Сергей Евгеньевич Вольф. Где ты, маленький "Птиль"
страница №11
... один молодой моро должен был забросить их к а,Тулу. Перед тем каксесть в машину, Орик сказал папе, чтобы мы держали связь с ним, Ир-фа и
а,Тулом, потом вручил мне пистолет с самонаводкой, тот, который
пристегивался к кисти, потом отошел в сторону с Пилли. Не далеко и не близко
— в сторону, под деревья, где начинался лес. После (я увидел случайно) он
быстро привлек Пилли к себе и поцеловал ее в голову, а она его в лоб и щеку.
Они вернулись к нам, и Орик сел в машину. Они с Ир-фа подняли, прощаясь,
руки, машина взлетела и вскоре исчезла за деревьями.
2
Мы остались одни среди моро. Я и папа вернулись в свой домик, Пилли и
Оли — в домик Орика. Вновь было жарко и очень тихо в селении. Не знаю, как
остальные, но я места себе не находил: сидеть у выхода из домика, лежать на
горячем песке пляжа, охотиться под водой или ловить рыбу — все было едино,
все — не то, все — сплошное ожидание и мучительное безделье. Даже когда мы
вечером заплыли с папой поохотиться в бухте — это был сугубо деловой
заплыв, для еды, чтобы не быть иждивенцами моро, — ни тени азарта или
удовольствия. Телек под наблюдением Пилли и Оли работал весь день, его брали
даже к морю, но ничего существенного мы не узнали. О реальном положении дел
не было ни слова, разве что иногда сменялся диктор и коротко сообщал даже не
о потерях одной или обеих сторон, но исключительно о том, как постепенно
затихает вспышка и как вытесняются повстанцы из города. Нам в это верить не
хотелось.
Потом телек как отрубило на несколько часов, хотя сам световой сигнал
был. Поздним вечером экран вдруг ожил, и мы увидели нового "диктора",
незнакомого, и незнакомого же гелла рядом с ним. Оба были в разодранной
одежде, с ружьями, голова гелла была забинтована. Гелл был явно смущен, что
его видят миллионы глаз, и заговорил другой политор:
"Граждане Политории! Стоит ли объяснять, кто мы? Как вы сами видите,
телецентр — в наших руках, также — целый ряд газет в Тарнфиле! Сообщаем
вам, что в главных городах страны происходит то же самое. Здесь в Тарнфиле
идет жесткая борьба на улицах города. Видеоцентр окружен нашими войсками, и
пока мы ведем передачу, нас буквально защищают внизу, так как враг,
естественно, хочет вернуть видеоцентр себе. Пока сообщаем вам, что положение
в Тарнфиле очень напряженное, уличные бои в разгаре, подкрепление сил
поступает с обеих сторон, схватки и бои идут и за пределами города. Охрана
центрального и других космодромов — ликвидирована. Космические корабли
охраняем теперь мы! Сообщаем еще, что наши гости с Земли тоже охраняются
нами в надежном месте. Взяты заложниками член правительства уль Орик и его
дочь. Квистор и его люди — в казармах своих войск, где защита пока надежна.
Будем верить в успех! Мы постараемся защитить видеоцентр и будем выходить в
эфир раз в час. Долгой жизни и победы, политоры!"
Оба они исчезли из кадра, студия уплыла из эфира, остался только
светящийся экран. Мы четверо встали и обнялись.
Пилли, которая немного знала язык моро, попросила свидания у Малигата и
все рассказала ему. Вечером состоялся вроде бы торжественный, но молчаливый
общий ужин, только глаза моро были теплее, чем обычно. В полной тишине
Малигат сказал всего несколько слов.
— Пусть победит тот, кто веками не имел ничего, кроме страданий, а его
маленькие радости станут большими и вечными. Прикоснемся нашими душами к
душам тех, кто взял в руки оружие, чтобы вернуть себе свободу!
До начала ночи телек заработал еще трижды. В первый раз это было
короткое сообщение, что все воюющие геллы получили в руки оружие. Во второй
раз (мы обмерли!) диктор оказался прежним, "официальным", он заявил, что
войска квистора отбили видеоцентр и "вы вновь узнаете правду о событиях в
Тарнфиле и стране". Пока он говорил, а мы, пораженные, тупо глядели на него
и не слушали, в студию вновь ворвались повстанцы, диктор был уведен "под
белы рученьки", а один из ворвавшихся повстанцев заявил, что события
постоянно меняются, они, повстанцы, были выбиты из видеоцентра, но теперь
вновь завладели им. Третий "эфир" был снова повстанческим; в коротком
сообщении было заявлено, что взят в плен главный военачальник квистории --
уль Патр. К сожалению, потери повстанцев значительны, как, впрочем, и войск
квистора, но новые повстанцы прибывают.
... Я стоял на краю скалы, обрывающейся к морю, и глядел в воду.
Странное это было ощущение: скала, море внизу, нечто подобное было со мною и
на Земле, когда папа, мама и я ездили в Коктебель и со стороны Золотых ворот
нам позволили подняться на Карадаг. Эти непохожие картины (тогда и сейчас)
все-таки так совпадали по облику, что я, на какие-то мгновения перед этим,
невольно как бы уносясь на Землю, очень резко ощущал потом, где я.
Нелегко мне давалось и "соседство" с папой: он, зрелый мужчина
(здоровый мужик, как иногда говорили у нас на Земле), войну и в глаза не
видевший, явно переживал, что друзья его воюют, невольно — и за меня, и за
него, и за Землю, против возможной войны с Землей, а он, видите ли,
полеживает на пляже, загорает. Я был почти убежден, что, когда я спущусь
вниз, мой папаня будет обсуждать эту тему с Пилли и Оли. Спустившись к ним,
я понял, что не ошибся, правда, говорила Пилли, а не папа.
— Как мы поглядим в глаза землянам, прилетев к вам, когда они узнают,
что мы не уберегли хотя бы одного из вас. Мы привезем на Землю возвышенные
слова о вашем героизме и мертвое тело? Хорошенькая встреча для первого раза!
Нет, вы обязаны подчиниться решению Центра. Может, это вас успокоит? К тому
же, простите, мне неловко за вас, когда я вижу ваши переживания, а свои-то
считаю посерьезнее ваших: Орик ушел сражаться... а... у меня нет больше
никого на свете, и у Оли — кроме него.
