Анджей Сапковский. Башня Ласточки

сторінка №3

едстанешь перед
судом, суровым, но справедливым лицом имперского закона... О, вот на этот
случай я порекомендовал бы тебе такую линию защиты: заливайся слезами и
настаивай на том, что ты невинная жертва стечения обстоятельств.
- И кто в это поверит?
- Каждый. - Хотспорн наклонился в седле, заглянул ей в глаза. - Потому
что ведь такова истинная правда. Ты - невинная жертва, Фалька. Тебе еще нет
шестнадцати, по законам империи ты - несовершеннолетняя. В Крысиной банде
оказалась случайно. Не твоя вина, что ты пришлась по вкусу одной из
бандиток, Мистле, противоестественная сексуальная ориентация которой ни для
кого не секрет. Ты подпала под влияние Мистле, тебя использовали и принудили
к...
- Ну, вот и выяснилось, - прервала Цири, сама удивляясь своему
спокойствию. - Наконец-то выяснилось, что тебе надобно, Хотспорн. Видывала я
уже таких типусов, как ты.
- Серьезно?
- Как у всякого петушка, гребешок у тебя вскочил при одной мысли обо
мне и Мистле, - продолжала она спокойно. - Как у каждого глупого самца, в
твоей дурной башке шевельнулась мыслишка попробовать вылечить заблудшую овцу
от противной натуре болезни, обратить на путь истинный. А знаешь, что во
всем этом самое отвратное и противное натуре? Именно такие мыслишки!
Хотспорн посматривал на нее молча, храня довольно загадочную усмешку на
тонких губах.
- Мои мысли, дражайшая Фалька, - сказал он, немного помолчав, - может,
и необычны, может, и не совсем хороши, и уж, что там говорить, совершенно
определенно далеки от невинности... Но, Господи, они соответствуют натуре.
Моей натуре. Ты оскорбляешь меня, полагая, будто моя тяга к тебе зиждется на
некоем... извращенном любопытстве. Ха, ты оскорбляешь самое себя, не замечая
или же не желая замечать, что твоя пленительная красота и редкостная
прелесть в состоянии заставить броситься на колени любого мужчину. Что
очарование твоего взгляда...
- Слушай, Хотспорн, - прервала она, - уж не вознамерился ли ты
переспать со мной?
- Какой интеллект! - развел он руками. - У меня прямо-таки слов не
хватает.
- Ну, так я тебе помогу их подыскать. - Она слегка подогнала коня,
чтобы взглянуть на купца сбоку. - Потому что у меня-то слов достаточно. Я
чувствую себя польщенной. В любом другом случае - кто знает? Если б это был
кто-нибудь другой, о! Но ты, Хотспорн, ты вообще мне не нравишься. Ничего,
ну совсем, понимаешь ли, ничто меня в тебе не привлекает. И даже, я бы
сказала, наоборот - все меня от тебя отталкивает. Ты должен понять, что в
такой ситуации половой акт был бы актом, противным натуре.
Хотспорн рассмеялся, тоже подогнав коня. Вороная кобыла заплясала на
просеке, красиво поднимая изящную голову. Цири завертелась в седле, борясь
со странным чувством, которое вдруг ожило в ней, ожило где-то глубоко, в
самом низу живота но быстро и отчаянно рвалось наружу, на раздражаемую
одеждой кожу. "Я сказала ему правду, - подумала она. - Он мне не нравится,
черт побери, а нравится мне его лошадь, его вороная кобыла. Не он, а
лошадь... Что за кретинизм! Нет, нет и нет! Даже если б и не Мистле, было б
смешно и глупо поддаться ему только потому, что меня возбуждает вид пляшущей
на просеке вороной кобылы".
Хотспорн позволил ей подъехать, глядя ей в глаза и странно улыбаясь.
Потом снова дернул поводья, заставил кобылу перетирать ногами, вертеться и
делать балетные па вбок. "Знает, - подумала Цири, - знает, пройда, что я
чувствую. Чертовщина! Да я просто-напросто любопытная!"
- Сосновые иголки, - мягко бросил Хотспорн, подъезжая очень близко и
протягивая руку, - запутались у тебя в волосах. Я выну, если позволишь.
Добавлю, что жест исключительно результат моей галантности, а не
извращенного желания.
Прикосновение - ее это совсем не удивило - было ей приятно. Она еще
далеко не решила, но на всякий случай подсчитала дни от последней
менструации. Этому ее научила Йеннифэр - считать заранее, а не на горячую
голову, потому что потом, когда становится жарко, возникает странное
нежелание заниматься расчетами и думать о возможных последствиях. Хотспорн
глядел ей в глаза и улыбался, будто точно знал, что подсчет вышел в его
пользу. "Будь он еще не такой старый, - вздохнула украдкой Цири. - Но ведь
ему, пожалуй, за тридцать".
- Турмалин. - Пальцы Хотпорна нежно коснулись уха и серьги. - Красивые,
но всего лишь турмалины. С удовольствием подарил бы тебе и вдел изумруды.
Они много зеленее, а значит, больше соответствуют твоей красоте и цвету
глаз.
- Знай, - процедила она, нагло глядя на него, - что, если твоя возьмет,
я потребую изумруды вперед. Потому как ты ведь не только лошадей трактуешь
потребительски, Хотспорн. Утром, после упоительной ночи, ты решишь, что
вспоминать мое имя - дело слишком претенциозное. Собачка Дружок, киска Мурка
и девочка Марыська!
- Ну, гордыня! - неестественно рассмеялся он. - Ты можешь заморозить
самое горячее желание, Снежная Королева.
- Я прошла хорошую школу.




