Михаил Андреевич Осоргин. Свидетель истории
страница №2
...ковались еюпо-своему: "Правда ли, будто царь отымет землю у господ и отдаст мужикам?"
Все же прочее скользило мимо уха и не западало в память.
Поэтому свою декабрьскую запись отец Яков окончательно заключил
отвлеченным рассуждением и поэтической картиной, а именно:
"Сидя ныне у окна, наблюдаю падение густого снега, между тем как до сей
поры зима была повсеместно малоснежна. Не могу нарадоваться летящему белому
пуху, способнику грядущих урожаев. Не важнее ли сие всяких собеседований и
споров о высокой политике? Вспоминаю белые пласты снеговых покровов наших
прикамских и приуральских местностей, где был рожден и откуда пустился в
странствие по стогнам российским не в качестве священнослужителя, но как бы
вечный путник, любопытствующий о жизни возлюбленной Родины! На этом и
закончу, уступив временно лирическому подъему, объясняемому настоящим моим
одиночеством и значительностью переживаемых дней!"
Последние строки летописца отца Иакова Кампинского переехали со страниц
ученической тетради на розовую ее обложку и заняли промежуток печатных
строк, утверждавших, что в версте пятьсот сажен, а в сажени три аршина.
Дописавши, отец Яков довольно и не без хитрецы улыбнулся, крупно
проставил число, месяц и год, а на лицевой обложке тетради подправил
чернилами ее номер.
Был отец Яков аккуратен и любил во всем систему и порядок.
ПОД НОВЫЙ ГОД
В ночь под Новый год в селе Черкизове, под Москвой, в домике учителя,
собралось несколько молодых людей. Новогодний пир не отличался пышностью:
студень с хреном, картошка со сметаной и вместо шампанского две бутылки
красного удельного номер двадцать два.
Хозяин, пожилой учитель, говорил:
- Нынче, товарищи, опасаться нечего. Под Новый год обысков не делают,
тоже ведь и охранники празднуют.
Гостей шестеро, в том числе две девушки. Все одеты так, чтобы не очень
выделяться из обычной рабочей толпы поселка,- и по всем лицам видно, что это
не рабочие. Больше всех похож на рабочего парня тот, которого называют то
Алешей, то Оленем. Он - высокий, красивый блондин, с лицом мужественным и
очень нервным; к нему, широкогрудому и стройному, кличка Олень очень
пристала, и, по-видимому, он к ней привык. Меньше всех мог бы сойти за
пролетария маленького роста еврей, с обезображенными и исковерканными
кистями обеих рук; у него большие, слегка навыкате удивленные глаза, редкая
бородка, слабый голос и острый, ядовитый язычок; его называют Никодимом
Ивановичем, он - старый партийный работник, и все знают, что его руки
обожжены взрывом, когда он заведовал эсеровской лабораторией. Третий гость
учителя - невеселый и задумчивый юноша Морис, студент, успевший еще до
московских событий дважды посидеть в тюрьме и освобожденный в дни "свобод".
Четвертый гость - товарищ Петрусь, студент-лесник, румяный, приятный,
веселый, общий любимец; в дни ноября он, в высокой папахе и с револьвером в
руках, единолично разгонял толпы черносотенных демонстрантов: врывался в
середину толпы и кричал: "Честные люди, расходитесь, а жуликов пристрелю!"
Стрелять ему не приходилось, так как толпы разбегались, оставляя на снегу
царские портреты и иконы Серафима Саровского.* На эти свои подвиги Петрусь
смотрел как на легкий спорт и забавное развлечение. Но в декабрьские дни он
так же весело валил фонарные столбы, заграждая путь семеновцам, и
перестреливался с ними из-за слабого прикрытия.
* Иконы Серафима Саровского - преподобный Серафим Саровский - один из
самых почитаемых в России святых, канонизированный после кончины,
последовавшей в 1833 году, активно пропагандировался православной церковью в
качестве "заступника Руси".
Одну из женщин, постарше, зовут Евгения Константиновна. Она некрасива,
но так родовита и барственна лицом, что никакой головной платок не превратит
ее в заводскую девушку. По говору - не москвичка, так как отчетливо говорит
"конечно" и "скучно", а не "конешно" и "скушно", как полагается говорить
москвичам; скорее всего - петербурженка, к тому же привыкшая и к иностранным
языкам. Другая, наоборот, похожа на молоденькую крестьянку, крепко сшитую,
бойкую, но с тем выражением ранней степенности, которая свойственна
рязанским девушкам и бабам. Это - Наташа. К ней все относятся с особым
вниманием и несколько подчеркнутой участливостью, потому ли, что она
младшая, или потому, что меньше всех похожа на заговорщика.
- Вы, Наташа, собственно, напрасно рискуете,- говорит Олень.- Вам и нет
смысла и не нужно переходить на нелегальное положение.
- На квартире я рискую больше; вы знаете, что у меня хранится в
комнате?
- Это нужно завтра же ликвидировать. Кто-нибудь к вам явится и унесет.
Евгения Константиновна говорит спокойно:
- Я завтра унесу. Только куда? Чистых квартир больше нет, а к себе я не
могу.
- Придумаем. Я скажу вам куда. Вы только будьте осторожны, Евгения
Константиновна!
Она подымает брови: разве нужно давать ей советы?
В самые горячие дни московского восстания она, всегда прекрасно одетая,
в дорогих мехах, не раз доставляла "конфеты"- изящно упакованные коробочки с
ударными бомбами. Это сделалось как бы ее основной специальностью. Однажды у
выходных дверей большого дома она встретилась с молодым жандармским
офицером, который бросился к дверям, распахнул их и придержал, пока
элегантная дама выходила. Он был олицетворением офицерской любезности, и она
подарила его благосклонной улыбкой. На улице он некоторое время, впрочем
осторожно и почтительно, шел за ней. Она взяла извозчика и уехала, держа
коробочку на весу - чтобы не взорваться, если споткнется лошадь или
подбросит санки на снежной уличной колее. Когда извозчик пересекал Садовую
улицу, неподалеку у Красных ворот, выпалило подвезенное солдатами орудие -
так, вдоль улицы, на всякий случай, картечью. Лошадь дернула, испуганный
извозчик еще подстегнул ее кнутом, и санки понеслись по ухабам запущенной в
эти дни улицы. Она откинулась, но руки со страшной коробочкой остались на
весу, над полостью саней, а пальцы крепко держали прочную веревочку. Когда
отъехали подальше, извозчик повернулся к ней:
- Ну, барыня, и испужался я! Вот как палят в матушке-Москве.
Она равнодушно спросила:
- А почему это стреляют?
- Кто ж их знает? Про то известно начальству. А люди говорят:
леволюция!
- Что это такое - леволюция?