Это был какой-то тягостный монолог, и я обрадовался, когда вдруг
заработал телек и мы увидели возбужденное лицо повстанца, другого, нежели
вчера. Этот "диктор", с рукой на перевязи и с пистолетом, пристегнутым к
руке, сказал, что второй день восстания отличается жесткостью, постоянным
огнем и огромным напряжением сил. Трудно сказать, каковы реальные потери с
обеих сторон, они велики, но в ряды повстанцев вступают все новые и новые
политоры, в том числе и политоры, бросающие армию квистора. Неплохо с
боеприпасами и огнестрельным оружием. Гораздо сложнее — с танками и
летательными боевыми аппаратами, кое-какие экипажи еще ранее перешли на
сторону повстанцев, но машин (и наземных, и воздушных) у квистории куда
больше. Трудно с медикаментами, с врачами, с медицинскими сестрами. Геллы
подорвали одну из казарм, и были взяты в плен еще три военачальника
квистории. Определить точно, где именно находится сам квистор, — не
удалось. По-прежнему очень бдительно охраняются космодромы и сами
звездолеты. Повстанцы все время начеку, космодромы никто не бомбит с
воздуха, так как, похоже, квистория очень дорожит звездолетами, может быть,
готовясь к бегству. Борьба — продолжается.
Теперь по капельке, по малой малости, день за днем, острота переживаний
гибели Алурга будет уменьшаться, и увеличится тревога за живых: за Латора,
Рольта, Ир-фа и, конечно, Орика. Странно, подумал я вдруг, чего это Сириус
натянул до предела длинный поводок в папиных руках и стоит у самой воды,
ощетинясь. Моллюск, что ли, подполз к самому берегу? Сириус вякнул несколько
раз и поднял лапу. Внезапно вода у самого берега выгнулась, Сириус отскочил,
и секундой позже мы увидели аквалангиста в голубоватом, под цвет воды,
костюме. Не вставая из воды и выбросив руки (одна с пристегнутым пистолетом)
на песок, он "выплюнул" изо рта трубку и несколько секунд спокойно фыркал и
отдувался. На его спине были голубые баллоны и винты — маленькая подводная
лодочка. Не вынимая лица из воды, он помахал нам рукой, но мы сидели
неподвижно, пока он не снял с лица маску, и только тогда вскочили: это был
Фи-лол.
— Ну как вы тут? — спросил он, подымаясь из воды.
— Мы-то унизительно отдыхаем, — сказал папа. — А вот как вы?
— Я в порядке. Я пилот винтокрыла, и, как видите, у меня за спиной
винт, а где шпарить — в воздухе или воде, это уже детали. Рольт и Ки-лан --
отлично, ученые — тоже. Олиф, конечно... не очень. Рольт в море. Он вас
издалека высмотрел и послал меня узнать, как дела. Орик волнуется. Он
поговорил с Рольтом, может, вам лучше перебраться на подлодку. Или податься
к Тульпагану, к моро — все подальше от военных действий.
— Здесь ближе Тарнфил, — сказала Пилли. — Там мало медсестер.
— Но на этом берегу уже нет перемещений наших войск к Тарнфилу, а на
северном есть. Как вы доберетесь? Северный берег вам выгоднее.
— Своей машиной, — сказала Пилли. — Как же еще?
— Привет! — Фи-лол прыгнул, надев маску, спиной в воду.
— Вы это серьезно про Тарнфил, Пилли? — спросил папа.
— Вполне.
Папа как-то растерянно затрепыхал руками.
Вдруг мы услышали над головой тихую и протяжную песню моро; мы
обернулись — по ущелью к нам спускался Олуни. Его длинный нож и тело были в
крови, и он, улыбнувшись нам, быстро прыгнул в воду и омылся. Потом сел
рядом с нами на песок, сказав, как бы между прочим, что две криспы-тутты
мешали ему пройти в тоннеле скалы. Потом он рассказал нам о важном для всех
моро событии. Еще неделю назад Малигат принял решение: мы живем на этой
планете особняком, сказал он, но мы, моро, ходим по ее земле, ловим ее рыбу
и едим ее мясо и плоды с деревьев, пьем ее воду; в воздухе городов, леса и
моря пахнет войной, и войной справедливой, мы, моро, должны помочь политорам
в их борьбе. Всем молодым моро уходить на войну нельзя: кто тогда будет
кормить и защищать остальных? Пойдут триста человек. По берегам моря живет
много племен моро — пусть вождь каждого племени знает о решении Малигата.
Вожди согласились с Малигатом, что моро трудно будет воевать в городах.
Малигат решил, что войска квистора, терпя поражение, будут вынуждены
отступать в леса, где их и встретят моро.
— Завтра мы. уходим, — закончил Олуни, — надо сообщить об этом
Орику.
Папа кивнул и долго пытался "изловить" в эфире Рольта.
— Капитан? — спросил папа. — Это сварщик с берега. Недавно мы видели
винтокрыльщика с вашего летательного корабля, но не знали тогда одной
новости...
— Внимательно слушаю вас, — сказал Рольт. Папа замялся, стараясь
придумать, как в разговоре обозначить моро; похоже, Рольт почувствовал
именно это, так как спросил у папы: — Это касается ребят, которые посильнее
кулачных бойцов, да?
— Да-да, — обрадовался папа. — Они завтра веселыми компаниями
отправятся по всем городам, но в них входить не будут, будут в лесах рядом.
Передайте кому следует.
— Ясно, — сказал Рольт. — Завтра. Спасибо. Все?
— Все!.. О вашем выходе завтра, — сказал папа Олуни, — я передал. --
Папа улыбался, почувствовав себя "при деле".
Олуни кивнул, положив папе руку на плечо.
После обеда возникла мысль, чем бы заняться, хотя все "занятия"
воспринимались мною в одну сотую их силы. Пилли и папа решили, что ничем не
займутся, останутся в селении; несколько неохотно папа согласился на то,
чтобы я и Оли побросали блесну на ближайшей речке. Пилли попросила нас
набрать побольше красной травы, она очень бы пригодилась к ужину. Я положил
свой пистолет и коммуникатор в маленький рюкзак, мы с Оли взяли снасти и
улетели на одной из наших машин. Пилли спросила еще у Оли, взяла ли та свой
"кистевой" пистолет, и Оли кивнула.
Прилетев на речку, мы сделали плавный поворот и "спустились" вниз по
течению, выискивая красную траву и щели в скалах: стало уже привычным
находить глубокую и не узкую щель, куда бы можно было спрятать машину. Так
мы и поступили.
Нет, решительно, даже рыбалка не могла перешибить моего настроения, не
говоря уже о сборе этой красной травы, которой мы набили с Оли весь мой
рюкзак так, что (довольно небрежно с моей стороны) мой пистолет и
коммуникатор остались на дне рюкзака, под травой. Рюкзак по привычке,
приобретенной мною на Земле, я оставил за спиной, тем более он был очень
легким. Оли шлепала блесной по воде как попало: бросала дальше, ближе, выше
или ниже по течению, подмотку делала как-то нервно, но именно она
вытащила-таки пару средних рыбок, и лицо ее так и сияло. Я улыбался ей в
ответ. Обе рыбинки она вытащила прямо против щели, в глубине которой, за
поворотами, стояла наша машина, и Оли отнесла рыбу в машину, в холодильник.