Туман немного рассеялся, но по-прежнему было грустно и тоскливо. И
сонно. Сонливость была грубо прервана криками и топотом. Из-за дубов, мимо
которых они в этот момент проезжали, вырвались конники.
Цири и Хотспорн действовали так быстро и так слаженно, словно
тренировались не одну неделю. Развернули лошадей, пошли с места в карьер,
прижимаясь к гривам, подгоняя лошадей криком и ударами пяток. Над их
головами зафурчали перья стрел, поднялся крик, звон, топот.
- В лес! - крикнул Хотспорн. - Сворачивай в лес! В чащобу!
Они помчались, не снижая скорости. Цири еще крепче прижалась к конской
шее, чтобы хлещущие по плечам ветки не скинули ее с седла. Она увидела, как
арбалетный болт отстрелил щепу от ствола ольхи. Криком подогнала лошадь, в
любой момент ожидая удара стрелы в спину. Ехавший первым Хотспорн вдруг
странно охнул.
Они перескочили через глубокую рытвину, сломя голову съехали по обрыву
в тернистую чащу. И тут вдруг Хотспорн сполз с седла и рухнул в клюкву.
Вороная кобыла заржала, взвизгнула, мотнула хвостом и помчалась дальше.
Цири, не раздумывая, соскочила, хлопнула свою лошадь по крупу. Та
последовала за вороной, Цири помогла Хотспорну подняться, и оба нырнули в
кустарник, в ольховник, перевернулись, скатились по склону и свалились в
высокие папоротники на дне рва. Мох смягчил падение.
Сверху по обрыву били копыта погони - к счастью, идущей по высокому
лесу за убегающими лошадьми. Их исчезновение в папоротниках, казалось, не
заметили.
- Кто такие? - прошипела Цири, выкарабкиваясь из-под Хотспорна и
вытряхивая из волос помятые сыроежки. - Люди префекта? Варнхагены?
- Обычные бандиты... - Хотспорн выплюнул листок. - Грабители...
- Предложи им амнистию, - скрипнула песком на зубах Цири. - Пообещай
им...
- Помолчи. Еще услышат, чего доброго.
- Эге-гей! Ого-го! Зде-е-еся! - долетало сверху. - Слева заходи!
Сле-е-ева!
- Хотспорн?
- Что?
- У тебя кровь на спине.
- Знаю, - ответил он холодно, вытягивая из-за пазухи сверток полотна и
поворачиваясь к ней боком. - Затолкай мне под рубашку. На высоте левой
лопатки...
- Куда ты получил? Не вижу стрелы...
- Это был арбалет... Железный болт... скорее всего обрубленный
подковный гвоздь. Оставь, не трогай. Это рядом с позвоночником...
- Дьявольщина! Что же делать?
- Вести себя тихо. Они возвращаются.
Застучали копыта, кто-то пронзительно свистнул. Кто-то верещал,
призывал, приказывал кому-то возвращаться. Цири прислушалась.
- Уезжают, - проворчала она. - Отказались от погони. И коней не
поймали.
- Это хорошо.
- Мы их тоже не поймаем. Идти сможешь?
- Не придется, - усмехнулся он, показывая ей застегнутый на запястье
довольно пошло выглядевший браслет. - Я купил эту безделушку вместе с
лошадью. Она магическая. Кобыла носила ее со стригункового возраста. Если
потереть, вот таким макаром, - все равно что ее позвать. Она словно слышит
мой голос. Прибежит. Не сразу, но прибежит наверняка. А если немного
повезет, то и твоя пегашка прибежит вместе с ней.
- А если немного не повезет? Уедешь один?
- Фалька, - сказал он посерьезнев. - Я не уеду один, я рассчитываю на
твою помощь. Меня придется поддерживать в седле. Пальцы ног у меня уже
немеют. Я могу потерять сознание. Послушай: овраг приведет тебя к пойме
ручья. Поедешь вверх по течению, на север. Отвезешь меня в местность под
названием Тегамо. Там найдешь человека, который сумеет вытащить железку из
спины, не убив при этом и не парализовав.
- Это близко?
- Нет. Ревность ближе. Котловина милях в двадцати в противоположной
стороне, вниз по течению. Но туда не надо ехать ни в коем случае.
- Почему?
- Ни в коем случае, - повторил он, поморщившись. - Тут дело не во мне,
а в тебе. Ревность - для тебя смерть.
- Не понимаю.
- И не надо. Просто поверь мне.
- Гиселеру ты сказал...
- Забудь о Гиселере. Если хочешь жить, забудь о них о всех.
- Почему?
- Останься со мной. Я сдержу обещание, Снежная Королева. Украшу тебя
изумрудами... Осыплю ими...
- Да уж, ничего не скажешь, самое время шутковать.
- Шутить никогда не поздно.
Хотспорн вдруг обнял ее, прижал плечом и принялся расстегивать блузку.
Бесцеремонно, но не спеша Цири оттолкнула его руку.
- Действительно! Нашел же время!
- Для этого любое время хорошо. Особенно для меня, сейчас. Я тебе
сказал, это позвоночник. Завтра могут возникнуть трудности... Что ты
понимаешь? Ах, холера тебя...
На этот раз она оттолкнула его сильнее. Слишком сильно. Хотспорн
побледнел, закусил губу, застонал.
- Прости. Но если человек ранен, ему положено лежать спокойно.
- Близость твоего тела заставляет меня забыть о боли.
- Перестань, черт тебя побери!
- Фалька... Будь снисходительной к страдающему человеку.
- Будешь страдающим, если руки не уберешь! Ну, быстро!
- Тише... Бандиты могут нас услышать... Твоя кожа как атлас... Не
крутись, черт побери!
"А, хрен с ним, - подумала Цири, - будь что будет. В конце концов, что
за важность? А интересно. Я имею право быть любопытной. Какие уж тут
чувства? Взгляну на это мероприятие потребительски, вот и все. И
беспретенциозно забуду".
Она подчинилась прикосновениям и удовольствию, которое они принесли.
Отвернула голову, но сочла это излишне скромным и обманчиво ханжеским - не
хотела, чтобы он решил, будто соблазнил невинность. Взглянула ему прямо в
глаза, но ей это показалось слишком смелым и вызывающим - такой она тоже не
хотела казаться. Поэтому просто прикрыла глаза, обняла его за шею и помогла
разделаться с пуговичками, потому у него дело шло туго и он только напрасно
терял время.
К прикосновениям пальцев добавилось прикосновение губ. Она уже была
близка к тому, чтобы забыть обо всем на свете, когда Хотспорн вдруг замер.
Несколько секунд она терпеливо выжидала, помня, что он ранен и рана должна
ему мешать. Но все слишком уж затягивалось. Его слюна застывала у нее на
сосках.
- Эй, Хотспорн! Уснул, что ли?
Что-то потекло ей на грудь и бок. Она прикоснулась пальцами. Кровь.
- Хотспорн! - Она столкнула его с себя. - Хотснорн, ты умер?
"Глупый вопрос, - подумала она. - Я же вижу. Я же вижу, что он мертв".