- Господа бунтуют. А сказывают - и рабочие недовольны. Дело не наше, мы
- извозчики.
Доставив коробочку в условленное место, она вернулась домой, где ее
дядя, генерал, обрушился с упреками за ее прогулки по неспокойной Москве.
- Тебя могут случайно подстрелить!
- О, дядя, я осторожна. А почему вы дома? Вы не усмиряете мятежников?
- Бог миловал! Недоставало, на старости лет, воевать с народом. Мы, к
счастью, избавлены; на это есть Семеновский полк.
— А вы не сочувствуете мятежникам, дядя?
Ей, недавней институтке, дядя прощал любые неразумные слова. И теперь
он только потрепал ее по щеке:
- Я служу царю, моя милая! Надеюсь, что и ты им не сочувствуешь.
И он добродушно рассмеялся.
Олень говорил:
- Наташа, явочную квартиру придется пока оставить у вас. Но не держите
дома ничего, никаких бумажек, никаких адресов и людей не собирайте. Как
можно осторожнее! Ну а вам, товарищи, необходимо на время из Москвы
исчезнуть. В случае чего - сноситесь через Наташу.
- А ты, Алеша?
- Я останусь.
- Тебя заберут, тебя хорошо знают по Пресне.
- Заберут, не заберут, а я сейчас уехать не могу, и говорить нечего.
Живым меня не заберут.
Учитель сказал:
- Через три минуты - Новый год. Давайте хоть вина выпьем, а уж потом
договоримся обо всем.
Налили вина в толстые стаканы. А когда чокнулись и выпили,- на добрый
час исчезли заговорщики и загнанные революционеры и остались молодые люди,
счастливые тем, что все они еще на свободе и что в их среде две милые
девушки, одна строгая и немного чопорная, другая - совсем еще не оперившийся
птенчик революции, совсем девочка, простая и ясноглазая.
- Вы, Наташа, петь умеете?
- Я по-крестьянски, как у нас в Федоровке. Хотите частушки?
- Спойте, Наташа.
Она встала, подбоченилась, выбила каблучками дробь:
Говорили про меня,
Што баловлива больно я.
Где ж мне быть баловливой,
Строгий папа у меня.
- Нет, у меня веселое не выходит. Давайте споем хором, я буду запевать.
Они спели сначала "Стеньку Разина",* потом "Ой, у лузи", но хор
составился плохо. Только Петрусь хорошо тянул тенором, а женский голос один
- Наташи.
* Спели "Стеньку Разина" - имеется в виду одна из широко
распространенных в народе песенных баллад о Степане Разине. Популярнейшим
среди сюжетов была казнь легендарного бунтовщика (см. хотя бы "Казнь Стеньки
Разина" Ивана Сурикова).
- А вы не поете, Евгения Константиновна?
- Я не знаю русских песен. Меня учили романсам, да и то французским.
Учитель посмотрел удивленно. Он знал Евгению Константиновну как члена
эсеровской партии* и слыхал о необыкновенном ее хладнокровии и выдержке,- об
этом знали все. Знал еще, что через нее партия получала сведения о
настроении военных кругов и о составе Московского гарнизона, который в дни
революции оказался малочисленным и непрочным, почему и были присланы в
Москву семеновцы. Но биографии ее он не знал, как и большинство; не знал и
ее настоящей фамилии. Хорошо ее знал только Олень.
*...Как члена эсеровской партии - партия социалистов-революционеров
(ПСР), избрав террор средством борьбы с самодержавием, совершила ряд
нашумевших политических убийств и "экспроприации".
В третьем часу ночи она встала:
- Ну, я пойду.
— Куда же? Нельзя так поздно: вы не доберетесь до города.
Она улыбнулась:
— Я доберусь. И не очень боюсь. У меня есть защита! Вынула из
простенькой сумочки револьвер - маленький "велодок" с рукояткой, выложенной
перламутром.
Учитель настаивал:
- Останьтесь, товарищи, до света. Там разбредетесь. А сейчас очень
опасно.
Решил Олень. Другие привыкли ему подчиняться:
- Идем все. До города - вместе, в городе поодиночке. Новый год, да и
ночь чудесная, снег идет - прогуляемся.
Мужчины были в сапогах, женщины в глубоких ботах. Вышли веселой
гурьбой, и до края поселка провожал учитель.
Наташа потянула за рукав Оленя:
- Отстанем на минутку.
- Слушаю, Наташа, в чем дело?
- Товарищ Олень, я хочу вам сказать, что я решила не возвращаться
домой, к отцу, в Рязань. Он вызывает меня, но я не поеду. И еще что я
решила, если вы меня возьмете, пойти в боевую организацию.
- Рано вам, Наташа! А затем - убивать и умирать не так просто.
- Убивать - да, а умирать просто. Ну, я вам все сказала, догоним их.
Он задержал ее еще:
- Сколько вам лет, Наташа?
- Мне? Двадцать, скоро двадцать один. Разве революцию создают старики?
Вот и вы тоже молодой, и Петрусь, и большинство. Ну, это все. Когда будет
нужно - вы вспомните.
МОЛОДОЖЕНЫ
У самого подъезда он напомнил ей, понизив голос:
- Не забывайте, Наташа, что вы - Вера, и называйте меня на ты. А я,
конечно, Анатолий.
- Да-да.
- Ну, теперь идем. Кажется, это - второй этаж? Ты помнишь?
— Второй, дверь направо.
Отворила горничная:
- Пожалуйте. Я все приготовила, как сказали.
Они прошли в гостиную, обставленную богато и безвкусно. В большом
зеркале отразились высокие фигуры: женщина, темная шатенка с очень приятным
лицом, в кружевной накидке и модной шляпке, и ее муж, одетый с иголочки,
широкоплечий, белокурый, здоровый, молодой.
- Вас зовут Машей?
- Да, барыня.
- Вы давно служите, Маша?
- Три года. Когда наша барыня уезжают, всегда меня оставляют здесь при
квартире.
- Мы переедем сегодня к вечеру, Маша. Ужинать сегодня будем в
ресторане, а с завтрашнего дня дома.
- Слушаю.
Они смотрели столовую, где было чисто прибрано и вся показная посуда
выложена на буфет. Потом заглянули в спальню с большой постелью, высоким
крутобоким комодом, огромным зеркальным шкапом. И здесь зеркало отразило их
лица: очень серьезное, деловое лицо мужчины и немного смущенное - женщины.
- Хорошо, Маша, спасибо. Нужно будет кое-что докупить, мы этим после
займемся.
Собственно, докупать было нечего; скорее, было бы можно убрать
множество ненужных предметов: скамеечки, пуфы, вазочки, безвкусные картины.
- Постель приготовить, барыня? Я простынь не постлала.
