". Геологические
данные, собранные к тому времени, свидетельствовали о полном
отсутствии морских отложений в этом районе. Следовательно, высокое
нагорье Забайкалья за всю геологическую историю никогда не
затоплялось морем. По мнению Зюсса, при позднейших складчатых
движениях к этому нагорью присоединялись более молодые горные цепи -
алтаиды, которые постепенно наращивали площадь Азиатского материка.
Подытоживая собственные наблюдения в Забайкалье, Обручев писал:
"Отсутствие палеозойских морских отложений позволяет думать, что вся
область после образования складок из архейских (то есть древнейших) и
метаморфических пород осушилась, больше не затоплялась морем, а
подвергалась разломам, которые расчленили ее поверхность на возвышенности
(горсты) и впадины (грабены). По трещинам разломов в разное время
прорывались вулканические излияния. Во впадинах некоторое время
существовали большие озера, в которых отложилась угленосная толща; она
была нарушена только слабыми складкообразовательными движениями, а больше
- разломами, по которым изливались базальты. В четвертичное время во
впадинах опять образовались большие озера, воды которых заливали склоны
горных цепей на значительную высоту; они представляли целую сеть, имевшую
сток в Байкал, уровень которого стоял значительно выше современного, что
обнаружил уже Черский. По этой сети озер в Байкал могли пробраться жители
моря: тюлень, губка и др., появление которых в пресном озере,
расположенном среди обширного материка, иначе трудно объяснить.
В общем, наши наблюдения в Селенгинской Даурии как будто подтвердили
вывод Черского относительно большой древности этой области, отсутствия в
ее пределах палеозойских и более молодых морских отложений и ее вхождение
в состав высокого плоскогорья, которое с востока... ограничено Яблоновым
хребтом; было выяснено большое развитие угленосных третичных и
четвертичных отложений, а высокое залегание последних на склонах
согласовалось с его выводом о прежнем, более высоком уровне Байкала. Среди
новых данных наибольшее значение имели наблюдения относительно
распространенных разломов и вертикальных движений земной коры, создавших
современный рельеф, а также связанных с ними излияний вулканических пород
(...).
На основании всех имеющихся данных нужно думать, что Селенгинская
Даурия в вышеуказанных границах представляет очень древний участок
материка Азии, сложенный из докембрийских отложений, подвергшихся
складчатой дислокации в конце докембрия. С тех пор, с начала палеозоя, эта
область оставалась сушей и подвергалась вертикальным движениям. Ее древние
складчатые хребты были уже размыты в течение палеозоя, в конце которого...
эти движения в нескольких местах создали впадины, в которых образовались
озера и отложились осадки, кое-где с углем, перемежаясь с обильным
вулканическим материалом происходивших одновременно излияний и извержений.
Рельеф, созданный этими движениями, к половине мезозоя был уже сглажен, и
в конце юры новые движения того же типа опять создали впадины, еще более
многочисленные, с озерами, в которых образовались угленосные отложения.
Омоложенный рельеф снова сглаживался и еще несколько раз подновлялся
вертикальными движениями в третичное и четвертичное время, сопутствуемыми
излияниями базальта. Последние поднятия четвертичного времени вызвали
оледенение высших цепей, во всяком случае двукратное.
Но интересный вывод, вытекающий из наличия молодых вертикальных
движений, омоложавших рельеф Селенгинской Даурии, состоит в следующем:
нахождение угленосных толщ на перевале железной дороги через хребет
Цаган-дабан, слоистых галечников и песков высоко на склонах современных
хребтов теперь уже нельзя считать доказательствами прежнего высокого
стояния уровня вод как в мезозойских, так и в четвертичных озерах,
заполнявших впадины между этими хребтами. Эти водные отложения при молодых
поднятиях могли или даже должны были быть подняты выше своего
первоначального положения, и судить по их современному положению о высоте
уровня озер, в которых они отложились, над дном современных долин, нельзя.