Потом она вернулась, и мы продолжали блеснить, спускаясь дальше вниз по
течению. Каким-то образом мне тоже попалась рыбина, посолиднее, неохота было
возвращаться к машине, и я положил ее в рюкзак, приподняв сначала слой
красной травы, — не очень умно, конечно, если траве вовсе не полагалось
пахнуть рыбой. Вдруг Оли подошла ко мне, как-то очень легко и свободно
поцеловала меня в щеку и, сказав, что ей все поднадоело, отправилась обратно
к щели, бросив на ходу, что подремлет в машине.
Минут через пять — семь выше по течению речки появился низко летящий
винтокрыл, он пролетел надо мной и скрылся за поворотом, и звук его быстро
стих. Сменив блесну, я сначала поднялся чуть вверх по реке, и когда тронулся
вниз и до поворота оставалось метров десять, из-за него появились двое
винтокрыльщиков в очках и шлемах и, весело маша мне руками и смеясь, быстро
оказались рядом со мной; один из них, улыбаясь, положил мне руку на плечо, и
тут же я получил вполне оглушающий удар по голове, в полусознании я "поплыл"
вниз, к земле, они подхватили меня, и я, чувствуя, что бессилен что-либо
сделать, успел-таки сообразить и не закричал: Оли могла связать мои крик не
с винтокрыльщиками, выскочить... нет, ею я рисковать не мог. Эти, легко
приподняв меня, бросились бежать к повороту реки, я впился в руку того, что
был справа от меня, тут же прогремел выстрел, этот правый упал, упал и я,
успев заметить, как спряталась в щель Оли с револьвером, второй снова
оглушил меня легким ударом, и я в каком-то полутумане, не имея сил бежать,
видел только, как он склонился над своим напарником, непрерывно стреляя в
сторону щели, потом махнул рукой, закинул меня себе на плечи и потащил
дальше, отстреливаясь, так что снова Оли стрелять никак не могла; он, гад,
стрелял не переставая. Уже за поворотом, ближе к винтокрылу, я получил еще
один легонький ударчик, который лишил меня сознания... не знаю, насколько. Я
очнулся уже в воздухе. Я был привязан какой-то веревкой к креслу, соседнему
с пилотским, а сам пилот, ведя винтокрыл одной рукой, другой развязал мой
рюкзак, поднял пук травы, увидел рыбу, лежащую тоже на траве, и снова бросил
верхний пук травы на рыбу и пришлепнул мой рюкзак сверху рукой, не обращая
больше на него внимания. Увидев, что я немного пришел в себя, он сказал мне:
— Интересно, как хорошо ты видишь и хороша ли твоя память? Понимая,
что терять мне нечего, я сказал:
— Не исключено, что твой напарник не умер, а сильно ранен. Ты должен
был бросить меня, а не его. Стало быть, ты не из повстанцев. Ну что, прав я?
— сказал я как-то даже грубовато.
— Более того, — сказал он и снял очки.
Это был... а,Урк. Тот самый кулачный боец, шпик квистории, которого
вместе с а,Грипом чисто "вырубили" на вечере технициума Олуни и Кальтут. Я
— молчал.
3
Близилась ночь. Еще не совсем стемнело, винтокрыл стоял на маленькой
поляне среди высоких деревьев леса, а,Урк ужинал, насильно запихивая куски
еды и в мой рот, из чего напрашивался умный вывод, что я ему нужен живым.
Поесть он мог и в воздухе, но мы уже давно сели, а несколько раньше он
пробурчал: "Нет смысла лететь в Тарнфил днем, в самое пекло боя". Что я
оценил довольно быстро, когда прошло головокружение от трех легких
"педагогических" ударов а,Урка, так это свое незавидное положение.
— Ну, узнал ты меня? — спросил а,Урк, когда мы еще летели, а я
немного отошел и думал: хвала небу, папа и остальные хоть будут знать от
Оли, где я приблизительно, а не то чтобы просто как в воду канул. — Узнал
или нет? — повторил а,Урк. А я подумал: коммуникатор-то мой и пистолет в
рюкзаке под травой он не видел.
— Нет, — соврал я. — Не узнал.
— Плохое зрение, что ли? — спросил он. — Ты сидел в зальчике этого
идиотского технициума, а я и мой напарник показывали, что такое кулачный
бой, настоящий кулачный бой... Все это было подстроено. (Я молчал.) Небось
эти двое моро первую нашу пару не тронули, потому что, я думаю, были с ними
в сговоре, заодно.
— Что значит "не тронули?" — сказал я. — Моро выиграли.
— Вот именно. А нас они искалечили.
— Как это?.. — удивился я. — Вы же опытные бойцы. Просто они у вас
тоже чисто выиграли, так как вообще сильнее всех вас.
— Сильнее?! — прохрипел а,Урк. — Заткни глотку. Они нас искалечили.
Мы лежали в больнице. В обмороке, с переломами.
— Ничего я не знаю, — сказал я. — И ничего я не заметил. Они вас
уложили, и занавес опустился. Никто ничего не видел.
— Вот именно, — зло сказал а,Урк. — Чистая работа. Было у нас с
а,Грипом одно дельце, не скрою, хотя и не скажу, какое. Острое дельце и
денежное. За это нам и отомстили, но — бей меня по башке самым большим
шаром здания квистории — ума не приложу, откуда они узнали об этом деле.
Знали двое: я и а,Грип.
— Кто они-то? — глупо спросил я.
— Не твое дело. Не моро, конечно. В больнице мы кое-как пришли в себя,
ну, все, думаю, пригрозили нам — и ладно. После разберемся. Бамбус, врач,
кабан этот, жмет нам руки, мол, пока. Мы идем менять больничную одежду на
нашу, в этой комнатке нас и связали. Кляп в рот, руки в наручники, ноги --
веревкой, их там человек шесть из шкафа выскочило. В машину — и под
Калихар, к повстанцам. Конечно, они нас там собирались кокнуть, но сначала
само собой кое-что из нас вытянуть. Мы перестали врать, одну правду говорили
— жизнь дороже. Не в том смысле, что они нас благородно отпустят, а что
контроль будет послабее. В наручниках, но гуляй где хочешь — понимали, что
мы с наручниками и без оружия в лес не уйдем. Но в одном они просчитались.
"Душу раскрывает, гад, — подумал я. — Или хвастается".
— Мы и в наручниках — кулачные бойцы. Тем более я когда-то летал.
Оказались мы у винтокрыла, стоявшего с краю, а там двое всего повстанцев
было. Два сильных удара ногами — те вповалку до утра. А мы — в машину и в
небо. Это я мог сделать и в наручниках. Пока летели, а,Грип распилил
наручники...
— Зачем ты мне все это рассказываешь?! — нарочито грубо спросил я. Он
поглядел на меня, расхохотался и сказал:
— Чтобы ты знал, с кем имеешь дело!
— Я это давно знаю. По трем ударчикам по голове.