Надо было сказать, что "мой муж любит спать на диване",- но горничная
смотрела на них с таким любопытством и вниманием, что Наташа не решилась.
- Да, конечно, к вечеру все приготовьте.
На столе в кабинете стоял громоздкий и ненужный письменный прибор:
высокая чернильница с песочницей, разрезной нож, стакан для перьев, тяжелый
пресс-бювар, пепельница,- все серого камня с аляповатой бронзой. Наклонная
лира с гвоздиками - класть ручки и карандаши - и слишком коммерческого вида
стойка для бумаг. Для книг была небольшая этажерка, и на ней толстая
телефонная книга и "Весь Петербург".*
* "Весь Петербург" - популярные в России начала столетия издания
справочно-рекламного характера, выходили не только в столицах (см.: "Вся
Москва"), но и в провинции (например, "Весь Екатеринбург").
- Напомни мне, Анатолий, купить чернил! И бумаги, конвертов.
Олень с уважением посмотрел на Наташу: "Какой она молодец, как славно
себя держит! Как у нее хорошо вышло: "Напомни, мне, Анатолий..."
Он на минуту присел в мягкое кресло, похлопал ладонью по коленке и не
знал, что нужно говорить.
- Тебе будет удобно тут заниматься?
- Да, ничего. Пойдем?
- Пойдем. Значит, Маша, до свиданья, до вечера. Мы приедем часу в
восьмом.
- Слушаю, барыня.
Они вышли. До угла улицы молчали, потом он сказал:
- Да, немножко смешно. Уж очень парадно. Вы управитесь, Наташа?
- Управлюсь как-нибудь. Только не забыть бы купить чаю, сахару,
печенья, чего еще? Варенья? Вы варенье любите?
- Вероятно, люблю. И чернил.
- Да, и чернил. Мы будем покупать вместе? Хотите, зайдем сейчас?
- Ну что же. Только уж будем вообще на ты. Нужно привыкать. Вы - Вера,
а я - Анатолий. А башмаки немного жмут. И почему я в пальто - тоже
неизвестно, и без него жарко. А вы все-таки удивительный молодец! Вы знаете!
- Что я знаю? Что нужно сахару?
- Ну да, и вообще: настоящая барыня.
- Нет, я плохая хозяйка. Как я буду заказывать обед - прямо не понимаю.
Дома мне никогда не приходилось. Хотя, знаете, я умею приготовлять воздушный
пирог. Ну, как-нибудь обойдется.
В восемь часов они приехали с большими, новыми и слишком легкими
чемоданами. Один, потяжелее, с книгами. Он не знал, что купить,- и купил
Полное собрание сочинений Достоевского, несколько сборников "Знания"* и еще,
по ее просьбе, поваренную книгу. В другом чемодане были ее вещи, тоже новые
- три платья, немного белья без меток, коробка почтовой бумаги, туалетные
принадлежности,- много ненужного, чего у нее никогда не было, но что сейчас
необходимо иметь, чтобы казаться настоящей барыней. Коробка душистого мыла,
хороший одеколон, пудра, духи. Ночные туфли с красным помпоном. Легкий
капотик. В двух картонках - новые шляпы, одна красивая, другая безвкусная.
Ему купили шляпу "панама", котелок, несколько галстуков и тоже ночные туфли.
И самое смешное - халат с пышными кистями. В халате Олень никак не мог себя
представить.
* Полное собрание сочинений Достоевского, несколько сборников "Знания"
- сам подбор книг, неслучайный для такого библиофила, как М. А. Осоргин,
говорит о случайности выбора неумелых конспираторов: вместе с адресованным
взыскательному читателю "полным" Достоевским были куплены издававшиеся А. М.
Горьким и К. П. Пятницким с 1903 г. т. н. демократические литературные
сборники для широких масс.
- Сколько мы денег истратили!
- Это необходимо, Вера.
- Я знаю. Но жаль денег.
Костюмы, белье, галстуки, башмаки - все было новенькое, только что из
магазина. Совсем не было случайных и старых вещей, которые сопровождают
каждого,- милых, привычных и подержанных. Все было неношено, неудобно и
ненужно.
Когда он протянул руку, чтобы снять чемоданы с извозчичьей пролетки,
Наташа остановила его:
- Подожди. Мы вышлем взять вещи Машу, а ей поможет дворник.- Она знала
лучше, и он подчинился. Дворник, получив хорошо на чай, решил, что господа
стоящие. По их паспортам узнал, что из купцов, тамбовские, муж с женой, по
фамилии - Шляпкины.
Пили чай с вареньем и, пока входила Маша, разговаривали мало. Олень
чувствовал себя не столько "барином", сколько гостем. В одиннадцатом часу
Маша ушла спать, получив на завтра не вполне точные, но толковые
распоряжения. Видимо, господа едят просто - суп, телятина, компот. Из
закусок велели купить вареную колбасу и сардинки. В запас - масло,
вермишель, уксус, картошку - как обычно. Маша напомнила, что еще нужно соли,
горчицы, перцу и кореньев. Барыня сказала: "Ну, конечно!" - и выдала денег
на расходы. Ни водки, ни вина. Барин не пьет, а гостей не ждут; может быть,
потом сами купят.
Когда они остались одни, оказалось, что разговаривать стало еще
труднее; однако нужно многое решить.
Они, Вера и Анатолий Шляпкины, молодожены. Впрочем, по паспорту, женаты
уже второй год.
- Кажется - все ладно?
- Вы удивительны, Наташа. Такая образцовая хозяйка!
- Только не "Наташа" и не "вы".
- Да, правда. Ты, Вера, совсем молодец.
- Нет, я не молодец. Я все никак не могу по-настоящему войти в роль; я,
например, забыла, что для супа нужны коренья.
- Как коренья?
- Ну, там морковь, сельдерей. Хозяйство - пустяки, хотя я не умею
шиковать. Ведь мы в Рязани скромно жили.
- Это все же нужно, особенно перед прислугой. Вот вы заказали телятину,
а пожалуй, правильнее индейку или там рябчиков, я не знаю.
- Пустяки. Я сказала Маше, что мы любим есть просто, а по пятницам
всегда постное.
- Ну? Вот это ловко! Это правильно. Это прямо замечательно!
- А как теперь дальнейшее?
- Что дальнейшее? Спать - и все: утро вечера мудреней.
- Видите... видишь, Анатолий, а как, например, спать?
- А что?
- Да ведь спать придется в спальне?
- Конечно. Ах да...
- Мне неловко при вас раздеваться.
- Это же вздор, пустяки. Будьте выше этого, Наташа!
- И вздор, и не вздор. Как-то неудобно. Что-нибудь нужно придумать. Вы
не можете спать в кабинете?
- Мне-то все равно. Только... пожалуй, неудобно перед прислугой. Там и
не постлано...