И так как горные цепи, образующие раму оз. Байкал, принимали участие в
молодых поднятиях, то вывод Черского о прежнем высоком уровне этого озера,
сделанный на основании нахождения озерных песков и галечников на высоте до
330 м над современным уровнем, требует пересмотра с новой точки зрения..."
Древнее темя Азии - одна из проблем, которые интересовали
Владимира Афанасьевича всю жизнь. Почти полвека спустя он писал:
"Приходится отметить, что этот вопрос о древнем темени, главную часть
которого составляет Селенгинская Даурия, до сих пор еще не решен
окончательно, так как все позднейшие исследования этой области не
смогли собрать достаточно материала для этого решения... Хотя на
Витимском плоскогорье уже найдена морская фауна среднего докембрия,
но временное затопление части древнего темени морем еще не доказывает
отсутствия этого темени".
На протяжении многих десятилетий проблема древнего темени
вызывала оживленные, даже ожесточенные споры. Порой Обручев был
полемически резок: "...отсутствие этого темени еще никем бесспорно не
доказано, и, пока этого не будет сделано, я не имею основания
отвергать его".
Только после кончины Владимира Афанасьевича новые геологические
данные позволили наконец решить этот спорный вопрос. По современным
представлениям, древнее темя Азии никогда не существовало. И сам этот
термин сдан теперь в архив истории геологии...
Осенью 1898 года Обручев возвращался в Петербург уже на поезде.
Восточно-Сибирская партия полностью завершила свои полевые работы.
Надо было заканчивать разборку геологических коллекций -
забайкальских и китайских, надо было готовить к печати дневники
путешествия по Центральной Азии...
"Петербургский период" длился три года. Обручев побывал в Вене,
наконец-то лично познакомился с Зюссом. В 1899 году принимал участие
в работе VII Международного географического конгресса, а год спустя -
в работе VIII Международного геологического конгресса. Вышли в свет
два тома его "Дневников", удостоенные Золотой медали Русского
географического общества.
Весной 1901 года Владимир Афанасьевич получил неожиданное
предложение - возглавить кафедру геологии и стать деканом горного
отделения, которое создавалось в только что распахнувшем двери
Томском технологическом институте.
Дважды уже предлагали ему перейти на преподавательскую работу -
в Москве, в Петербурге, но он отказывался.
"К преподавательской деятельности у меня большой склонности не было и
возникало опасение, что профессура сильно затруднит мою исследовательскую
работу, которая составляла уже основную задачу моей жизни. В этом
отношении Е. Л. Зубашев (директор института. - А. Ш.) успокоил меня
указанием, что летние каникулы давали возможность уезжать на полевые
работы, а границы Центральной Азии, которая все еще привлекала меня, были
от Томска только немного дальше, чем от Иркутска. В смете Томского
технологического института имелись суммы на научные экспедиции.
Жена согласилась ехать в Сибирь... В отношении ученья сыновей, о
котором уже приходилось думать, я узнал с удовольствием, что в Томске
имелось реальное училище, так что не было необходимости отдавать детей в
классическую гимназию, к которой я по личному опыту питал отвращение.
Обдумав все "за" и "против", я дал свое согласие".
Как он мог не дать согласия, когда и горное отделение, и кафедра
геологии должны были стать первыми в Сибири! Но...
Обручев, уже всемирно известный ученый, не имел до сих пор
никаких ученых званий, кроме единственного - геолог. И это самое "но"
чуть было не возникло.
"Всеподданнейший доклад Министра Народного Просвещения.
ИЗЛОЖЕНИЕ ДЕЛА. Попечитель Западно-Сибирского учебного округа,
согласно постановлению Совета Томского технологического института...
ходатайствует о назначении состоящего при Главном Горном управлении
горного инженера, Надворного Советника Обручева и т. д. ординарного
профессора по кафедре геологии названного Института.