- Он умер, положив голову мне на грудь. - Цири отвернулась. Угольки в
камине полыхнули красным, порозовили ее покалеченную щеку. Возможно, был там
и румянец. Впрочем, в этом Высогота уверен не был.
- Единственное, что я тогда чувствовала, - добавила она, по-прежнему
отвернувшись, - это разочарование. Тебя это шокирует?
- Нет. Как раз это-то - нет.
- Понимаю. Я стараюсь не разукрашивать рассказ, ничего не исправлять.
Ничего не утаивать. Хотя порой такое желание возникает, особенно касательно
утайки. - Она шмыгнула носом, покрутила согнутым пальцем в уголке глаза. - Я
привалила его ветками и камнями. Стемнело, мне пришлось там заночевать.
Бандиты все еще крутились окрест, я слышала их крики и была почти уверена,
что это не простые бандюги. Я только не знала, на кого они охотились: на
меня или на него. Однако вынуждена была сидеть тихо. Всю ночь. До рассвета.
Около трупа. Бррр.
- На рассвете, - немного помолчав, продолжала она, - от погони не
осталось ни слуху ни духу, и можно было отправляться. Лошадь у меня уже
была. Волшебный браслет, который я сняла с руки Хотспорна, и впрямь
действовал. Вороная вернулась. Теперь она была моей. Это был мой приз. Есть
такой обычай на Островах Скеллиге, знаешь? От первого любовника девушке
полагается дорогой подарок. Ну, какая разница, что мой-то умер, так и не
успев стать первым?




Кобыла топнула передними копытами о землю, заржала, стала боком, словно
повелев любоваться собой. Цири не могла сдержать вздоха восхищения при виде
ее небольшой изящной головы с выпуклым лбом, сидящей на гибкой шее морского
льва с прекрасно вырисовывающимися мускулами, высокой холки, всего тела,
изумляющего своей пропорциональностью.
Она осторожно подошла, показывая кобыле браслет на запястье. Кобыла
протяжно фыркнула, прижала подвижные уши, но позволила схватить себя за
гриву и погладить по бархатистому носу.
- Кэльпи, - сказала Цири. - Ты черная и гибкая, как морская кэльпи. Ты
изумительна и волшебна, как кэльпи. Вот и будет тебе имя - Кэльпи. И мне все
равно - претенциозно это или нет.
Кобыла зафыркала, поставила уши торчком, тряхнула шелковистым хвостом,
доходящим до самых бабок. Цири, обожающая высокую посадку, подтянула
стременные ремни, протерла нетипичное плоское седло без арчака и передней
луки. Подогнала сапог к стремени и ухватила лошадь за гриву.
- Спокойно, Кэльпи. Седло вопреки ожиданию было вполне удобным. И по
понятным причинам гораздо более легким, чем обычное кавалерийское с высокими
луками.
- Ну а теперь, - сказала Цири, похлопывая лошадь по горячей шее, -
посмотрим, такая ли ты резвая, как красивая. Настоящий ли ты скакун, или
всего лишь парадная лошадка. Что скажешь относительно двадцати миль галопа,
Кэльпи?




Если б глубокой ночью кто-нибудь исхитрился тихарем подобраться к
затерявшейся среди топей хате с провалившейся и обросшей мхом стрехой, если
б заглянул сквозь щели в ставнях, то увидел бы седобородого старика,
слушающего повествование девушки с зелеными глазами и пепельными волосами.
Он увидел бы, как догорающие поленья в камине оживают и светлеют, словно в
предчувствии того, что услышат. Но это было невозможно. Никто не мог этого
увидеть. Хата старого Высоготы была хорошо укрыта среди камышей На болоте.
На вечно затянутом туманами безлюдье, на которое никто не отваживался
заходить.




- Пойма ручья была ровной, пригодной для езды, поэтому Кэльпи летела
словно вихрь. Конечно, ехала я не вверх по течению, а вниз. Я помнила это
довольно странное название: "Ревность". Вспомнила, что Хотспорн говорил на
станции Гиселеру. Поняла, почему он предостерегал меня. В Ревности была
ловушка. Когда Гиселер отмахнулся от предложения, касающегося амнистии и
работы на гильдию, Хотспорн сознательно напомнил о расположившемся в поселке
охотнике за наградами. Он знал, на какую приманку Крысы клюнут, знал, что
поедут туда и попадут в капкан. Мне необходимо было добраться до Ревности
раньше их, перерезать им дорогу, предупредить. Завернуть. Всех. Или хотя бы
только Мистле.
- Насколько я понял, - проворчал Высогота, - из этого ничего не
получилось.
- Тогда, - сказала она глухо, - я считала, что в Ревности ожидает
вооруженный до зубов многочисленный отряд. Я и подумать не могла, что засада
- всего лишь один человек. Она умолкла, глядя в темноту.
- И понятия не имела, что это за человек. Какой это человек.




Бирка когда-то была селом богатым, красивым и живописно расположенным -
ее желтые крыши и красные черепицы плотно заполняли котловину с крутыми
лесистыми склонами, меняющими цвет в зависимости от времени года. Особенно
осенью Бирка радовала взгляд и впечатлительное сердце.
Так было до тех пор, пока поселок не сменил названия. А получилось это
так: молодой кмет, эльф из ближнего эльфьего поселения, был насмерть влюблен
в Мельникову дочку из Бирки. Кокетка-дочка высмеяла притязания эльфа и
продолжала "общаться" с соседями, знакомыми и даже родственниками. Те стали
подтрунивать над эльфом и его слепой как у крота любовью. Эльф - что
довольно нетипично для эльфов - воспылал гневом и жаждой мести, причем
воспылал чрезмерно. Однажды ветреной ночью он подкинул огонь и спалил всю
Бирку.
Потерявшие практически все погорельцы пали духом. Одни пошли по миру,
другие лепетали работать и запили. Деньги, которые собирали на
восстановление, постоянно растрачивались и пропивались, и теперь богатое
некогда поселение являло собой образец нищеты и отчаяния, стало сборищем
уродливых и кое-как сляпанных халуп под голым и начерно отгоревшим склоном
котловин. До пожара у Бирки была овальной формы центральная рыночная
площадь, теперь же из немногочисленных более или менее прилично
восстановленных домов, амбаров и винокурен выстроилось что-то вроде длинной
улочки, которую замыкал фасад поставленного совместными усилиями постоялого
двора и трактира "Под головой химеры", который содержала вдова Гуле.
И уже семь лет никто не пользовался названием "Бирка". Говорили "Пылкая
Ревность", для сокращения - просто "Ревность".
По улице Ревности ехали Крысы. Стояло холодное, облачное, хмурое утро.
Люди скрывались в домах, прятались в сараях и мазанках. У кого были ставни -
тот с треском захлопывал их, у кого были двери - тот запирал их и подпирал
изнутри колом. У кого еще оставалась водка, тот пил для куражу. Крысы ехали
шагом, демонстративно медленно, стремя в стремя. На их лицах лежало
безграничное презрение, но прищуренные глаза внимательно рассматривали окна,
навесы и углы строений.
- Один болт из арбалета, - громко предостерег на всякий случай Гиселер.
- Один щелчок тетивы - и начнем резать!
- И еще раз пустим здесь красного петуха! - добавила звучным сопрано
Искра. - Оставим чистую землю и грязную воду!
У некоторых жителей наверняка были самострелы, но не нашлось такого,
кто захотел бы проверить, не болтают ли Крысы на ветер.
Крысы слезли с лошадей. Отделяющую их от трактира "Под головой химеры"
четверть стае прошли пеше, бок о бок, ритмично позванивая и бренча шпорами,
украшениями и бижутерией.
Со ступеней трактира, увидев их, смылись трое ревнюков, гасивших
вчерашнее похмелье пивом.
- Хорошо, если б он был еще здесь, - буркнул Кайлей. - Шляпанули мы.
Нечего было тянуть, надо было гнать сюда хотя бы ночью...
- Балда, - ощерилась Искра. - Если мы хотим, чтобы барды о нас песни
слагали, то нельзя было делать этого ночью, впотьмах. Люди должны видеть!
Лучше всего - утром, пока еще все трезвые, верно, Гиселер?
Гиселер не ответил. Он поднял камень и с размаху засадил им в дверь
трактира.
- Вылезай, Бонарт!
- Выползай, Бонарт! - хором подхватили Крысы. - Выползай, Бонарт!
Внутри послышались шаги. Медленные и тяжелые. Мистле почувствовала
пробежавшую по спине дрожь. В дверях появился Бонарт.
Крысы невольно отступили на шаг, каблуки высоких сапог уперлись в
землю, руки ухватились за рукояти мечей. Охотник за наградами держал свой
меч под мышкой в ножнах. Таким образом, у него были свободные руки - в одной
очищенное от скорлупы яйцо, в другой - кусок хлеба.
Он медленно подошел к поручням, взглянул на Крыс сверху, свысока. Он
стоял на крыльце, да и сам был велик. Огромен, хоть и тощ, как гуль.
Он глядел на них, водил водянистыми глазами от одного к другому. Потом
откусил сначала кусочек яйца, потом кусочек хлеба.
- А где Фалька? - спросил невнятно. Крошки желтка ссыпались у него с
усов и губ.