Они задумались - и думы их были сходны. Нужно играть роль до конца - а
как ее играть до конца? То есть, конечно, только для виду!
- Вот что, Наташа...
- Не Наташа, а Вера, нужно привыкнуть.
- Да, конечно, Вера. Вот... ты иди и ложись спать. Ложись как следует.
А я могу спать в кабинете, даже не раздеваясь. Мне это совершенно
безразлично, я привык.
- Но нельзя же всегда так! И кроме того, эта девушка, эта Маша, встает
очень рано. Она должна прибрать комнаты. Да и ночью она может случайно
встать и прийти сюда.
- Это правда.
Они говорили тихо, почти шепотом, и сидели близко друг к другу. Увидав
его растерянное лицо, Наташа весело рассмеялась.
- Слушай, знаешь что, не довольно ли нам говорить о таких глупостях?
Вот нашли трудность!
- Мне-то не трудно, но я о тебе...
- Вот что, я пойду и лягу в постель. Раз нужно, так и нужно. А вы
приходите позже, потушите свет и тоже как-нибудь ложитесь. Если нам стыдно
друг друга, можно не раздеваться совсем. А утром я перетрясу постель, будто
бы мы спали.
- Да, так хорошо.
- Ну и все, стоит об этом разговаривать.
Опять в спальне ее увидело зеркало. Ей было двадцать лет, и с детства
она любила парное молоко. Она не была красива, но была здоровой и заметной
девушкой.
Присев на край постели, она сняла туфли и сунула ноги в новенькие
спальные. Потом подумала, скинула платье и сняла чулки. На открытой простыне
лежала приготовленная Машей рубашка. Наташа надела ее и вспомнила, что
купила ночные кофточки, каких никогда не употребляла. В кофточке было жарко,
а тут еще одеяло. Но ничего не поделаешь. Затем она расчесала и заплела в
две косы свои прекрасные волосы. Теперь она была красива и привлекательна -
и это было глупо и совсем не нужно. Легла окончательно и расправила складки
легкого одеяла, чтобы оно не облегало ее тела. После, ночью, можно будет
немного откинуть одеяло, а утром, когда посветлеет, опять его натянуть. Как
все это глупо!
День был трудный, Наташа устала. Свет тушился с ее стороны,- но она его
оставила. Можно потушить потом, когда он придет. Крикнула:
- Можно, Анатолий!
Он вошел, белокурый, смущенный. Наташа подумала: "Вот так входят к
новобрачной, а впрочем, вероятно, совсем не так".
Олень взглянул на нее бегло, с доброй улыбкой:
— Вот и правильно. Можете свет потушить, я и так лягу.
Свет потушили. Слышно было, как он снял башмаки, пиджак. Затем он лег
поверх одеяла.
- Да, я забыл запереть дверь на ключ.
Мягко ступая, подошел к двери, запер и вернулся, тяжело опустившись на
большую и мягкую двуспальную кровать.
Она хотела сказать, что ведь есть туфли и что он мог бы раздеться и
надеть халат, это удобнее, но промолчала. Сегодня как-нибудь, а после
что-нибудь придумается.
С минуту они лежали молча. Потом он спросил:
- Вам, Наташа, спать очень хочется?
- Нет.
- Тогда поговорим. Вы, дорогая, будьте проще и о пустяках не
беспокойтесь. У нас много серьезного. Я вам расскажу, о чем мы говорили с
Петрусем. Вы знаете - он уже устроился газетчиком.
- Удачно?
- По-моему - удачно. Он - ловкий парень, настоящий артист. И знаете...
- Не говорите так громко; кто ее знает, эту Машу.
- Да, правда.
Повернувшись друг к другу, они долго шептались. Утомление подкралось
незаметно, и над ними опустилась молчаливая и целомудренная ночь.
Одна
Наташа одна дома. Впрочем, теперь она не Наташа, а молодая купеческая
жена Вера Шляпкина, приехавшая с мужем пожить в Петербурге.
Дождливый петербургский вечер. Еще не осень, но уже чувствуется, что
лету конец. Наташа сидит в гостиной своей неуютной квартиры и читает "Тьму"
Леонида Андреева.*
* "Тьму" Леонида Андреева - написанный в 1907 г. рассказ одного из
самых популярных в те годы писателей Л. Н. Андреева (1871-1919). В
произведении отразились умонастроения, владевшие писателем после поражения
революции 1905 г.
В этом странном рассказе революционер, которому негде переночевать,
попадает в публичный дом; но он, как служитель и исповедник высокой идеи, не
хочет "пасть". Его чистотелость и брезгливость оскорбляет и унижает девушку,
одну из тех несчастных, ради которых, как вообще ради всех несчастных и
обездоленных, жертвуют собой революционеры.
Иными словами - "нельзя быть хорошим", позорно выделять себя из общей
массы грязных, грешных, ничтожных людей! Подло оставаться в их среде ангелом
в светлых ризах!
Значит, что же? Значит, нужно самому опуститься на дно и лишь потом, по
праву равного, пытаться пересоздать жизнь и уничтожить это дно? Иначе
случится то, что случилось с героем рассказа Андреева: дно, оскорбленное
высокомерием незваного спасителя, выдало его врагам; оно отвергло протянутую
руку в белой перчатке.
Что в этом есть какая-то правда - Наташа чувствует; в белых перчатках
революции не сделаешь; минувший год доказал это лишний раз. Но есть и другая
правда, за которую уже многие положили свою жизнь: правда чистых, высоких
идеалистов, отрекшихся от благ личной жизни, ради блага общего, и тем
окруживших самую идею революции ореолом святости и красоты.
Разобраться в этом трудно, а нужно разобраться. Пока одни пытаются
найти ответ - другие действуют. Таков, например, Олень. Он не тратит часов и
дней на теоретические споры и рассуждения; ежеминутно рискуя головой, он
готовит страшный удар власти, с которой борется, зная, что при этом могут
погибнуть люди, ни в чем не повинные. Он следует приказу своей совести, не
позволяя себе лишних рассуждений. И он имеет на это право, потому что всегда
готов быть первой жертвой и за все понести ответственность.
Сегодня у Оленя свидание с членами его боевой группы, которых было бы
неосторожным позвать сюда. Может случиться, что Олень не вернется, что
чья-нибудь оплошность, а то и предательство погубят и его, и все дело. Тогда
сразу разрушится и этот временно созданный быт и вместо мягкого кресла будет
тюремная койка, а затем каторга или казнь.
Второй месяц Наташа живет вдвоем с Оленем - а знает ли она его?