ЗАКОН. На основании ст. 8... Положения о Томском Технологическом
Институте на кафедры по предметам, для которых установлены ученые
университетские степени, назначаются лица, имеющие ученую степень
доктора.
СООБРАЖЕНИЯ. В силу сего закона горный инженер Обручев не может
быть назначен профессором геологии в названный Институт. Усматривая,
однако, что по отзыву специалистов о научных работах Обручева он
является выдающимся геологом, знатоком Сибири и вообще Азии в
геологическом и географическом отношениях и что благодаря его трудам,
главным образом, и изучена геология Сибири, я находил бы возможным
назначить горного инженера Обручева и. д. ординарного профессора по
кафедре геологии...
ИСПРАШИВАЕТСЯ. Не благоугодно ли будет ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ
ВЕЛИЧЕСТВУ ВЫСОЧАЙШЕ повелеть исполнить как предложено.
Генерал-адъютант Ванновский".
Его императорскому величеству было, к счастью, благоугодно. В
сентябре 1901 года в Томском технологическом институте появился новый
и. д. ординарного профессора. Поясним - таинственное "и. д." в
переводе с канцелярского означает "исправляющий должность"...
Всего-навсего семь десятков горных инженеров насчитывалось к
этому времени в Сибири. Бывая на рудниках, приисках, Обручев видел,
насколько неграмотно велись зачастую работы. Разведкой новых
месторождений, по существу, никто и не занимался.
Трудные задачи стояли перед деканом горного отделения. Все
приходилось начинать действительно с нуля. Владимир Афанасьевич
участвовал в разработке проекта здания, в котором должно было
разместиться горное отделение. По его инициативе началось создание
музеев - горного и отдельно
геолого-минералогическо-палеонтологического, который, как писал
Обручев, "явится первым в своем роде во всей Азиатской России".
Чуть ли не впервые в России в Томском технологическом институте
была введена узкая специализация на старших курсах. На горном
отделении: горная (рудничная), металлургическая, маркшейдерская и по
предложению Обручева разведочно-геологическая.
Перед последним курсом учебная программа предусматривала
геологическую практику. Кажется, тоже впервые в России. Практика
проводилась в районе знаменитых Красноярских Столбов. Студенты,
разделившись по парам, проводили самостоятельные маршруты и
составляли геологическую карту района.
В качестве дипломной работы студенты-геологи должны были
выполнить петрографическое описание коллекции горных пород
определенного типа или района, или провести разведку какого-либо
месторождения полезных ископаемых.
Для наглядности обучения Владимир Афанасьевич лично изготовил и
раскрасил пять с половиной тысяч (!) диапозитивов, которые
демонстрировались во время лекций с помощью "волшебного фонаря". Сам
Обручев читал физическую геологию, петрографию, геологию рудных
месторождений. Впервые ввел он в программу обучения курс "Полевая
геология".
"Необходимым условием успешной работы геолога в поле, помимо его
личных качеств как исследователя, является соответствующее снаряжение
- прочное, удобное и полное..."
Сегодня, может быть, даже наивными кажутся некоторые строки
вводной части курса:
"Геологический молоток является самым необходимым орудием
геолога. Наиболее употребителен и практичен следующий фасон: один
конец головки молотка тупой, другой заострен клином...
Наиболее удобен формат записных книжек: 9 или 10 см ширины, 12 -
13 см длины и 1 см толщины..."
Но ведь все это - и оптимальную форму геологического молотка, и
наиболее удобные размеры полевого дневника или мешочков для
геологических образцов - все это установил патриарх советских
геологов Владимир Афанасьевич Обручев.
"Весь его богатейший полевой опыт, - пишет биограф, геолог по
профессии, - был обобщен и изложен в виде курса "Полевой геологии" -
обширного свода правил и приемов работы в пустыне, тайге и горах,
осмотра, измерения и зарисовки обнажений, классификации
палеонтологических находок и т. д. Сегодня редко кто из сотен тысяч
геологов страны знает, что большинство этих приемов внедрил в
практику Обручев. Не все их он изобрел, не все придумал, но первым
обобщил и классифицировал, выделил как самостоятельную область
геологических работ и стал им обучать студентов".