— Кто стрелял?! — рявкнул он. Заревел как хурпу.
— А я откуда знаю? Мы жили в глуши, в палатке, я и отец. Недалеко был
поселок моро, километрах в трех. Моро говорили, что рядом скрывается отряд
повстанцев. Наверное, они и стреляли.
— Это почему это?! Из-за тебя, что ли?!
— А хоть бы и из-за меня! — Это я даже прохрипел зло. — Когда-то
меня уже украли, кое-кто из квистории, делая вид, будто это повстанцы. Потом
меня действительно выкрали повстанцы, разницу-то в обращении я заметил. И
знаю...
— Это как же ты заметил? И что ты такое знаешь?!
— Я думал, ты умнее, — сказал я, наглея на глазах. — Ты же сам мне
все рассказал. Вас ищут — это факт. Стрелять по вам могли и
повстанцы-соседи: узнали о вас по коммуникатору...
Он глухо зарычал, но мне показалось, что в глазах его мелькнуло нечто
вроде уважения ко мне.
— Да. телек я у повстанцев смотрел и слушал, — сказал он. — Слышал,
когда они хвастались, что взяли вас под свою защиту, а Орика и дочь
превратили в заложников. Взяли вас под защиту, а бросили в глухом лесу.
— Кулачный боец ты классный, — я рассмеялся, — но думаешь с трудом.
Твоего дружка кокнули, а мы, видите ли, были без защиты в глухом лесу. Учти,
по а,Грипу, мертвому или живому, "вычислят" и тебя.
— И все же твои повстанцы тебя не уберегли! — захохотал он. — Ловко
я тобою закрылся, а? Ну, когда бежал к машине.
— Вы зря из-за меня сели, — сказал я.
— То есть как это зря?! Ты мне ого как пригодишься!
— Потеряли время. Не знаю, успели повстанцы под Калихаром связаться с
Тарнфилом, что вы дали деру, но уж эти точно сообщат, которые кокнули твоего
дружка.
— Каким это образом? Ради чего?
— Плохо у тебя с головой, — сказал я. — Да из-за меня, из-за меня
же! Они не стреляли по вашему вертолету, потому что по его номеру знали, что
он повстанческий, а вот когда вы поволокли меня... Зачем я тебе нужен?! --
резко спросил я.
— Ты мне голову не задуряй, — сказал а,Урк. — Политория-то от вас,
от землян, в восторге. Квистор, того и гляди, выменяет своего члена
правительства, уля Орика, на тебя.
— Да-а, я в тебе ошибся, — сказал я. — Расчет умный. Тебя, может,
даже в квисторию введут, каким-нибудь старшим инспектором.
— Бери выше, — сказал он. — Они бы мне в квистории дорого заплатили,
доставь я им Орика — члена правительства. Но еще больше — за
Орика-предателя.
— Как это — "Орика предателя"? — удивился я.
— А так, — сказал он. — Я-то кое-что о нем знаю, квистория, может, и
не знает, а я знаю. Повстанец он, этот ваш Орик, а по телеку объявили, что
он заложник, для отвода глаз.
— Если он повстанец — в чем я сильно сомневаюсь, — сказал я. — То
они его за меня не выдадут.
— Выдадут, — сказал он. — Ты — гость. Великий гость — вот смех! Ты
спас его дочурку, красу Политории! Да они готовы его же кровью заплатить за
твое всеполиторское благородство!
Внезапно у меня вдруг пропало всякое желание говорить с этим гадом. Что
сейчас делается у моро? Оли давно вернулась и все рассказала. Пилли намерена
быть в Тарнфиле, а папу, когда он узнает, что меня похитили, тоже махануть в
Тарнфил теперь никто не удержит. Почему этот гад столько времени, можно
сказать, беседовал со мной, что-то выспрашивал, чем-то даже делился? Я вдруг
понял: у него была та же реакция, что и у узкоглазого, когда он изложил мне
и Пилли свои условия Орику. Пилли заговорила, и он стал слушать, любое слово
привязывало его к креслу, он хотел понять, разобраться, потому что был в
себе не уверен, потому что боялся. И а,Урк тоже боялся, он, сам того не
понимая, говорил со мной, желая услышать что-то успокаивающее, хоть
что-нибудь. Он — боялся.
— Не пора нам лететь, а? Или мы заночуем в лесу? Развяжи меня, все
тело затекло, — сказал я. — Слышишь?
— Вот спущусь по нужде на землю, вернусь и развяжу!
— А я что, не хочу, что ли? — плаксиво сказал я. — Терпеть, что ли?!
А?!
— Не хнычь, — грубо сказал он, развязывая на мне веревку. — Давай
быстро вместе со мной, и летим.
Ночь пришла абсолютно темной, без единой звезды на небе. Кругом нас
была сплошная тьма, кроме слабого свечения приборов на приборной доске
винтокрыла. В какое-то мгновение я почувствовал себя пружиной, точным
хронометром, хотя и не думал о себе этими, да и другими словами. Чисто
интуитивно я дал а,Урку спрыгнуть первым, и только после, но сразу же
спрыгнул сам — веревка, которой я был привязан, и мой легкий рюкзачок (я
схватил его за лямки, не завязывая) "приземлились" вместе со мной в полной
темноте, и а,Урк этого не видел. Сразу же я залепил громкую фразу
позамысловатей (тоже чисто интуитивно), рассчитывая на характер этого гада.
— Как ты взлетишь в этой темнотище? — сказал я. — Поляна маленькая,
ничего у тебя не выйдет, понял?! — грубовато добавил я и хохотнул. Я
сердцем чувствовал, что именно в длине его ответа все и заключено, сказать
вторую фразу я уже не смогу, не буду иметь права, если создал нужную
ситуацию.
— Ты что, обалдел малость?! — рявкнул он. — Или я тебя сильновато
пристукнул по башке?! Темнота, видите ли! Взлет-то вертикальный! Не-ет,
этого тебе не понять! Ты на своей Земле, наверное, и не видел винтокрылов,
а?! А прожектор?! Соображаешь? Вряд ли ты соображаешь! Какой-то умишко у
тебя есть...
Да, я выиграл, пока выиграл: фраза его, громкая ругань и мерзкий смех
— все было длинным и громким; большими мягкими шагами я отступал куда-то
назад... шаг, шаг, шаг, еще шаг, еще, еще, лишь бы не грохнуться, лишь бы
скорее "пройти" поляну и упереться ногой, рукой, спиной в дерево, лишь бы
побыстрее оказаться в лесу.
— Унюхал, что такое хороший винтокрыл, а? И если пилот хороший. Такой,
как я. Учуял? — продолжал он.
И этого хватило, чтобы я действительно наткнулся наконец на дерево,
сделал шаг в сторону, еще отступил в глубь леса, еще, еще...