Кажется, все-таки знает. Но кто он для нее? Товарищ? Муж? С тех пор как они
окончательно вошли в роль, а это случилось как-то уж очень просто, без
долгих раздумий и объяснений, словно бы ради простоты и удобства,- строй их
жизни, в сущности, не изменился. Стало проще перед горничной Машей - и это
все. Жить чувством им некогда - иным переполнен их странный быт. На Олене
лежит вся тяжесть революционной работы, вся техника, весь риск, а она ему
помогает. Он - настоящий вождь и начальник. Другого такого Оленя нет,-
такого цельного, сильного, не сомневающегося, умеющего вдохновлять других и
думать за них. Погибнет он - и все погибнет; и Наташа, и все товарищи это
понимают.
Именно вождя и верного товарища она в нем и любит,- хотя он умеет быть
ласковым и нежным. Она узнала его в Москве, на Пресне, в дни восстания.
Потом, под Новый год, в селе Черкизове она сказала ему, что готова пойти за
ним в террор. До весны они почти не встречались, так как Олень скрывался и
готовил новое выступление. Затем произошел знаменитый "экс", вооруженное
ограбление московского банка; только Олень мог решиться на такой шаг,
вызвавший осуждение партийных моралистов, которые, впрочем, не отказались
принять от него часть добытых им денег. Эти деньги были отданы на помощь
сидевшим в тюрмах, на устройство побегов из ссылки и на подготовку
дальнейшей борьбы. Затем, весной, когда полиция усиленно искала Оленя, он
однажды пришел к Наташе, почти без грима, только слегка зачернив волосы и в
темном пенсне. Она устроила ему ночлег у знакомых на подмосковной даче. А
последняя их встреча была в первомайский день в сосновом лесу - в день
весенний, очень памятный и очень страшный.
Это был сбор остатков разбитой армии, подсчет сил и вместе с тем -
маевка для рабочих. В чудесный солнечный день собрались в лесу. Место сбора
не было точно указано, но был дан пароль, по которому человек с букетом
подснежников, сидевший на траве на опушке леса, показывал тропинку к
отдаленной поляне. Собралось человек тридцать, и среди них оказался Олень.
Когда начались речи, кто-то заметил, что двое рабочих никому не известны. Их
опросили, и они сказали, что попали на собрание случайно, гуляя по лесу.
"Видим, как бы митинг, ну и подсели послушать, что говорят ораторы". Их
обыскали - и убедились, что это крупные агенты московской охранки. Что было
с ними делать? Они слишком многое услыхали и видели всех! Отпустить их -
значит, погубить всех, кто был на маевке. У революционеров нет тюрем для
пленных.
И вот тут сказалось то, что Олень называл интеллигентщиной.
Революционеры умеют бросать бомбы и умирать на баррикадах; но расстреливать
взятых в плен они не умеют. Одно - нападение, другое - казнь. Быть палачом,
убить связанного - на это сил не хватает.
Олень сказал:
- Вот что, товарищи, таких вопросов не обсуждают. Прошу вас всех скорее
разойтись, и не толпой, а разными дорогами, лучше поодиночке. А я останусь
здесь. Только... может быть, хоть двое останутся со мной на время, чтобы
решить...
Наташа видела общую растерянность. Никто не отозвался, все спешно и
молча двинулись, кто по дороге, кто в глубь леса. Тогда она подошла к Оленю:
- Я могу остаться с вами.
Он взглянул на нее и резко ответил:
- Уйдите! Уходите отсюда!
Наташа видела, как дергалась щека Оленя и какое презрение было в его
глазах. Неужели никто не останется с ним? Новый резкий окрик Оленя:
- Слышите? Уходите немедленно. Вам тут нечего делать!
Она не смела ослушаться и пошла за всеми. Отойдя шагов сто в глубь
леса, обернулась. Было видно сквозь деревья, как в прежней позе стоит Олень,
а подле него лежат связанные люди. Олень словно ждал, что она оглянется,- и
несколько раз злобно махнул рукой в ее сторону: "Идите!"
Уже никого не было видно, все разбежались. Она шла, но все замедляла
шаг и прислушивалась. Минут через десять до нее донеслись револьверные
выстрелы. Тогда, не выдержав больше, она пустилась бежать.
На другой же день прочла в газетах, что в лесу под самой Москвой
найдено двое связанных и застреленных людей; один оказался мертвым, другой
тяжело раненным: надеются, что его можно спасти.
Как и большинство бывших на маевке, она бросила свою комнату и была
вынуждена скрыться. С большим трудом ей удалось установить связь с Оленем.
Она послала ему короткую записку: "Готова быть, где укажете. Наташа".
Она получила его устный ответ через одного из участников группы; Олень
просил ее приехать в Петербург и явиться по условленному адресу. Ей было
поручено отвезти в Петербург большую сумму денег, добытых при "эксе". Наташа
выехала немедленно.
С того дня, со страшного первого мая, жизнь перестала быть реальной.
День сменялся днем, темные московские ночи сменились белыми петербургскими,-
но в сознании все это отражалось неясно.
Она нашла в Петербурге Оленя в подавленном состоянии; он не мог
простить себе ошибки: "Другой тяжело ранен". Он взял на себя всю
ответственность и всю тяжесть ужасного дела,- и оказалось, что его рука
недостаточно тверда. Теперь этот "другой" настолько оправился, что уже дает
показания следователю. Тогда зачем было убивать первого и калечить этого
"другого"? Но Олень не говорил об этом Наташе - он вообще не вспоминал о
московских делах. Только подергивания скулы стали чаще, и он с трудом их
сдерживал.
В Петербург перебрались постепенно и другие члены московской боевой
дружины Оленя; группа пополнилась и здешними. Пока не было ни слежки, ни
провалов, и нужно было торопиться действовать. Основная задача - центральный
террор. Если он невозможен, то пока хотя бы такой крупный акт, который
потряс бы правительственные ряды и взволновал бы всю Россию. И главное -
скорее, пока налицо и силы и средства.
Была в корне изменена прежняя система конспирации, смешная и кустарная.
Теперь члены группы встречались в отдельных кабинетах шикарных ресторанов,
одевались у хороших портных, не жалели денег на добывание верных паспортов.
В Финляндии была поставлена динамитная мастерская, в Петербурге снято
несколько больших и хорошо обставленных квартир. В одной из них, по паспорту
молодых супругов, поселились Олень и Наташа.
Теперь жизнь была непрерывным спектаклем, блестящим цирком, в котором
акробаты ежеминутно рискуют ошибиться в математическом расчете своего
воздушного полета - и разбиться насмерть. Внизу нет спасительной сетки, и
ошибка на дюйм равносильна концу.
В этой страстной борьбе была забыта Москва и вообще исчезло прошлое.
Жизнь от сегодня - до завтра. Лишняя минута - выигрыш. В полусне - любовь,
если это любовь. Странно - каждый день есть суп, рыбу, салат, фрукты, может
быть, за час до смерти,- но сильным телам нужна пища. И нужна любовь - если
это любовь.