За всеми этими учебными делами, за административными хлопотами
не так-то легко было выбраться в поле самому. Но все-таки он трижды
побывал в Пограничной Джунгарии - в 1905, 1906 и 1909 годах.
Еще Зюсс при первой их встрече обратил внимание Обручева на
Джунгарию:
"Вот область Центральной Азии, о строении которой ничего не
известно. На карте здесь нанесены горные цепи, но принадлежат ли они
еще Алтаю или относятся уже к системе Тянь-шаня - никто не может
сказать определенно. Здесь эти две огромные горные системы
соприкасаются. Сюда следовало бы послать русскую экспедицию. Ведь эта
местность так близка к вашей границе с Китаем, что туда нетрудно
попасть".
Некоторые трудности были, но русским консулом в Джунгарии
оказался, к счастью, бывший переводчик русского консульства в
Кульдже, хорошо знакомый Обручеву. Разрешение китайских властей было
получено, помощь в организации экспедиции - обещана.
Три полевых сезона провел Владимир Афанасьевич в Джунгарии. В
первом путешествии с ним работал старший сын Владимир, в двух
последних - любимый ученик Михаил Антонович Усов. Сын Сергей принимал
участие во всех трех экспедициях, а проводниками неизменно были Гайса
Мусин Мухарямов и его сын Абу-Бекир.
За три полевых сезона Обручев оконтурил и многократно пересек
всю Джунгарию. Были открыты месторождения нефти, угля, золота, жилы
особой разновидности самородного асфальта, который позже назван в
честь Владимира Афанасьевича - "обручевитом".
Еще об одном удивительном, в своем роде уникальном открытии
рассказывает сам Обручев:
ЭОЛОВЫЙ ГОРОД
...Мы долго шли по равнине южного подножия Харасырхэ, составляющей
длинный и полого понижающийся пьедестал этого небольшого хребта, сложенный
из пролювия, вынесенного временными потоками из гор. Такие наклонные
равнины, окружающие со всех сторон изолированные горные гряды или
примыкающие с одной стороны к длинным хребтам, монголы называют "бэль"
(...).
Этот длинный спуск привел наконец к широкой долине с крупными кустами
и солончаковыми впадинами, в которых весной, очевидно, скоплялась вода.
Миновав ее, мы начали подниматься на цепь Хара-арат; она параллельна
Хара-сырхэ, но длиннее ее и тянется от р. Дям до р. Кобук. Это плоские
скалистые горки и холмы с котловинами и долинами в промежутках между
отдельными грядами и группами, с очень скудной растительностью и большим
развитием черного лака пустыни. Мы долго шли по извилистой тропе на
юго-запад, пересекая горы наискось, и только к закату вышли из них в
местность совершенно другого характера. Она была сложена из песчаников и
глин, но не таких пестрых, как юрские отложения, а желтоватых, розоватых и
зеленоватых, лежавших горизонтально и расчлененных оврагами и ложбинами,
похожими на улицы и переулки, на отдельные холмы с крутыми или отвесными
боками, напоминавшими здания - дома, башни, столбы, отдельные стены в 3 -
4 м высоты. Мы ехали по этим улицам и переулкам, и нам казалось, что мы
очутились среди развалин большого города. На стенах видны были как бы
карнизы, и нередко в них торчали шарообразные камни, похожие на ядра,
застрявшие при бомбардировке. Я вспомнил, что в старых стенах г. Ревеля*
видел подобные ядра. Но некогда было останавливаться, чтобы изучать свиту
этих пород и формы выветриванья. Солнце уже село, а, по словам Гайсы, до
воды и корма было еще далеко.
_______________
* Ныне город Таллин.