— Ты готов? Чего ты молчишь?! — рявкнул он, и я, продолжая большими
шагами (вроде "гусиного", но назад) отступать в лес, услышал, как он
взгромоздился в кабину, плюхнулся в кресло... потом пауза, и тут он заорал:
— Что ты там возишься, эй?! В штанах запутался? Но я молчал, застывая
и снова пользуясь его вскриками, и все дальше спиной уходил в лес, натыкаясь
на деревья и обходя их.
— Сдох ты, что ли?! — заорал он. Потом пауза. И потом, вероятно,
увидев, что рюкзака моего нет, он взревел как бешеный:
— Где ты, грязный кабан?! Тварь! Ты где, поганая тутта?!
Отступая и отступая назад, легонечко, чтобы ветка не хрустнула, я
слышал, как он, мерзко ругаясь, вывалился на землю из кабины, тут же
перестал орать и остановился (шагов его не было слышно); его окружала полная
тьма и он сообразил, что, куда ему броситься за мной, он не знает, потому
что ни черта не видит. Потом он снова начал орать, призывая меня вернуться,
крича о непроходимости леса и о диких зверях, а я все отступал и отступал
назад, в полный и дикий мрак, останавливаясь только тогда, когда он делал в
своем мерзком крике маленькие паузы. Продолжая гадко ругаться, он вновь
залез в машину (я подумал — за фонарем), голос его из машины звучал тише,
да и он еще с меньшей вероятностью мог из кабины услышать меня, и я все
отступал, отступал, отступал...
Он, сообразив видно, что я не такой дурак и что вряд ли пошел в ту
сторону, куда он может направить свой сильный прожектор, все-таки врубил его
и снова выскочил из машины, вопя, что фонаря нет, а меня сожрут дикие звери.
По тому, куда ярко светил его прожектор, я понял, как все-таки далеко в лес
сумел я отступить, и теперь уже а,Урк ничего не сможет со мной поделать. Я
догадался, что в дикой злобе, когда он все же взлетит без меня, он покружит
в этом районе, "глядя" прожектором вниз, но я уже не боялся этого: деревья
стояли плотно, были высоки и кроны их были густыми — ничего он не увидит. Я
уже отступал назад смелее, не боясь нарушить тишину, его вопли скоро стали
тише, еще тише, и наконец винтокрыл заработал и рванул в воздух. Прижавшись
к дереву, я видел в сплошном мраке едва пробивающий листву его прожектор, он
летал над лесом кругами, взяв за центр поляну, на которой мы сели, он все
увеличивал круги, и вдруг я, обмерев, услышал, как заработал пулемет
винтокрыла и редкие постукивания пуль по листве. Это он уже делал зря: он
рассчитывал добраться до Тарнфила, но заранее подписывал свою смерть, если
бы потом меня нашли мертвым: уже сейчас было известно, кто именно находится
в винтокрыле под номером таким-то а,Урк и я.
Наконец он улетел, шум двигателя замер вдали, и я остался один в
абсолютно полной темноте. Я сел в невысокую траву, прислонясь спиной к
дереву и напряженно вслушиваясь в шорохи дикого леса, попробовал думать.
Потом почти сразу же встал, поняв, что первым делом мне следует "покинуть"
землю. В темноте это было сложно. Завязав и надев на себя рюкзак и спрятав
веревку в его кармашек, я стал ходить от дерева к дереву, щупая ствол
каждого и убеждаясь, что он толст для того, чтобы влезть по нему наверх. При
этом все еще "помня" лицом направление, по которому я удалялся от поляны, я
старался не утратить этого ощущения. Конечно, все это было до чертиков
глупо, но когда я нашел ствол потоньше, я подпрыгнул вверх, обхватил дерево
руками и, опираясь подошвами полукед в его кору, медленно "пополз" вверх. Я
лез вверх упорно и вдруг почувствовал, что ствол слегка наклоняется все
больше и больше к земле, согнут, кривой; я чувствовал, что наклон ствола
увеличивается и что он тянется почти параллельно земле, и в тот момент,
когда я сообразил, что сидеть на нем, балансируя, всю ночь — тоже не сахар,
я нащупал руками одну ветку, другую, третью, они росли и вверх, и вниз, и
тех, которые росли вверх, торчком, было несколько, и все они были вполне
прочными. Если лечь вдоль ствола, то слева и справа меня от падения на землю
защищали бы ветки, и я так и сделал, привязал веревку к рюкзаку, закрепил
его на стволе так, будто это подушка, а потом уже и сам лег, привязав
веревкой к основному стволу и себя. Лежать было, прямо скажем, — паршиво,
жестко, но лежать было можно, и я был не на земле.
Только улегшись таким образом, ерзая и ища наиболее удобное положение
тела, я и начал думать, постаравшись забыть, что если здесь есть крупные
кольво, то дерево для меня не защита. Но эта мысль не лезла у меня из
головы, я снова отвязал себя и рюкзак от дерева, достал пистолет, прицепил
его к руке и снова лег, привязавшись к стволу. Коммуникатор (я достал и его)
работал из рук вон плохо: треск, шумы, хрипы, и ни с кем из своих я
связаться не сумел. Будем надеяться, что ночь, похоже, мучительная, кончится
без страшных хищников; поляну я найду; как именно а,Урк сел на нее
относительно курса на Тарнфил, я определю курс на Тарнфил, пусть без
гарантий, что выйду прямо на него, но грохот и гул сражения мне подскажут.
Ну а дальше? Что же дальше? В лесу ближе к Тарнфилу я наткнусь на повстанцев
— отлично. А если на отступающих бойцов квистории? Вряд ли они меня кокнут,
они меня знают, видели по телеку, я для них тоже гость, — не кокнут. Да,
может, я и от них опять сбегу. А папа?! Может, он мчится в Тарнфил спасать
меня. Кажется, я "прилежался" на этом дереве, чуть расслабился,
почувствовав, как одни мышцы моего тела нашли удобные точечки, а другие,
найдя неудобные, смирились, даже привыкли, адаптировались. "Неужели я
засыпаю?" — подумал я в полусне. Потом все спуталось: этот полусон, сами
кусочки чистого сознания (кольво), какой-то еще полубред (черные волны моря,
счастливое лицо Оли), потом — сцены кулачных боев, рыбы, рыбы, морские,
яркие, "цветики степные", — замелькали на темном фоне за прикрытыми веками
глаз. Вдруг — лицо мамы, мягкое, улыбающееся, грозит мне пальцем, разгоняя
им цветастых рыб... Вспышка! Потом провал, темнота — я уснул.
4
Поразительно: мое застывшее тело проснулось, вопреки неудобствам и
мыслям о кольво, вовсе не рано утром, скорее днем.
Отвязался и слез я довольно быстро и стал "тянуть" все мышцы: шеи, ног,
рук, спины — этакая зарядочка, которую я не очень-то любил в обычной жизни.