И Наташа думает:
"Вот если бы в деревне, на берегу Оки, в сытном духе зреющей ржи или в
теплую ночь,- а этот дождь и тревожное ожидание были бы только сном.
Встряхнуть головой - и все бы исчезло. И если бы там был со мной Олень,
круторогий и сильный..."
Тогда - это была бы, вероятно, настоящая любовь.
"Иллюзион"
Некрасивая девушка с веснушчатым лицом и жидкими прямыми волосами вошла
в вагон второго класса; она могла бы ехать и в третьем, если бы не имела, по
обыкновению, важного поручения, вынуждавшего ее ехать с удобствами. Она ни
на минуту не выпускала из рук небольшого чемоданчика, хотя в нем было только
мыло в жестяной коробке, зубная щетка, полотенце, чистый кружевной
воротничок и подушка-думка в белой наволочке. Еще, впрочем, коробочка с
мятными конфетами и - дань женственности - крошечный флакон духов
"Иллюзион".
Едва усевшись в вагоне, она вынула этот флакон, извлекла из него
притертую пробку со стеклянной палочкой, слегка смочила духами платок и
положила флакон обратно. Сидевшая напротив дама повела носом и недовольно
отвернулась. Духи были очень сильные, а в вагоне и без того душно. Дама
подумала: "Для кого она старается? Такая морда!"
Когда поезд тронулся, в купе оказались трое: прибавился еще мужчина, по
виду - торговый комиссионер. Плотно усевшись, он тоже повел носом: сильно
пахло духами и еще чем-то пряным и неприятным.
Ехать пришлось ночь. Дама вынула легкий плед и большую пуховую подушку
и заняла весь диван. Мужчина приподнял верхнюю койку, грузно залез,
обнаружив толстые нитяные носки, и, покашливая, разлегся с удобством.
Девушка, для которой освободилась нижняя скамейка, вынула из чемодана свою
думку и, убедившись, что дама лежит к ней спиной, опять извлекла флакончик и
обтерла стеклянную пробку о наволочку подушки. Снова едкий аромат духов
"Иллюзион" наполнил купе. Лежавший на верхней койке завозился и уткнулся в
сложенный под головой пиджак. Затем девушка легла, пригнув коленки и закрыв
юбкой ноги.
Все трое дремали, и все трое страдали от духоты и сладкого запаха.
Несколько раз за ночь мужчина закуривал - и как будто от табачного дыма ему
становилось легче. Каждый раз, когда чиркала спичка, девушка пугливо
приподымалась и подбирала под себя маленькую подушку.
Ей дремалось всех тревожнее: у нее кружилась голова. Кроме того, ей
было неудобно лежать, и она все время поправляла и одергивала неуклюже
сидевшую на ней кофточку, которая сползала и топорщилась. Девушка задыхалась
от жары и от неудобной одежды, часто кашляла в кулачок, выходила в коридор
подышать воздухом и снова пыталась заснуть.
На финляндской границе, в Белоострове, по вагону прошел жандарм, затем,
один за другим, несколько штатских. Когда к купе приближались шаги, девушка
закрывала глаза и притворялась спящей.
В Петербург прибыли благополучно и в срок. При выходе даму пригласили в
особую комнату для осмотра багажа, а на девушку не обратили внимания.
Вот и еще раз она выполнила свою обычную миссию. Взяв извозчика, она
велела ехать на Васильевский остров, сошла на углу 10-й линии, прошла пешком
две улицы, убедилась, что герань на окне повернута цветком в левую сторону,
вошла в подъезд и позвонила.
- Никого не завезли, Фаня?
- Никого. На улице пусто. Здравствуйте.
- Много привезли?
Она передала подушечку, оказавшуюся тяжелой, затем, отвернувшись, стала
расстегивать кофточку.
- Не смотрите сюда.
- Ладно, ладно, я не смотрю.
Стесняясь, она сняла с себя что-то вроде плотного жилета, тяжелого и
неуклюжего. К телу он прилегал резиновой стороной, а снаружи был простеган
прочными шнурами. Когда снимала, протаскивая его через расстегнутую кофту,-
в лицо ей пахнуло удушливым теплым запахом, смесью эфира и карболки. Сняв -
радостно потянулась.
- Надышались, Фаня?
- Ужасно! Особенно тяжело было ночью. Мне все казалось, что щиплет
тело.
- Чему щипать? Ведь подкладка резиновая.
- И все-таки казалось. А главное - согнуться невозможно, как в латах.
Ну, ничего.
- Голова не болит?
- Она всегда немножко болит, но я привыкла. Вот только тошнит.
— Вам бы теперь прогуляться и проветриться. Или в бане попариться -
вот хорошо! Мелинит* - вредоносная штука! Что-то вы все кашляете?
* Мелинит - взрывчатое вещество, тринитрофенил.
- Ничего. Я вообще кашляю. И в вагоне дуло.
- Нет, это не годится. Надо бы вас кем-нибудь заменить.
- Некем. Да и не нужно. Я привыкла, а другому будет трудно. И я -
незаметная.
Она вправду была незаметной: низенькая, невзрачная, с худым лицом.
Теперь, сняв тяжелый жилет, стала совсем тоненькой, и ее помятая кофточка
собралась в складки.
- Ночуете в Петербурге?
- Нет, я в двенадцать еду обратно. Хотелось бы поспать, да уж лучше я
пройдусь, времени всего два часа.
- Ну, как хотите. Да будьте осторожны!
Уж она ли не осторожна! В пятый раз привозит из Финляндии мелинит и
динамит, дышит им целую ночь, отравляет себя через легкие и через поры
своего худенького тела,- и даже слежки ни разу за ней не было. Делает дело
маленькое, но очень важное и ответственное. Никого не видит, кроме двоих
товарищей,- того, который передает ей посылки в Гельсингфорсе, и вот этого,
который их принимает здесь. Больше ни с кем она видеться не должна; она даже
и не знает почти никого, и не хочет знать, хотя могла бы. Настоящих героев
она не видит, только слыхала имена некоторых. И впредь будет так же, если
только здоровье позволит ей и дальше быть маленькой участницей великого
дела.
Робко спрашивает:
- Нужно еще привозить?
- Еще два раза по стольку же. Вы там скажите, Фаня. И поскорее, хотя
нехорошо вам часто ездить.
- Хорошо, я скажу. До свиданья, товарищ Максим.
- До свиданья, Фаня. Кланяйтесь, скажите, что пока все идет ладно.
- Я скажу.
Вот он, должно быть, такой же, из незаметных, хотя, конечно, не ей
чета. Он должен знать больше. Хотелось бы поговорить с ним, а нельзя. Даже
если он и захотел бы сам - все-таки нельзя.