- Гони, Кэльпи! Гони, красавица! Гони что есть мочи!
Вороная кобыла громко заржала, вытянула шею в сумасшедшем галопе.
Щебенка градом летела из-под копыт, хотя казалось, что копыта едва касаются
земли.




Бонарт лениво потянулся, скрипнул кожаной курткой, медленно натянул и
старательно расправил лосевые перчатки.
- Как же так? - скривился он. - Убить меня хотите? И за что же?
- А за Мухомора, чтоб далеко не ходить, - ответил Кайлей.
- И веселья ради, - добавила Искра.
- И для собственного спокойствия, - подкинул Рееф.
- А-а-а, - медленно протянул Бонарт. - Вон оно, значит, в чем дело-то!
А ежели я пообещаю оставить вас в покое, отстанете?
- Не-а, пес паршивый, не отстанем, - обольстительно улыбнулась Мистле.
- Мы тебя знаем. Знаем, что ты не отлипнешь, будешь тащиться следом и ждать
оказии тыркнуть кого-нибудь из нас в спину. Выходи!
- Помаленьку! Помаленьку! - Бонарт усмехнулся, зловеще растягивая губы
под седыми усами. - Поплясать мы всегда успеем. Чего понапрасну
возбуждаться-то? Для начала послушайте мое предложение, Крыси. Предлагаю
выбор, а уж, вы поступите по своему разумению.
- Ты чего бормочешь, старый гриб? - крикнул Кайлей, горбатясь. - Говори
ясней.
Бонарт покачал головой и почесал ягодицу.
- Награда за вас назначена, Крыси. Немалая. А жить-то надо.
Искра фыркнула на манер лесного кота, по-кошачьи раскрывая глаза.
Бонарт скрестил руки на груди, переложив меч на сгиб локтя.
- Немалая, говорю, награда за мертвых. За живых чуток поболе. Поэтому
мне, честно говоря, все едино. Лично против вас я ничего не имею. Еще вчера
думал, что прикончу вас просто так, интереса и веселья ради. Но вы пришли
сами, сэкономили мне время и силы и тем прямо за самое сердце меня взяли.
Поэтому позволю вам выбирать. Как хотите, чтобы я вас взял: по-доброму или
по-злому?
На скулах Кайлея заходили желваки. Мистле наклонилась, приготовилась к
прыжку. Гиселер схватил ее за плечо.
- Он хочет нас раззадорить, - прошипел он. - Пусть болтает, каналья!
Бонарт прыснул.
- Ну? - повторил он. - Так как: по-доброму или по-злому? Я, к примеру,
советую первое. Потому как, понимаете, по-доброму га-а-а-раздо меньше
больно.
Крысы как по команде выхватили оружие. Гиселер махнул клинком
крест-накрест и замер в позиции фехтовальщика. Мистле сочно сплюнула.
- А ну, иди сюда, костяное чучело, - сказала она внешне спокойно. -
Иди, подлюга. Прикончим, как старого, седого, завшивевшего пса.
- Стало быть, предпочитаете по-плохому. - Бонарт, глядя куда-то поверх
крыш домов, медленно вытянул меч, отбросив в сторону ножны. Не спеша
спустился с приступочек, позвякивая шпорами.
Крысы быстро расположились поперек улочки. Кайлей отошел дальше всех
влево, почти к стене винокурни. Рядом с ним встала Искра, кривя тонкие губы
в присущей ей страшной ухмылке. Мистле, Ассе и Рееф отошли вправо, Гиселер
остался посредине, поглядывая на охотника за наградами из-под прищура.
- Ну, лады, Крыси. - Бонарт осмотрелся по сторонам, глянул в небо,
потом поднял меч и поплевал на острие. - Коль пошла такая пляска... А ну,
музыка! Играй!
Они бросились друг на друга, словно волки, мгновенно, тихо, без
предупреждения. Запели в воздухе клинки, заполняя улочку стоном стали.
Вначале были слышны только удары клинков, вздохи, стоны и ускоренное
дыхание.
А потом неожиданно и вдруг Крысы начали кричать. И умирать.
Рееф вылетел из клубка первым, треснулся спиной о стену, брызжа кровью
на грязно-белую известку. За ним нетвердым шагом выкатился Ассе, согнулся и
упал на бок, попеременно сгибая и разгибая колени.
Бонарт вертелся и прыгал как волчок, окруженный мерцанием и свистом
клинка. Крысы пятились от него, подскакивали, делая выпады и отпрыгивая,
яростно, заядло, безжалостно и... безрезультатно. Бонарт парировал, рубил,
нападал, непрерывно атаковал, не давал передышки, навязывал темп. А Крысы
отступали. И умирали.
Искра, получив в шею, упала в грязь, свернувшись клубком как кошка,
кровь из артерии брызнула на лодыжки и колени переступавшего через нее
Бонарта. Охотник широким взмахом отразил выпад Мистле и Гиселера,
развернулся и молниеносным ударом разделал Кайлея от ключицы до бедра,
ударив его самым концом меча. Кайлей выпустил меч, но не упал, только
согнулся и обеими руками схватился за грудь и живот, а из-под ладоней
хлестала кровь. Бонарт снова увернулся от удара Гиселера, парировал
нападение Мистле и рубанул Кайлея еще раз. Размозжил ему висок.
Светловолосый Крыс упал и лужу собственной крови, смешанной с грязью.
Мистле и Гиселер замерли на мгновение, но вместо того чтобы бежать,
заорали в один голос, дико и бешено. И кинулись на Бонарта. Кинулись и нашли
свою смерть.