Первым делом после зарядки я занялся коммуникатором — и опять никакого
результата. Спрятав в рюкзак веревку, а его закинув за спину, я добрел до
поляны, она оказалась метрах в семидесяти от моего "спального" дерева. Вот
здесь стоял винтокрыл (следы в траве), вот там мы садились, и стало быть
ощущая заход на посадку, можно было предположить: скорее всего путь на
Тарнфил — такой. Было еще не жарко, есть вдруг захотелось жутко, и я,
побаиваясь, не испортилась ли рыба, решил, идя по выбранному направлению и
все время делая поправку на движение солнца, — решил найти в лесу волу. Я
брел по лесу, очень густому наверху и довольно просторному внизу (толстые
стволы, трава и никаких колючих зарослей и лиан), и все думал, как выгоднее
идти: медленно, сберегая силы (а тогда, может, и еще одна ночь впереди), или
все же быстро. Проснувшиеся птицы порхали на разных "этажах" леса, кричали,
чирикали, пели. Никаких зверей я не видел. Но все же стал повнимательней,
когда услышал впереди себя журчание воды: наконец-то я мог попить, но,
возможно, и звери здесь, а то и криспы-тутты. Метров через сто я вышел к
неширокой речке, скинул рюкзак, разделся, быстро выкупался, напился вволю и
только тогда достал из рюкзака свою рыбину. Обнюхав ее со всех сторон, я
понял, что она свежая, не испортилась (может, из-за травы?), достал свой
перочинный ножик, вскрыл рыбу и еще раз внимательно "понюхал" ее — свежая.
Войдя в речку, я стал чистить рыбу, вырывая из нее и выбрасывая в воду куски
и ошметки ее внутренностей. Куски эти быстро "сплавлялись" по струе, и
метров через пятнадцать, на перекате (я даже обомлел), кто-то снизу, сделав
резкий бурун на поверхности воды, хватал их. Подумав, я часть внутренностей
оставил на берегу, промыл рыбу, понюхал, отрезал кусок и приготовился есть
скорее всего гадость — соли-то не было. Не знаю, инстинкт, что ли, но я
сполоснул в реке кустик травы, ну, этой красной, и засунул ее в рот. Да-а,
тут мне крупно повезло, трава была ароматной, не жесткой и чуть солоноватой
на вкус — ну, просто находка для гарнира к несоленой рыбе. Я съел с травой
куска три, засунул остатки поглубже в траву в рюкзаке, в пузо ей тоже сунул
травки и, зная, что время дорого, рискнул-таки произвести опыт. Всегда в
моей рубашке или куртке торчала булавка (папа приучил), я отстегнул ее и
перочинным ножом согнул ее острие; еще раньше этой "операции" я отплел от
веревки одно волокно, оно оказалось крепким, я соединил четыре таких,
привязал за колечко булавку — получилась грубая и нелепая снасть метров
двенадцать длиной. Я насадил на булавку приличный шмат рыбьих внутренностей,
взял покрепче в руку другой конец этой дикой "жилки" и, присев у воды и
подкравшись чуть ближе к перекату, забросил свою могучую снасть на струю.
Насадка двинулась быстро вниз по течению, достигла переката, и в тот момент,
когда снасть натянулась — возле нее вскипел бурун, я почувствовал резкий
удар в руку и, не давая снасти слабины, скоро выволок к своим ногам отличную
рыбину, граммов на шестьсот весом. Быстро я изловил вторую, почистил обеих,
выбросив внутренности в воду и накормив оставшихся на перекате рыб. Свою
рыбу промыл, протер краем рубашки, уложил в траву в рюкзаке, рюкзак — за
плечи, снасть, намотав на веточку, — в карман, и двинул по лесу дальше:
едой теперь я был обеспечен. Солнце стало еще более отклоняться от моего
пути, поднимаясь все выше и выше; стало жарко в лесу, душно, влажновато, и я
снял куртку. Днем, сейчас, я куда меньше боялся зверей, тем более что город
был не так уж далеко, это звери должны были его бояться, а не я их, — но
где же тогда взрывы и пальба, почему их не слышно, почему? Но выбора не было
— я придерживался по ощущению курса винтокрыла: думаю, тогда а,Урку не было
смысла идти на Тарнфил какими-то финтами. И еще речки. Их я, шагая по лесу,
перешел вброд, наверное, четыре или пять, и все они текли в сторону моря:
все, я надеялся, было верно, хотя бы в смысле общего направления. Я шел уже
часа два, солнце близилось к зениту, правда, я не знал точно, где у них
зенит в это время года. Еще через час возле маленького ручья я перекусил,
отдохнул немного и двинул дальше, сообразив, что ручьев и речушек стало
побольше на моем пути, появились густые заросли растений, несколько похожих
на папоротники; полукеды мои давно промокли и через речки я шагал, уже не
снимая их. Вдруг, поглядев наверх, я увидел странное существо, зверя, скорее
зверька (но я успел вздрогнуть). Он сидел высоко на ветке и глядел на меня.
Если сравнить его с нашими, земными, то получалось, что зверь он --
"комплексный". Хвост его, большой и пушистый, был как у лайки, только
закручен чуть ли не в три витка, да и сам зверь был очень пушистый,
коричнево-золотого цвета, в полоску, глаза у него были блюдечками, огромные,
как у лемура, но он был с ушами, широкими и тоже пушистыми, но и длинными,
как у зайца. Пожалуй, он был все-таки не зверек, но и не зверь, не зверище,
— размером с крупного молодого поросенка. Он глядел на меня, помахивая
хвостом, с огромным любопытством, просто глаза у него были такие,
изумленные. Я сделал шаг вперед, он не испугался, не убежал, просто кашлянул
или крякнул — что-то среднее. Я поднял руку — и он снова крякнул. Тогда я
сделал два шага в его сторону, а он аккуратненько продвинулся по ветке шажка
на два к стволу дерева. Он похоже не собирался на меня прыгать или удирать,
и тогда я сделал вперед целых четыре более быстрых шага, — тут уж он не
выдержал и быстро "взлетел" по основному стволу вверх, но выше не полез, а
повернул голову в мою сторону и пару раз снова крякнул. Я, как умел, крякнул
тоже, а он — вроде как бы чихнул, я не быстро пошел к его дереву, и тут он
жалобно и плаксиво завопил, бросился вверх по дереву и исчез в густой кроне.
Славный был зверь. Я пошел дальше, повеселев, даже насвистывая что-то.
Вскоре я почувствовал под ногами нечто мягкое, поглядел — вроде мох
какой-то, и действительно, лес вскоре поредел, и я вышел на болото.