Выйдя, она тихонько оглядывается и повертывает в первый переулок. Потом
еще делает несколько поворотов, на всякий случай, прежде чем выйти к мосту
на Петербургскую сторону. С Тучкова моста она долго смотрит на воды Малой
Невы, радуется прохладе и старательно - и потому, что это приятно, и потому,
что это нужно,- дышит чистым речным воздухом. Вспоминает, что с утра ничего
не пила и не ела. Нужно будет зайти в кондитерскую, и там можно себе
позволить и кофе со сливками, и два, три, четыре сладких пирожных.
Ей велели хорошо есть и хорошо одеваться и вообще держать себя так,
будто она никогда не знала нужды. Быть по виду буржуазной! Другие так и
поступают, даже иногда кутят по-настоящему. Но им это необходимо в целях
конспирации, а ей непривычно и не нужно. Так лучше.
Все-таки, выйдя из кондитерской, она заглядывается на витрины
магазинов. Новую кофточку нужно бы купить или хотя бы новый твердый
воротничок к блузке. И еще она давно решила купить новую шляпу с большими
полями, чтобы и лицо закрыть, и вообще изменить внешность - давно пора!
Старая шляпка могла приглядеться шпикам за частые ее поездки. Она холодеет
при мысли, что вот - зайдет и купит дорогую синюю шляпу с лентами, падающими
на спину! Денег ей дали много - но хорошо ли тратить деньги на роскошь? И
она уходит от соблазна: еще раз можно проехать в старой, а купить что-нибудь
подешевле в Финляндии, для новой поездки.
До часа отхода поезда, усталая и неспавшая, она бродит по улицам со
своим чемоданчиком. Встречаются молодые и веселые лица, женщины в дорогих
светлых нарядах, мужчины с дерзкими глазами. И дети, которых она так любит,-
а у нее не будет, конечно, ни мужа, ни детей. Как и других, ее ждет арест и,
может быть, ранняя смерть. И тогда узнают ее имя, и ее маленькое участие в
важном деле будет отмечено в истории революции. Вот и оправдание жизни!
У самого вокзала она покупает в дорогу пакетик смородины. Днем ехать
еще жарче, и теперь можно третьим классом. Зато не придется душиться из
флакончика.
Когда она в толпе проходит через вокзал, человек в коричневом пиджаке и
грязноватом воротничке толкает в бок другого:
- Эту вот, жидовочку, который раз вижу. Все взад-вперед ездит.
- Ту, с чемоданом?
- Ну да. Главное - жидовочка.
- Может быть, дачница?
- Нет, все с дальним поездом.
- Понаблюдай. Только одета плохо, а они теперь больше рядятся под
господ.
- Как-нибудь вещи бы осмотреть, как опять приедет.
- Ты скажи.
Мимо проходит высокого роста господин с перекинутым через руку пальто
на шелковой подкладке. Рыжий пиджак опять толкает соседа:
- Видел?
- Вижу. Ступай, скажи Земскому, чтобы принял.
- Он на платформе?
- Там. Гони живо!
И рыжий, расталкивая толпу, спешит на платформу.
В ВЫСОКОМ УЧРЕЖДЕНИИ
— Портфельчик потрудитесь оставить здесь.
Отец Яков замялся:
- А у меня тут бумаги. В сохраннности ли будет?
- Помилуйте, батюшка, в полной сохранности! Это только правило такое,
чтобы с собой не брали ни палок, ни зонтиков, никаких пакетов.
Принимая портфель отца Якова, молодой человек, очевидно - помощник
швейцара, подмигнул глазом и тихо сказал:
- У вас-то, батюшка, у лица духовного, ничего нет, а ведь другой
человек мало ли что пронесет в залу. Может неприятность выйти!
- Разумно, разумно,- сказал отец Яков и подошел к зеркалу расправить
бороду. Расчесывая ее гребешком, подумал: "Может быть, каких револьверов
опасаются. Оно - предосторожность нелишняя".
И сразу стало и интересно и лю-бо-пытно! В Государственной думе этого
нет, там проще. Там народ бывалый, да и толпа густа. А здесь - и пышность, и
благолепие, ну и осторожность. Люди большие - Государственный совет! И
министры, и бывшие министры, и будущие министры, коли их Бог доведет и
сподобит.
Подошел опять к швейцару:
- А я в том портфельчике забыл свой билетик, свой пропуск.
- Да ведь уже предъявляли внизу, ваше священство, больше не
потребуется. Извольте - достаньте сами.
Отец Яков распахнул пошире портфель, чтобы видно было, что там нет
ничего неблагоразумного, достал "билетик" и вернул портфель.
- Все-таки, на случай, буду иметь при себе.
- Как угодно.
По широкой лестнице поднялся в места для публики, которой сегодня было
мало, больше дамы, очень хорошо одетые. Были еще какие-то старички, а
неподалеку от места отца Якова - молодая парочка: он - высокий, белокурый, в
глазу монокль; она - под стать, тоже высокая и здоровая, очень молодая,
шатенка, в черном платье, лицо простое и серьезное.
Отец Яков присмотрелся: "Где-то видал эту молодицу. А кто с ней - того
не примечал. Хорошая чета, и молоды, и солидны".
Осмотрелся кругом - все люди приличные. Есть, впрочем, и из усачей: то
ли военные в штатском, а то из наблюдателей. Понятно: охраняют. И опять
перевел глаза на молодую даму.
"Похоже - не дочка ли рязанского доктора? Лицо ее, да уж очень парадно
одета".
Подумавши, пересел поближе, поправил складки лиловой рясы, пригладил
ладонью бороду и обратил лицо к парочке. Легонько кашлянул - и дама
повернулась к нему. Отец Яков опять кашлянул и сказал:
- Очень роскошное помещение. Тоже пришли послушать? Конечно,
лю-бо-пытно!
Господин с моноклем покосился, а дама спокойно ответила:
- Да, интересно.
- Родственников имеете среди членов Совета или так? Потому, извините,
спрашиваю, что знавал одного члена по выборам, рязанского доктора, а вы мне
его дочку напоминаете.
Лицо белокурого господина дрогнуло, и монокль повис на шнурке. Дама
покраснела, затем решительно повернулась к священнику:
- Рязани? Нет, вы, батюшка, ошиблись. А какой это доктор?
- Калымов, Сергей Павлович. Прекрасный врач, всеми уважаемый, и человек
почтеннейший. Значит, ошибся, прошу извинить. Часто бывает у людей сходство
до поразительности. А я у них бывал в доме. Не часто, а бывал проездом.
- Не знаю. А вы, значит, не здешний, батюшка?
- Я - российский, повсюду катаюсь. В этом же высоком учреждении в
первый раз, билетик себе выхлопотал.