Уже смеркалось, когда мы вышли из этих развалин в большую впадину, по
которой были разбросаны большие бугры с кустами тамариска, очевидно,
солончак. Здесь в сумерки среди бугров Гайса потерял дорогу, и пришлось
ночевать без воды и корма. Развьючили ишаков, но не отпустили ни их, ни
лошадей. Вода для людей у нас была с собой; мы сварили чай, но палатки не
разбивали и улеглись, не раздеваясь, между вьюками. Ночь была теплая и
прошла спокойно. Чуть свет все были на ногах и пошли дальше. Скоро вышли
из бугров на ровную голую площадь, которая весной была залита водой, судя
по вязкости почвы, но через нее шла протоптанная тропинка. Если бы мы
ночью пошли дальше без дороги, мы бы попали на топкие места и намучились с
ишаками, которые вязли бы на каждом шагу.
За этой площадью началась густая растительность по долине р. Дям -
высокая трава, кусты, рощи тополей. Долина имела больше километра в ширину
и на западе была ограничена довольно высоким обрывом розоватого цвета,
разрезанным крутыми оврагами и рытвинами. Под этим обрывом, по словам
Гайсы, было русло реки; но он повел нас к одной из рощ на восточной
окраине долины, где знал колодец. Это было удобно и для меня, так как с
востока долину ограничивало продолжение тех "развалин", которые мы прошли
в сумерки и не успели осмотреть. В роще мы нашли колодец, развьючились,
поставили палатки. Но когда достали воду, она оказалась очень мутной,
солоноватой и с сильным запахом тухлых яиц, то есть сероводорода.
Наши животные, ночевавшие без водопоя после длинного перехода, воду
эту пили очень неохотно и мало. На дне колодца осталась густая вонючая
грязь. Абубекир разделся, взял заступ и ведро и спустился в колодец,
который имел около 2,5 м глубины. Всю грязь выбрали и затем вычерпали еще
раз воду, которая набралась на место грязи. После этого вода стала такой,
которую животные пили хорошо, а после их водопоя набравшаяся вода годилась
и для нас; она чуть пахла сероводородом, но при кипячении этот запах
исчезал.
В этой роще мы простояли дней пять. Большие тополя давали тень, корм
и топливо были в избытке, а осадочная свита, слагавшая берега долины р.
Дям и расчлененная на ее восточном берегу южнее гряды Хара-арат на
странные формы, похожие на развалины, требовала изучения. Гайса называл
эту местность Урхо, или Орху, а я наименовал ее "эоловый город", то есть
город, созданный эолом. Красивые или оригинальные формы выветриванья я
встречал уже не раз во время своих путешествий, но такое обилие их на
ограниченной площади и разнообразие форм я видел впервые и не жалел
затратить несколько дней, чтобы изучить и описать их подробнее.
В течение этих дней мы налегке выезжали с утра со стоянки втроем с
кем-нибудь из рабочих. Я фотографировал и описывал формы города, Усов и
Сережа вели маршрутную съемку; в два или три часа пополудни мы
возвращались, чтобы написать дневник, рассмотреть и определить образцы,
вычертить съемку.
Отложения, из которых состоял этот эоловый город, представляли
глинистые мелкозернистые песчаники и песчанистые глины более однообразных
цветов - розоватого, серо-желтого и зеленоватого - и более мягкие, чем
юрские породы, почему они легче подвергались выветриванью. Они содержали
большое количество конкреций, то есть стяжений, богатых известью и потому
более твердых, чем остальная масса. Эти конкреции, то шарообразные,
похожие на крупные ядра для стрельбы из пушек, то неправильной формы и
различной величины, а также более твердые прослои мергеля обусловливали
появление карнизов, выступов и вообще разнообразных форм выветриванья.