Осторожно я сделал несколько шагов в глубь его и, чувствуя, как меня
затягивает, вернулся на менее топкое место, испугавшись, что болото может
быть длинным в обе стороны. Я пошел вправо, сделал, должно быть, шагов
шестьсот, и мне показалось, что болото стало уже, а может быть, и менее
топким. Я вновь вошел в него: действительно, меня уже почти не затягивало, и
осторожненько я пересек его и пошел обратно налево, среди каких-то
папоротников, но не зеленых, а почти черных, и, пройдя свои шестьсот шагов,
вновь повернул в сторону предполагаемого Тарнфила. А что, если снова болото,
и не одно, и тем более неизвестно какой длины? Я приуныл. Тропический лес --
не лужайка на берегу тихого пруда, даже постоянное перешагивание через
упавшие стволы показалось мне ерундой рядом с воображаемыми болотами.
Я продолжал идти, лес был такой же однообразный, разве что стал пониже,
посветлее, по-прежнему я перешагивал через павшие стволы и ручьи, переходил
вброд речки, но болота долго не попадались. Через час я так устал, но так
тем не менее втянулся в эту однообразную ходьбу, что без особой охоты
остановился быстро перекусить и снова зашагал по лесу: новая ночевка в лесу?
— нет, это было сильнее усталости, хотя кто, в сущности, мог сказать, в
каких условиях я буду ночевать в Тарнфиле, если доберусь до него.
Еще через час началось нечто странное. Лес стал более редким, солнечных
лучей через крону пробивалось все больше и больше, но впереди себя я увидел
сплошную полосу дыма и вскоре вошел в нее, а точнее — она сама вдруг, эта
полоса, надвинулась на меня, наплыла и окутала со всех сторон. Как я ни
втягивал в себя воздух — ничем не пахло, это был какой-то странный
движущийся туман: я и глазами, и физически ощущал, как он быстро движется,
обтекая и меня, и деревья даже с каким-то легким дуновением и шорохом;
деревья впереди меня то почти исчезали в тумане, то вновь выплывали, но не
только деревья иногда исчезали, но и полосы солнца, потом эти полосы вовсе
исчезли, хотя туман несколько поредел и стали видны ближние и дальние стволы
деревьев. Он рассеивался на моих глазах, этот странный стремительный туман,
но солнце не появилось; увеличив темп, пока туман в лесу исчез, я поднял
голову и через просветы более редких крон увидел, что все солнце заволокло
тучами, и не успел я пройти еще с полчаса — хлынул ливень. Я встал под
первое же попавшееся дерево, чтобы переждать этот ливень и страшный грохот
прямо над моей головой, а молнии секли небо то здесь, то там, казалось --
всюду. Вскоре я вымок до нитки и пошел дальше: надо было идти, если уж я
решил не ночевать в лесу еще раз. Пораженный, я вдруг увидел, что впереди,
вдалеке, мой лес вообще кончается. Я стоял не только на краю леса, но и на
краю явно сбегающей вниз горы, склон которой был и слева и справа от меня,
уходя на огромные от меня расстояния так, что терялся в дали и в дожде.
Глубоко внизу, под горой, снова начинался лес, какой он — я просто не знал.
Гром все грохотал, резвились молнии, дождь стал слабее, а я все стоял
под деревом, теперь уже считая, что не могу идти прежним курсом, что,
спустившись вниз, надо, видимо, идти градусов на десять правее: с воздуха я
ни разу не углядел этой горы. И тут же чудеса политорской атмосферы
продолжились: грохот громовых разрядов начал стихать, уходить куда-то за
спину, а туча, закрывшая небо до горизонта, вдруг как бы оторвалась от него,
обнажив длинную и поначалу узкую полосу голубого неба вдалеке, и двинула
прямо в мою сторону, а та голубая полоса неба становилась все шире и шире,
тоже приближаясь ко мне, и наконец оказалась прямо над моей головой и
"уплыла" за спину, а туча успела за это время проскочить так далеко в
сторону Калихара, что снова над моей головой засияло солнце. И пока я,
спустившись чуть вниз прямо под лучи солнца, раздевался догола, чтобы
просушиться, и прятал под рюкзак от солнца рыбу, я вдруг ощутил нечто
странное: гром несколько стих, но явно маловато для той скорости, с какой
ушла туча, и он слышался не сзади меня, а впереди.
Я протер ладонью мокрое еще лицо и глаза и буквально впился взглядом в
ту голубую даль, откуда и доходил до меня этот грохот. О! Он был уже совсем
с другими паузами, нежели грохот грома, разрывы и какое-то глухое буханье не
напоминали гром, я не ошибся, нет, я даже различал на голубом небе слои дыма
и даже, кажется, видел маленькие острые пики домов над лесом... Вдалеке и
точно, правее градусов на десять, был Тарнфил, и я слышал гром и грохот
войны.
Когда я обсох и высохли на солнце мой рюкзак, "плеер" и коммуникатор, я
надел трусики, штаны и полукеды, рубашку и куртку подвязал к рюкзаку и начал
спускаться вниз, но уже сразу под нужным углом и запоминая, как но отношению
ко мне "стоит" солнце, — в нижнем лесу я бы уже не видел дым над Тарнфилом
и концы-иголочки высотных домов с шарами. Что там в нижнем лесу, сколько мне
идти до Тарнфила, проскочу я в него или нет — я не знал. Одно было
очевидно: сумей я пробраться в город — ключ-пластины от дома были в нашей
машине и стало быть у папы. Я углубился теперь уже в настоящую чащу, хотя --
хвала небу! — поначалу не такую уж невообразимую, просто более трудную для
ходьбы, чем на плато.
Здесь, в нижнем лесу, деревья были более тонкими, стоили плотнее, было
влажно и душно, жарко, липко как-то, и, несмотря на это, мне пришлось надеть
и рубашку, и куртку: появилось много кустов, через которые я продирался;
обойти их, казалось, заняло бы больше времени. Валяющиеся на земле стволы
были и тут в избытке, никуда не делись, да и трава была повыше, разве что
ногами я не чувствовал, что почва более болотистая, и я этому обрадовался
(не рано ли?). Птиц здесь было ничуть не меньше, чем на плато. Довольно
быстро от жары, духоты и ходьбы я промок, но пару часов я шел в приличном
темпе, не думая ни о чем. Гуще лес не становился, но над головой появилось
некоторое подобие лиан, иногда густых, по ним сновали маленькие птички и
какие-то зверьки вроде белок, но не хвостатые. Иногда под высокой травой
оказывались лужицы поглубже. Одна лужа была почти по колено, а за ней и еще
несколько, и я почувствовал, что почва стала более вязкой. Вскоре я уткнулся
в узкое болото, я сделал маневр вправо, но болото оказалось длинным, я
вернулся и с час времени потратил на собирание мелких, тонких, павших
деревьев и на устройство прохода через болото. Очень мило будет, решил я,
если болота пойдут одно за другим, а павших деревьев рядом не будет. Оч-чень
мило! Пошел с Оли немного поблеснить — и вот я уже тут, в гиблом каком-то
лесу. Речки и ручьи все с более вязким дном попадались все чаще, и я
почему-то с каким-то напряжением стал думать, что вот идеальное место для
криспы-тутты, а то, что город рядом, тутте плевать, не такая она умная, как
кольво, чтобы бояться города. Несмотря на усталость, внимание мое
обострилось, и я держал руку с пристегнутым револьвером наготове. Еще через
час я так намаялся от напряжения, выбранного темпа, рваного какого-то ритма,
из-за продирания через кусты и вечного перешагивания через стволы и ручьи,
что, перейдя вброд очередную речку и зацепившись за невидимый в траве
упавший ствол, я грузно, как мешок, упал и с непонятной охотой минут десять
лежал неподвижно в мокрой траве, в какой-то луже, лишь бы не шевелиться, не
идти, не продираться через кусты; все это похоже было на "да ну все к
лешему, никуда дальше не пойду!", на самом же деле я просто поддался
неожиданной возможности отдохнуть, потому что знал, что все равно встать --
надо. На-до. Вариантов нет.