Цири влетела в поселок и помчалась галопом по улочке. Из-под копыт
вороной кобылы полетели брызги грязи.




Бонарт пнул каблуком Гиселера, лежавшего у стены. Главарь Крыс не
подавал признаков жизни. Из разрубленного черепа уже перестала вытекать
кровь.
Мистле, стоя на коленях, искала меч, шаря обеими руками по грязи и не
видя, что ползает в быстро растущей луже крови. Бонарт медленно подошел к
ней.
- Не-е-е-е-е!!!
Охотник поднял голову.
Цири с ходу соскочила с лошади, завертелась, упала на одно колено.
Бонарт усмехнулся.
- Крысиха, - сказал он. - Седьмая Крысиха. Хорошо, что ты здесь.
Тебя-то мне и недоставало для комплекта.
Мистле нащупала меч, но не в состоянии была его поднять. Она захрипела
и, кинувшись под ноги Бонарта, дрожащими пальцами вцепилась в голенища его
сапог. Раскрыла рот, чтобы крикнуть, но вместо крика из ее глотки вырвалась
блестящая карминовая струя. Бонарт сильно ударил ее, свалив в навоз. Однако
Мистле, обеими руками держась за распоротый живот, сумела все-таки подняться
снова.
- Неееее! - крикнула Цири. - Мистлеее!!!
Охотник за наградами не обратил внимания на ее крик, даже головы не
повернул, а завертел мечом и ударил размашисто, как косой, жутким ударом,
который подхватил Мистле с земли и бросил на стену, словно мягкую тряпичную
куклу, будто замаранный красным лоскут.
Крик увяз в горле Цири. Руки тряслись, когда она хваталась за меч.
- Убийца, - прошипела она сквозь стиснутые зубы, поражаясь, как чуждо
прозвучал собственный голос. Чужие губы вдруг стали чудовищно сухими. -
Убийца! Мразь!
Бонарт, слегка наклонив голову, с интересом рассматривал ее.
- Будем помирать?
Цири шла к нему, обходя его полукругом. Меч в поднятых и выпрямленных
руках двигался, обманывал, вводил в заблуждение.
Охотник за наградами громко рассмеялся.
- Умирать! - повторил он. - Крысиха решила умереть.
Он поворачивался медленно, не сходя с места, не давая поймать себя в
обманную ловушку полукруга. Но Цири было все равно. Она кипела от ярости и
ненависти, дрожала от жажды убийства, стремилась достать этого страшного
старика, почувствовать, как клинок врезается в его плоть. Хотела увидеть его
кровь, хлещущую из рассеченных вен в ритме последних ударов сердца.
- Ну, Крысиха. - Бонарт поднял испачканный меч и плюнул на острие. -
Прежде чем подохнешь, покажи, на что ты способна. Давай, музыка, играй!




- Ей-богу, не знаю, как получилось, что они не прикончили друг дружку в
первом же бою, - рассказывал спустя шесть дней Никляр, сын гробовщика. -
Видать, здорово хотели позабивать. Да и оно видно было. Она его, он ее.
Налетели дружка на дружку, столкнулись мгновенно, и пошел сплошной звон от
мечей-то. Может, двумя, может, тремя ударами обменялись. Некому было
считать-то ни глазом, ни ухом. Так шибко бились, уважаемый, что глаз
человеческий аль ухо не ловили того. А плясали и скакали дооколо себя словно
твои две ласки!
Стефан Скеллен, по прозвищу Филин, слушал внимательно, поигрывая
нагайкой.
- Отскочили дружка от дружки, - тянул парень, - а ни на ей, ни наем-ни
царапинки. Крысиха-то была, видать, злющая как сам черт, а уж шипела не хуже
котища, когда у его хочут мышь отобрать. А милсдарь господин Бонарт был
совсем спокойным.




- Фалька, - сказал Бонарт, усмехаясь и показывая зубы, как настоящий
гуль. - Ты и верно умеешь плясать и мечом вертеть! Ты меня заинтересовала,
девушка. Кто ты такая? Скажи, прежде чем умрешь.
Цири тяжело дышала. Чувствовала, как ее начинает охватывать ужас.
Поняла, с кем имеет дело.
- Скажи, кто ты такая, и я подарю тебе жизнь.
Она крепче стиснула рукоять. Необходимо было пройти сквозь его выпады,
парирования, рубануть его прежде, чем он успеет заслониться. Нельзя было
допустить, чтобы он отбивал ее удары, нельзя было и дальше принимать на свой
меч его меч, испытывать боль и надвигающийся паралич, который пронизывал ее
насквозь и заставлял костенеть при его выпадах локоть и предплечье. Нельзя
было растрачивать энергию на пустые уверты от его ударов, проходящих мимо не
больше чем на толщину волоса. "Я заставлю его промахнуться, - подумала она.
- Сейчас. В этой стычке. Или умру".
- Ты умрешь, Крысиха, - сказал он, идя на нее с выставленным далеко
вперед мечом. - Не боишься? Все потому, что не знаешь, как выглядит смерть.
"Каэр Морхен, - подумала она, отскакивая. - Ламперт. Гребень. Сальто".
Она сделала три шага и пируэт, а когда он напал, отмахнувшись от финта,
она крутанула сальто назад, упала в полуприсет и тут же рванулась на него,
поднырнув под его клинок и выворачивая сустав для удара, для страшного
удара, усиленного мощным разворотом бедер. И тут ее неожиданно охватила
эйфория, она уже почти чувствовала, как острие вгрызается ему в тело.
Но вместо этого был лишь жесткий, стонущий удар металла о металл. И
неожиданная вспышка в глазах. Удар и боль. Она почувствовала, что падает,
почувствовала, что упала. "Он парировал и отвел удар, - подумала она. - Я
умираю".
Бонарт пнул ее в живот. Вторым пинком, точно и болезненно нацеленным в
локоть, выбил у нее из рук меч. Цири схватилась за голову, она чувствовала
тупую боль, но под пальцами не было раны и крови. "Он ударил кулаком, - зло
подумала она. - Я просто получила кулаком. Или головкой меча. Он не убил
меня. Отлупцевал как соплячку". Она открыла глаза.
Охотник стоял над ней, страшный, худой как скелет, возвышающийся как
большое безлистное дерево. От него разило потом и кровью.
Он схватил ее за волосы на затылке, поднял, заставил встать, но тут же
рванул, выбивая землю из-под ног, и потащил, орущую как осужденная на вечные
муки, к лежащей у стены Мистле.
- Не боишься смерти, да? - буркнул он, прижимая ее голову к земле. -
Так погляди, Крысиха. Вот она - смерть.
Вот так умирают. Погляди, это кишки. Это кровь. А это - говно! Вот, что
у человека внутри.
Цири напружинилась, согнулась, вцепившись в его руку, зашлась в сухом
позыве. Мистле еще жила, но глаза уже затянул туман, они уже стекленели,
стали рыбьими. Ее рука, будто ястребиный коготь, сжималась и разжималась,
зарывшись в грязь и навоз. Цири почувствовала резкую, пронизывающую вонь
мочи. Бонарт залился хохотом.
- Вот так умирают, Крысиха. В собственном дерьме и кишках!
Он отпустил ее. Она упала на четвереньки, сотрясаемая сухими,
отрывистыми рыданиями. Мистле была рядом. Рука Мистле, узкая, нежная,
мягкая, умная рука Мистле... Она уже не шевелилась.