Отложения эти покрывали площадь в несколько квадратных километров,
поднимаясь на востоке и юге очень плоской возвышенностью над остальной
частью. Вся эта площадь была рассечена долинами и логами, похожими на
улицы, переулки и площади разной величины, ограниченные массивами зданий,
квадратных и круглых башен, длинных стен. Попадались формы, живо
напоминавшие египетские сфинксы, обелиски, столбы, иглы, часовни,
памятники. Кое-где в стенах торчали круглые конкреции, похожие на ядра, а
на улицах часто блестели пластинки прозрачного бесцветного гипса, похожие
на осколки оконного стекла, что еще увеличивало сходство с развалинами.
Улицы и переулки большей частью были совершенно лишены растительности
и покрыты слоем рыхлой глинисто-песчаной почвы в несколько сантиметров
толщины, в которой ноги оставляли глубокие следы. Эта почва представляла
материал, сдутый ветрами и смытый дождями с похожих на здания выступов
коренных пород; с поверхности она была покрыта тоненькой, более твердой
корочкой, результатом смачивания ее дождями и снегом. Некоторые более
широкие улицы и некоторые площади представляли солончак с рыхлой соленой
почвой в промежутках между бугорками, с кустиками солянок и других
растений, растущих на соленой почве. Попадались также песчаные бугры с
кустами тамариска, изредка деревья саксаула, кусты кандыма (...).
В улицах, лишенных растительности, никакой жизни не было, но при
наличии растений попадались ящерицы, насекомые, мелкие птички, впрочем, в
очень небольшом количестве.
Объезжая эоловый город, мы каждый день находили новые формы и новые
сочетания форм улиц и зданий, но поражались мертвой тишиной, скудостью
жизни. Это была пустыня, но ее нельзя было отнести ни к одной из известных
категорий пустынь - песчаных, глинистых, каменистых, гористых, так как она
соединяла особенности всех этих категорий (...).
Возвышенность восточной части города обрывалась к центральной равнине
откосом, разрезанным многочисленными ложбинами и напоминавшим большой
замок, получивший название Замка хана. У его подножия совершенно отдельно
возвышалась огромная квадратная башня, названная Бастилией. Эти здания
выходили к западу на обширную площадь, совершенно голую и усыпанную щебнем
и галькой, среди которых можно было собрать красивые образчики,
отшлифованные песком.
Перед возвышенностью южной части мы увидели холмы, усыпанные черным
щебнем и имевшие черные гребни. Я подумал сначала, что это выходят пласты
угля, но осмотр показал, что это жилы своеобразного асфальта,
получившегося при затвердевании нефти в трещинах, пересекающих свиту тех
же отложений. Мы насчитали 11 или 12 жил мощностью от 2 - 3 см до 0,75 - 1
м и длиной до нескольких сот метров. Асфальт этот легко растрескивался на
мелкие кусочки, которые и усыпали склоны холмов. Но вдоль жил песчаники
этой свиты были пропитаны нефтью, то есть закированы, и гораздо лучше
сопротивлялись выветриванью, чем незакированные. Поэтому холмы,
содержавшие жилы, выделялись среди остальных и местами выдвигали целые
плиты и грубые балки этих закированных пород. Эти жилы асфальта, круто
пересекавшие осадочную свиту, лежавшую горизонтально, позволяли думать,
что в глубине имеется залежь нефти. Мы увезли много проб этого асфальта.
На стоянке пробовали жечь его на костре; он загорался хорошо, горел сильно
коптящим пламенем и при этом расплавлялся. Его изучение позже показало,
что это новый вид асфальта - он совершенно черный, сильно блестящий, с
зернистым изломом и нехрупкий. Специалист, изучавший жильный асфальт,
назвал его обручевитом - по имени открывателя месторождения. Асфальт
холмов был известен (...). Асфальта жил никто не знал до нашего
путешествия; он является прекрасным материалом для изготовления особых
лаков.
В другом месте среди площади с кустами разного рода возвышался
изолированный холм, очень похожий на небольшую часовню, а вокруг него
расположились остатки холмов, похожих на намогильные памятники и
саркофаги.