Когда я снова побрел по лесу, мне показалось, что иду я довольно
медленно. "В конце концов, — думал я, тупо тащась по лесу, — Тарнфил не
далеко. Но чем скорее я встречу людей квистора, тем раньше начнутся новые
проблемы. Если вдуматься, они даже не в том, что меня могут убить, а в том,
что потащат меня за собой обратно, в сторону от Тарнфила".
С того момента, как я вступил в нижний лес, я перестал слышать далекие
взрывы и выстрелы, которые я хорошо улавливал с края плато, но вдруг
наконец-то я вновь услышал их, как-то внезапно и не очень далеко. Совершенно
невольно я ускорил шаги.
... Это была обыкновенная, поперек моего пути, длинная просека
абсолютно непонятного назначения. Она давно поросла травой, и чуть левее
места, где я вступил на просеку, я увидел довольно большую, гладкую, на
каменном фундаменте площадку. Она была с одного угла разрушена, и достаточно
основательно; на самой площадке с краю лежала огромная груда камней. Не
знаю, почему, но я взобрался на эту площадку и не просто пересек ее, а пошел
наискосок, к этой груде камней, при этом неожиданно напрягшись,
насторожившись и держа наготове пистолет. Какая, откуда взялась у меня
интуиция? — понятия не имею, но метрах в двадцати от себя, у развороченных
камней, я увидел сидящую криспу-тутту. Она была еще далеко, смотрела, правда
в мою сторону, но абсолютно не угрожала мне и не двигалась. Их убивали,
вероятно, из-за неприязни к ним, или если с ними сталкивались нос к носу.
Эта абсолютно не угрожала мне, ни капельки. Не знаю, что на меня нашло: то
ли опять-таки неприязнь к зубастой и языкастой ядовитой гадине, то ли
бессознательное желание попробовать биопистолет в деле, но я прицелился в
тут-ту, и, не считаясь с тем, что полоса леса впереди меня могла быть
неширокой и там могли оказаться политоры квистории, — выстрелил. Тутта,
подброшенная выстрелом, вскинулась вверх и упала, потом дернулась два раза и
замерла. Я спрыгнул вниз и вошел в лес, подумав, нет ли на моем пути ближней
речки, раз уж и на плите была тутта, и речка действительно скоро появилась.
Поразительно, чуть левее через речку был перекинут мостик, примитивный, но
не случайный: бревен было два. Этот мостик и более громкие теперь взрывы и
выстрелы ясно говорили: скоро край леса перед Тарнфилом. Лес примыкал к
городу невплотную, было вокруг города некое пустое кольцо без дорог. Как же
я "проскочу" его, если оно широкое и пустое? Как?! И зачем я стрелял?!!
5
Я шагал по лесу довольно бойко, но и осторожно: выстрелы и грохот
приближались ко мне именно с той стороны, куда я и шел. Я напряженно
вглядывался в лес впереди себя, мне не терпелось выйти на его край и увидеть
наконец перед собой Тарнфил; сделав три глубоких вдоха, я ускорил шаг и,
пройдя между двумя толстыми деревьями, сразу же зачем-то обернулся: у
каждого дерева стояло по политору, и оба улыбались мне. Оба были в военной
форме армии квистории.
— Долгой жизни, — сказал я.
Оба, кивнув и улыбнувшись, сказали:
— Долгой жизни.
Пора было прояснить ситуацию, и я сказал:
— Вы, как я понимаю, войска уважаемого уля Горгонерра?
— Разве вы видите войска? — удивленно спросил первый.
— Ну, не двое же вас здесь, — сказал я. — В лесу-то.
— Верно, не двое, и мы из армии правительства.
— Вы удивились, увидев меня, или...
— Вообще-то, — сказал первый, — удивились — не то слово. Да и
вашему точному "попаданию" в зону нашего отряда удивились. Но еще больше
тому, что вы, оказывается, сами по себе, без а,Урка!
— Да, так уж вышло, я сбежал от него, — сказал я.
— А мы думали, что вы прилетите оба, — сказал второй (прорвался,
значит, гад, или по нему не велено было стрелять повстанцам). — Сбегать от
него вам не было смысла, — закончил он. — Ваш выстрел мы слышали, и он нас
насторожил.
— Это как же не было смысла? Когда началась война, уль Орик посчитал
правильным изолировать нас, землян, от опасности и отвез к моро. А этот ваш
а,Урк украл меня. Силой затащил в винтокрыл. Это не к добру. Я и драпанул...
— А кто стрелял в а,Грипа? — спросили они.
— Понятия не имею. На рыбалке я был один, но со слов моро, где-то
рядом были повстанцы. Наверное, повстанцы возле Калихара, когда а,Урк угнал
винтокрыл, сообщили своим, а те...
— Зря вы убежали от а,Урка. Лес — дело нешуточное.
— Да я испугался! Хватает, бьет, тащит, чего ему надо?! Он же драпанул
в Тарнфил, нас могли бы и сбить над городом.
— Да что мы стоим? — сказал второй. — Пошли. Пора вам, уль Митя,
обсушиться, поесть.
Дальше разговор шел уже на ходу. "Знают они или нет от а,Урка об
Орике?" — думал я, шагая с ними рядом.
— Чего же вы двинули в Тарнфил, в самый огонь, уль Митя?
— Да я удрал от него прошлой ночью, по расчету мы были близко от
Тарнфила. Куда же мне было идти? Обратно?
— Да, это нелепо, — сказал первый. — А где вы ночевали?
— Я? На дереве. В ветках. Подвязался веревкой и спал.
— Уму непостижимо — провести ночь в лесу на дереве!
— Вы меня выследили? — улыбаясь, спросил я.
— Нет, просто увидели издалека. Да и выстрел' был.
— Ваши рядом?
— В километре отсюда.
— А вы гуляли?
— Мы — офицеры, — сказал второй, потом добавил: — Ясно, почему вы
шли к городу, ну, а здесь-то что бы вы предприняли — не встреть вы нас?
— Неужели вы думаете, что мой отец усиде...