- Он не убил меня. Привязал к коновязи за обе руки.
Высогота сидел неподвижно. Он сидел так уже долго. Даже сдерживал
дыхание. Цири продолжала рассказ, ее голос становился все глуше, все
неестественнее и все неприятнее.
- Он приказал сбежавшимся принести ему мешок соли и бочонок уксуса. И
пилу. Я не знала... Не могла понять, что он надумал... Тогда еще не знала,
на что он способен. Я была привязана... к коновязи... Он крикнул каких-то
челядников, приказал им держать меня за волосы... и не давать закрыть глаза.
Показал им, как... Так, чтобы я не могла ни отвернуться, ни зажмуриться...
Чтобы видела все, что он делает. "Надобно позаботиться, чтобы товар не
протух, - сказал он. - Чтобы не разложился!.."
Голос Цири надломился, сухо увяз в горле.
Высогота, неожиданно поняв, что сейчас услышит, почувствовал, как слюна
заполняет ему рот.
- Он отрезал им головы, - глухо сказала Цири. - Пилой. Гиселеру,
Кайлею, Ассе, Реефу, Искре... И Мистле. Отпиливал им головы... Поочередно. У
меня на глазах.




Если б в ту ночь кто-нибудь сумел подкрасться к затерянной среди трясин
хате с провалившейся и обросшей мхом стрехой, если б заглянул сквозь щели в
ставнях, то увидел бы в скупо освещенной комнатушке седобородого старика в
кожухе и пепельноволосую девушку с лицом, изуродованным шрамом во всю щеку.
Увидел бы, как девушка содрогается от плача, как всхлипывает, как бьется в
руках старика, а тот пытается ее успокоить, неловко и машинально гладя и
похлопывая по содрогающимся в спазмах плечам.
Но это было невозможно. Никто не мог этого увидеть. Хата была хорошо
спрятана среди камышей на болоте. На вечно покрытом туманами безлюдье, на
которое никто не отваживался заглядывать.
_______________________________________




ГЛАВА 3



Часто мне задавали вопрос как. получилось, что я решил записывать свои
воспоминания. Многих, казалось, интересовал тот момент, когда начали
возникать мои мемуары, какой именно факт, событие или же явление
сопутствовали началу записей либо дали толчок к ним. Сначала я давал разные
пояснения и частенько лгал, однако же теперь предпочитаю писать правду,
поскольку сегодня, когда волосы мои поседели и заметно поредели, я знаю, что
правда есть ценное зерно, ложь же-ни на что не годные плевелы.
А правда такова: событием, которое дало всему начало и которому я
обязан первой записью, из коих впоследствии начал формироваться труд моей
жизни, было то, что я совершенно случайно нашел клочок бумаги и обломок
свинцового карандаша среди вещей, которые я и мои друзья позаимствовали из
лирийских военных лагерей. Случилось это...
Лютик. "Полвека поэзии".