В самой долине р. Дям, недалеко от рощи с нашей стоянкой, была другая
роща, возле которой возвышался уединенный холм столовой формы, похожий на
китайское сооружение - глинобитную стену, окружающую небольшое селение или
хутор. Сходство усиливалось еще тем, что наверху в одном месте имелось
возвышение, похожее на дымовую трубу, а в другом - монгольское "обо" из
хвороста. На карте к описанию путешествия в Тибет М. В. Певцова,
экспедиция которого (...) при возвращении прошла вдоль р. Манас, мимо оз.
Телли-нор и затем вдоль р. Дям, в этой местности (Орху) показан "форт". Но
мы не видели здесь никакого форта, то есть крепости, и постройка
укрепления вдали от границы и городов, в оазисе, населенном только
немногими (...), и на окраине пустыни в стороне от реки как будто не имела
смысла. И можно думать, что экспедиция приняла этот уединенный
естественный холм, не осмотрев его ближе, за форт. Замечу, что эта
экспедиция прошла по р. Дям очень близко от эолового города, некоторые
башни и иглы которого хорошо видны из долины этой реки, и не обратила на
него никакого внимания, даже не упомянула о нем. Это можно объяснить
только тем, что экспедиция, в составе которой был молодой геолог, очень
торопилась домой после полутора лет трудных работ на окраине Тибета и
проходила здесь в декабре, когда снег мог скрывать многое.
Итогом работ стал монументальный трехтомный труд "Пограничная
Джунгария", который, по мнению современных исследователей, "и в наше
время остается самым полным физико-географическим и геологическим
описанием этой обширной области Центральной Азии".
Вопрос, который поставил Зюсс, был окончательно решен.
"Я пришел к выводу, - писал Обручев, - что к системе Алтая ни один из
хребтов Пограничной Джунгарии отнести нельзя. Дело в том, что Восточный
Тарбагатай продолжается далеко на запад в виде Западного Тарбагатая,
который далее (...) тянется в глубь Киргизской степи и явно принадлежит к
системе киргизских, а не алтайских складчатых гор. Расположенная к северу
от него цепь Манрак-Саур имеет то же направление, отделена от Алтая
широкой долиной Черного Иртыша и Зайсанского озера и также скорее
принадлежит к системе киргизских гор (...). Остальные же цепи Пограничной
Джунгарии бесспорно принадлежат к системе Тянь-Шаня..."
Томский технологический институт чуть ли не с момента его
создания приобрел репутацию "крамольного".
"Гнездо местных революционных деятелей", "высшее
неучебно-забастовочное заведение", - доносил попечитель
Западно-Сибирского учебного округа.
Студенческие забастовки следовали одна за другой, явным
вольнодумством отличались и профессора института.
"Кровавое воскресение" в Петербурге всколыхнуло всю Россию, 18
января 1905 года на улицы Томска вышли сотни и тысячи демонстрантов:
"Время настало. Своей борьбой, своей кровью должны мы разбудить
тех, кто еще спит. На улицу, товарищи, во вторник 18. На улицу под
красное знамя социал-демократии. Все, как один. Кровь петербургских
рабочих лилась не напрасно. Долой царскую монархию. Долой войну. Да
здравствует всеобщая стачка по линии Сибирской железной дороги. Да
здравствует революция во всей России".
Как и в Петербурге, демонстрация томских рабочих и студентов
была жестоко подавлена. Как и в Петербурге, лилась на улицах Томска
кровь.