- Мы тоже в первый раз, тоже приезжие.
- Из какой губернии будете?
На минуту она замялась, потом ответила:
- Из Москвы.
- А, прекрасно, прекрасно. Первопрестольная столица, город городов.
Хотя и Санкт-Петербург тоже прекрасный город.
Внизу, в зале, послышалось шуршанье ног и стук пюпитров. Господин с
моноклем наклонился к уху дамы:
- Кто?
- Кажется, знаю его. Просто - священник, безвредный. Бывал у отца.
- Глупая случайность. Не лучше ли уйти?
- Нет, пустяки. Но неприятно. Хорошо, что папа не в Петербурге.
- Ну, тогда бы и нас здесь не было.
Они стали слушать. Заседание было неинтересное. Кое-кого узнавали по
портретам. На министерских местах сидело трое.
Во время монотонной и скучной речи одного из членов Совета Олень
вымерял глазами пространство залы. "Из конца в конец не перебросишь,- думал
он,- такая громадина! Если сесть с той стороны, все-таки попасть в
министерскую ложу трудно!"
Несколько раз его взгляд останавливался на грузной фигуре известного
профессора-либерала. "Этот напрасно погибнет - но что же делать!"
Мысль его работала быстро и деловито. Было бы проще-всего - взорвать
снизу. Но такого количества не пронесешь. Почему они стали отбирать при
входе сумочки и портфели? И даже зонтики! Чувствуют? Любопытно, что, где
замешаны эсеры, там сейчас же пахнет провалом; лучше было обойтись без
помощи партийных верхов и совсем не посвящать их в планы. Но теперь поздно.
О снарядах, значит, нечего и думать. Остаются - мелинитовые жилеты. Но кто?
Наташа?
Олень нахмурился. Правый глаз дернулся - монокль не помог. Олень боялся
этого подергиванья, своей неприятной приметы. Осторожно оглянул публику - но
все смотрели вниз, на говорившего.
Остаются жилеты. Наташа, конечно, потребует, чтобы ее пустили одну.
Сила страшная, вероятно, обрушится потолок. В сущности, неважно, будет ли
убит тот, а важен самый взрыв в Государственном совете. Это будет настоящим
громом и настоящим большим делом. Наташа настойчиво потребует, и она имеет
право!
Он представил себе Наташу не такой, какой она сидит тут, рядом с ним,
дамой в черном,- а милой, веселой и очень ему близкой, ласковой. Наташей,
просто - женщиной, а может быть, и любимой женщиной. И опять сжался и опять
силой воли приказал себе: "Не смей! Она умрет завтра, я днем позже!" И еще
подумал: "Почему позже, когда мы можем одновременно и это легче?" И
почувствовал, как тяжело давит на мозг это твердое знанье, что дни считаны и
что важно одно: продать свою жизнь как можно дороже. Все равно - долго,
тянуть не хватит сил.
Значит, Наташа. А с нею вместе я, вот как пришли сегодня. Она не
захочет, но она должна будет согласиться.
Оратор внизу продолжал свою медленную и тягучую речь. Олень подумал:
"Сумасшествие! И этот, и все, и я, и мы - сплошное безумие! Все это должно
погибнуть - и погибнет. Но распускать нервы нельзя".
В министерскую ложу вошли еще двое; впереди человек в черном сюртуке,
большеголовый, лысый, с черной бородой и усами, закрученными кольчиком. При
его входе сидевшие в ложе встали и почтительно поздоровались. За ним человек
военной выправки; он обменялся рукопожатием с соседом и кивнул остальным. Их
появление вызвало движение в зале: председатель расправил бакенбарды, члены
Совета пошептались, пристава шевельнулись и застыли. Оратор, покосившись на
вошедших, на минуту сбился, потом продолжал речь несколько более приподнятым
голосом.
Господин в монокле опять наклонился к соседке:
- Это - он!
- Который? С бородой?
- Да.
Отец Яков заметил движение и тоже узнал вошедшего. Лицо отца Якова
просияло - приятно лицезреть важнейшую персону государства! А ведь возможно,
что доведется посмотреть и поближе и даже обменяться словом, если сиятельная
покровительница сдержит обещание!
Едва вошел министр, как рядом с местами для публики появилось еще
несколько личностей военной выправки, подвижных и внимательных. Интересовал
их, по-видимому, не столько зал собраний, сколько места зрителей. Один долго
всматривался в сидящую парочку, потом в ее соседа - священника, наконец
перевел испытующий взор на других.
Олень, не повертывая головы, шепнул:
- Как хочешь.
Он прибавил громким шепотом:
- Как-то неинтересно сегодня в Совете. Идем?
Встав, она приветливо, но несколько жеманно кивнула сидевшему рядом
священнику. Отец Яков учтиво откланялся, проводил чету взглядом, вскользь
подумал, что вот ведь какое бывает сходство,- и снова с живым интересом стал
вслушиваться и всматриваться. Ему, свидетелю истории, все было одинаково
интересно и лю-бо-пытно! И он уж, конечно, просидит до самого конца - и
ничего не упустит!
СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА
Как и в тот раз, билеты на заседание Государственного совета достала и
принесла Евгения Константиновна. Теперь пропуски были на новые имена. Олень
поинтересовался, не может ли случиться, что носители этих имен будут
замешаны в дело? Евгения Константиновна спокойно отвечала:
- Во-первых, их нет в Петербурге, а во-вторых, такие персоны пострадать
не могут. Но кое-кто другой - пожалуй.
- Кто же?
- Один из членов Государственного совета, очень любезный человек, хотя
и не очень хорошей репутации. Он устроил мне получение пропусков.
- Он вас выдаст?
— Вероятно. Но дело в том. что он ведь сам будет в заседании Совета,
так что ему будет, пожалуй, не до того. Конечно... са deреnd*...
* Будет видно (фр.).
Наташа и Олень с удивлением посмотрели на Евгению Константиновну. Какое
самообладание! И оба заметили, что, несмотря на спокойствие тона, на
французские словечки и даже на внешний цинизм, Евгения Константиновна
взволнованна и грустна, но она прекрасно собой владеет.
Провожая ее в переднюю, горничная Маша все глаза проглядела на ее
изящный летний костюм, дорогой белый кружевной зонтик, маленькую модную
шляпку и легкую сумочку. Своя барыня нравилась Маше простотой обращения и
румянцем лица, но настоящей барыней была только эта гостья.
"Наши купеческого звания, а уж эта, наверное, из знатных. И лицо важное
и белое".
Олень говорил Наташе:
- Я боюсь одного, это - участия эсеров! У них нехорошо, подозрительно.
Все их планы в последнее время проваливаются. И заметь - стали отбирать при
входе портфели именно с то...