x x x



...Случилось эти спустя пять дней после сентябрьского новолуния, точно
на тридцатый день нашего похода, считая с момента, когда мы покинули
Брокилон, и на шестой день после Битвы на Мосту.
Сейчас, любезные мои будущие читатели, я немного отступлю во времени и
опишу события, кои имели место непосредственно после достославной и чреватой
последствиями Битвы на Мосту. Однако вначале я ознакомлю с событиями то,
уверен, неисчислимое множество читателей, кои о Битве на Мосту ничего не
знают, то ли в силу иных интересов, то ли по причине общей невежественности.
Разъясняю: оная Битва имела место быть в последний день августа Года Великой
Войны в Ангрене, на мосту, стягивающем два берега реки Яруги в районе
поселения, именуемого Красная Биндюга. Сторонами вышеупомянутого
вооруженного конфликта были: армия Нильфгаарда с одной стороны и лирийский
корпус под командованием королевы Мэвы с другой и мы, то есть мужественная
команда - я, нижеподписавшийся, а также ведьмак Геральт, вампир Эмиель Регис
Рогеллек Терзиефф-Годфрой, лучница Мильва и Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах,
нильфгаардец, не перестающий с упорством, достойным лучшего применения,
утверждать, будто он и не нильфгаардец вовсе.
... Тебе, читатель, также может быть не понятно, откуда в Ангрене
взялась королева Мэва, о которой в то время шел слух, будто она со своей
армией погибла во время нильфгаардской июльской инкурсии на Лирию, Ривию и
Аэдирн, приведшей к полному захвату этих стран и их оккупации имперскими
войсками. Однако же Мэва не погибла, как предполагали, в бою и не попала в
нильфгаардский плен. Собрав под свои знамена крупный отряд конников из
уцелевшего лирийского войска, а также наемников и обычных бандитов,
доблестная Мэва развернула партизанскую войну против нильфгаардцев. А для
такой войны дикий Ангрен был идеальным местом - можно было и из засады
ударить, и затаиться где-нибудь в лесах и перелесках, потому как в Ангрене с
лесами все в порядке. Правду сказать, кроме лесов, в том крайне ничего и
нету. Что следует отметить особо.
Отряд Мэвы, к тому времени именуемый не иначе как Армией Белой
Королевы, быстро набирал силы и такой лихости, что ухитрился бесстрашно
переправиться на левый берег Яруги, дабы там, на глубоких тылах противника,
скакать и носиться вдоволь.
И теперь мы возвращаемся к нашим баранам, в смысле к битве на Мосту.
Тактическая ситуация складывалась нижеследующим образом: партизаны королевы
Мэвы, пошумев на левом берегу Яруги, захотели перебраться на правый берег,
но налетели на нильфгаардцев, разбойничавших на правом берегу той же Яруги,
которую, кстати, именовали, смешно подумать, Яррой. На вышепоименованных
нарвались мы с центральной позиции, то есть с самой середины реки Яруги, с
обеих сторон - и левой, и правой - какими-то не известными нам в то время
вооруженными людьми окруженные. Не имея по сему случаю возможности куда-
либо ретироваться, мы проявили невиданный героизм и покрыли себя неувядаемой
славой. Битву, кстати сказать, выиграли лирийцы, поскольку им таки удалась
их стратегическая задумка, то бишь бегство на правый берег. Нильфгаардцы
сбежали в неизвестном направлении и тем самым бой проиграли. Я, конечно,
понимаю, что все это звучит несколько конфузно и по-любительски, и не упущу
возможности перед опубликованием записок проконсультировать текст с
каким-либо военным теоретиком. Сейчас же я опираюсь на авторитет Кагыра аэп
Кеаллаха, единственного солдата в нашей команде. Кагыр же утверждает, что
одержание победы методом своевременной ретирады с поля боя допускает
большинство милитарных доктрин.
Участие нашей команды в битве, бесспорно, достойное всяческой похвалы,
однако имело и негативные последствия. С Мильвой, которая была в интересном
положении, произошел несчастный случай. У нее случился выкидыш. Остальным
повезло, ибо никто не получил серьезных повреждений. Но никто же ни почестей
не дождался, ни даже благодарности, за исключением ведьмака Геральта,
поскольку ведьмак Геральт, вопреки неоднократным - и явно ошибочным -
заявлениям о своей индифферентности и не менее же неоднократно декларируемой
нейтральности, в Битве продемонстрировал прыть столь же великую, сколь и
чрезмерно эффектную, иными словами, бился воистину показательно, если не
сказать - театрально. Его заметили, и Мэва, королева Лирии, собственною
десницею свершила над ним акколаду, посвятив его в рыцари. От этой почести,
как вскоре оказалось, было больше неприятности, нежели авантажа.
Ибо следует тебе знать, любезный читатель, что ведьмак Геральт всегда
был личностью скромной, рассудительной и выдержанной, поведения прямого и
неусложненного наподобие ратовища алебарды или вил. Однако неожиданное
вознесение и кажущаяся милость королевы Мэвы заметно его изменили, и не знай
я его лучше, то сказал бы, что он возгордился и, вместо того чтобы побыстрее
и понезаметнее сойти со сцены, болтался в королевской свите, ликовал,
купался в лучах славы и королевской милости.
А нам слава и популярность нужны были менее всего. Тем кто подзабыл,
напоминаю, что тот же самый ведьмак Геральт из Ривии, волею королевы Мэвы
ставший ныне рыцарем Геральтом Ривским, преследовался органами безопасности
всех Четырех Королевств, что было связано с бунтом магиков на острове
Танедд. Меня, человека невинного и чистого как слеза ребенка, пытались
обвинить в шпионаже. Сюда же следует отнести Мильву, сотрудничавшую с
дриадами и скоя'таэлями и причастную, как оказалось, к известной резне на
границах леса Брокилон. Не остался в стороне и Кагыр аэп Кеаллах,
нильфгаардец, подданный, как ни говори, враждебного государства, присутствие
которого на несвойственной ему стороне фронта объяснить и оправдать было бы
непросто. В общем, все складывалось так, что единственным членом нашей
команды, биографию которого не подмочили ни политические, ни криминальные
деяния, был вампир. Таким образом, раскрытие и выявление кого-либо из нас
грозило всем остальным, мягко выражаясь, насаждением на острые осиновые
колья.
Каждый день, проведенный - вначале, впрочем, с приятностию, сыто и
беспечно - под сенью лирийских штандартов, повышал риск материализации
вышесказанного мною.
Геральт, которому я на это категорично указал, слегка посмурнел, но не
замедлил высказать свои соображения, коих оказалось два. Во-первых, Мильве
после случившегося с ней все еще требовались присмотр и опека, а при армии
имелись фельдшеры. Во-вторых, армия королевы Мэвы направлялась на восток, в
сторону Каэд Дху, а наша компания, прежде чем сменить направление и влипнуть
в вышеописанную историческую битву, тоже двигалась в Каэд Дху - у
проживающих там друидов мы надеялись получить сведения, которые могли бы
помочь найти Цири. С прямого пути к друидам нас вынудили свернуть
буйствовавшие в Ангрене разъезды и никому не подчиняющиеся банды. Теперь,
под защитой дружественной лирийский армии, при милости и доброжелательности
королевы Мэвы, дорога на Каэд Дху была нам открыта, более того, казалась
простой и безопасной.
Я упреждал ведьмака, что это всего лишь видимость, что королевская
милость может обернуться своей тыльной стороной. Ведьмак слушать не пожелал.
А кто оказался прав, скоро стало ясно всем. Как только разошлась весть, что
с востока, от перевала Кламат, идет на Ангрен мощная нильфгаардская
карательная экспедиция, войско Лирии не мешкая завернуло на север, к горам