"Мы, нижеподписавшиеся, члены педагогического персонала Томского
технологического института, собрались восемнадцатого января сего года
для обсуждения возмутительнейшего происшествия, бывшего сегодня, и,
выслушав свидетелей происшедшего, единогласно постановили просить
совет института ходатайствовать через Господина Министра Народного
Просвещения перед Господином Министром Юстиции, о гласном,
всестороннем и беспристрастном расследовании недопустимого ни при
каком способе правления страной зверского усмирения демонстрации
полицией и казаками. Уже после окончания активных действий со стороны
демонстрантов, полиция и казаки производили избиение холодным и
огнестрельным оружием, нагайками, кулаками и сапогами - арестуемых
демонстрантов и посторонней беззащитной публики во всей окрестной
местности: на улицах, дворах, не разбирая ни возраста, ни пола;
безжалостно избиты и изранены женщины и дети; нападали на спокойно
стоящих на месте, на лежавших и убегавших. Все это в такой степени
идет вразрез с нравственным чувством современного общества, до такой
степени далеко до хотя бы слабого представления о законности, что ни
один уважающий себя человек не может оставить без протеста такого
вопиющего произвола. Помимо этих соображений, мы не считаем возможным
оставаться безучастными к этому прискорбному происшествию и ввиду
того обстоятельства, что среди пострадавших имеется много наших
студентов, которые вправе ожидать, чтобы институт выступил в защиту
их законных интересов".
Среди подписей под этим письмом первой стоит подпись профессора
Обручева. Кажется, и в самом стиле письма явственно чувствуется рука
Владимира Афанасьевича. Естественно, протест профессоров и
преподавателей ни к чему не привел. А Томский технологический
институт был вскоре закрыт до начала следующего учебного года.
Из воспоминаний В. А. Обручева:
"В 1906 году в Томске начала выходить либеральная газета "Сибирская
жизнь", в которой принимали участие некоторые профессора университета и
Технологического института, в том числе и я, в качестве фельетониста... Я
писал фельетоны на политические темы в сатирической форме - конечно, под
псевдонимом. Но в провинциальных условиях скрыть это было невозможно, и
автор, конечно, был известен попечителю.
Мероприятия министерства Кассо в отношении высшей школы вызвали в
конце 1910 года большие забастовки студентов и прекращение занятий на
целые недели. Попечитель приходил в Технологический институт и заставлял
профессоров читать лекции в аудиториях перед несколькими штрейкбрехерами
из организовавшегося в это время союза аполитичных и реакционных студентов
- "академиков". На этой почве возникли столкновения. Вслед за тем
последовало увольнение около 370 студентов по распоряжению министерства. Я
протестовал в Совете института против этого огульного увольнения и сообщил
о нем томскому депутату в Государственной думе".
Депутат, хорошо знавший Обручева по Томску, помочь, однако,
ничем не мог.
Летом 1911 года был исключен из института старший сын Володя
"ввиду вредного направления и опасной для общественного порядка
деятельности в сфере забастовочного движения в среде учащейся
молодежи". А осенью и Владимиру Афанасьевичу предложили подать в
отставку. Ему припомнили все - и протесты его, и фельетоны...
Пришлось всей семьей перебираться в Москву. Сергей уже учился на
естественном отделении физико-математического факультета Московского
университета, Владимира приняли в Коммерческий институт, младший -
Дмитрий - поступил в частную гимназию. Поселились на Арбате, в
Калошном переулке. Путь на университетскую кафедру для Владимира
Афанасьевича был закрыт, поскольку он по-прежнему не имел ученой
степени. Горное ведомство выплачивало только небольшую 250-рублевую
пенсию за выслугу в 25 лет, но хороший заработок давали различные
экспертизы - особенно для Российского золотопромышленного общества, -
так что семья не нуждалась.
Обручев вошел в состав Геологического отделения Московского
общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, в
редколлегию журнала "Природа". Много писал, занимался обработкой
материалов по геологии Азии, готовил обзоры по геологии Сибири. Как
всегда, десять часов в день за письменным столом...
А Россия шла к семнадцатому году. Кровавая бойня мировой войны
окончательно расшатала царский престол. Поражения русских войск,
смятение двора, Распутин, министерская чехарда, полный хозяйственный
развал... Потом - Февраль. Пот...