Махакама. Геральту, как нетрудно догадаться, такой финт вовсе не улыбался -
он спешил к друидам, а не в Махакам! Наивный, словно ребенок, он помчался к
королеве Мэве, намереваясь получить увольнение из армии и королевское
благословение его личных интересов. И в тот же момент окончились королевская
любовь и благожелательность, а уважение и восхищение героем Битвы за Мост
развеялись как дым. Рыцарю Геральту Ривскому холодно и твердо напомнили об
его рыцарских обязанностях перед королевой. Все еще слабую Мильву, вампира
Региса и нижеподписавшегося белено было незамедлительно включить в колонну
тащившихся за армией беженцев и штатских. Кагыр аэп Кеаллах, рослый юноша,
который ну никак уж на штатского не смахивал, был препоясан бело-голубым
шарфом и включен в так называемую вольную команду, то есть подразделение
кавалерии, составленное из хулиганов и бродяг, подбираемых на дорогах
лирийским корпусом. Таким образом, нас разделили и походило на то, что наша
экспедиция зачахла - прошу простить за вульгаризм - окончательно и
бесповоротно.
Однако, как ты догадываешься, дорогой читатель, это вовсе не был конец,
более того, это не было даже начало! Мильва, узнавшая о развитии событий,
тот же час назвалась здоровой и дееспособной и первой призвала к бегству.
Кагыр сунул в кусты шарф с королевскими цветами и сбежал из вольной команды
на волю, а Геральт выскользнул из роскошных шатров первосортного рыцарства.
Не стану разбрасываться по мелочам, а врожденная скромность не
позволяет мне чрезмерно выпячивать свои собственные - немалые - заслуги в
описываемом мероприятии. Отмечу лишь факт: в ночь с пятого на шестое
сентября наша команда втихую покинула корпус королевы Мэвы. Прежде чем
распрощаться с лирийским войском, мы не преминули обильно экипироваться, не
спрашивая, разумеется, на то согласия квартирмейстерской службы. Слово
"грабеж", кое употребила Мильва, я воспринимаю как чересчур крепкое. Ведь в
принципе нам полагалось какое-никакое вознаграждение за участие в
достопамятной Битве за Мост. А если не вознаграждение, то хотя бы
компенсация и восполнение понесенных убытков! Умалчивая о трагическом
происшествии с Мильвой, синяках и ранах Геральта и Кагыра, нельзя не
сказать, что в бою нам прикончили или покалечили всех лошадей, кроме моего
верного Пегаса и норовистой кобылы ведьмака, Плотвы. Поэтому в порядке
рекомпенсации мы прихватили трех полнокровных кавалерийских верховых коней и
одну запасную лошадку. Взяли также лишь столько снаряжения, сколько сумели
ухватить - справедливости ради скажу, что половину взятого нам впоследствии
пришлось выкинуть за ненадобностью. Как выразилась Мильва, "так завсегда
бывает, когда хапаешь втемную". Наиболее полезная часть краденого пришлась
на вампира Региса, который в темноте видит лучше, чем днем. Дополнительно
Регис снизил боеспособность лирийской армии, прихватив мышиного цвета
упитанного мула, которого вывел из ограды так ловко, что ни одно животное
даже не фыркнуло и не топнуло. Байки о животных, чувствующих вампиров и
реагирующих на их присутствие паническим страхом, явно следует отнести к
области народного творчества, разве что речь идет о некоторых животных и
некоторых вампирах. Добавлю, что тот мышастый мул держится при нас до сих
пор. После того, как мы потеряли запасную лошадку, которая где-то заплутала
позже в лесах Заречья, перепуганная волками, мул несет наш багаж, вернее,
то, что от него осталось. Зовут мула Драакуль, имечко это дал ему Регис
сразу после изъятия, да так оно и осталось. Региса явно забавляет это имя,
несомненно, имеющее какое-то шутливое звучание в культуре и речи вампиров.
Нам же он этого разъяснить не пожелал, утверждая, что "сие есть
непереводимая игра слов".
Таким-то вот образом компания наша снова вышла на тракт, а уже и без
того достаточно длинный перечень лиц, которые нас не любили, стал еще
длиннее. Геральт Ривский, рыцарь без страха и упрека, покинул ряды рыцарства
еще до того, как посвящение было подтверждено патентом, а придворный герольд
придумал ему герб. Кагыр же аэп Кеаллах в долголетнем конфликте Нильфгаарда
с нордлингами ухитрился уже драться в рядах обеих армий и из обеих
дезертировать, заочно заработав и там и тут смертный приговор. Да и
остальные были в отнюдь не лучшей ситуации - в конце концов веревка есть
вервие простое, и не столь уж велика разница, за что тебя вздернут: за
ущерб, нанесенный рыцарской чести, дезертирство или поименование армейского
мула Драакулем.
Пусть же тебя не удивляет, любезный читатель, что мы предпринимали
воистину титанические усилия, дабы максимально увеличить разрыв между нами и
корпусом королевы Мэвы. Что было сил в конях, гнали на юг, к Яруге,
намереваясь переправиться на левый берег. И вовсе не только для того, чтобы
отгородиться рекой от королевы и ее партизан, а потому, что безлюдья Заречья
были не столь опасны, как охваченный войной Ангрен, - к друидам в Каэд Дху
гораздо разумнее было двигаться левым, а не правым берегом. Парадоксально,
поскольку левый берег Яруги - это уже территория вражеской Нильфгаардской
Империи. Породил эту левобережную концепцию ведьмак Геральт, у которого
после выхода из братства посвященных в рыцари самоуверенных нахалов в
значительной степени восстановились разум, способность логически мыслить и
свойственная ему предусмотрительность. Будущее показало, что план ведьмака
был чреват последствиями и повлиял на результат всей экспедиции. Но об этом
позже.
У Яруги, когда мы туда добрались, полно было нильфгаардцев,
переправлявшихся по отстроенному мосту в Красной Биндюге, чтобы продолжать
наступление на Ангрен, а скорее всего и дальше, на Темерию, Махакам, и
одному богу известно, куда еще нацелился нильфгаардский генеральный штаб.
Нечего было и думать форсировать реку с ходу, следовало затаиться и ждать,
пока не перейдут войска. Битых двое суток мы просидели в приречных лозах,
подпитывая ревматизм и откармливая москитов. Ко всему прочему погода вскоре
испортилась, моросило, сквозило и от холода зуб на зуб попадал только по
чистой случайности. Такого холодного сентября я не припомню в числе
многочисленных оставшихся в моей памяти сентябрей. Именно тогда-то, любезный
читатель, обнаружив среди позаимствованных из лирийских обозов вещей клочок
бумаги и обломок карандаша, я и начал, чтобы убить время и забыть о
невзгодах, вспоминать и увековечивать некоторые из наших приключений.
Докучливая слякоть и вынужденное бездействие вконец испортили нам настроение
и вызвали разные черные мысли. Особенно у ведьмака. Геральт уже давно
подсчитывал дни, отделяющие его от Цири - а каждый день, проведенный не в
пути, отдалял его - как он думал - от девушки все дальше. Теперь, в мокром
лозняке, на холоде, под дождем, ведьмак с каждой минутой становился все
угрюмее и злее.
Было заметно, что он сильно хромает, а когда ему казалось, что никто
его не видит и не слышит, он ругался и шипел от боли. Надобно тебе знать,
милый читатель, что Геральту поломали кости во время мятежа чародеев на
острове Танедд. Фрактуры срастились и вылечились магическими стараниями
дриад из леса Брокилон, но докучать, видимо, не перестали. Поэтому ведьмак
испытывал и телесные, и душевные страдания, и злым из-за этого был как хрен
с уксусом. Не подступись.
И вновь его начали преследовать сны. Девятого сентября утром, когда он
спал после ночного бдения, он поразил всех, с криком сорвавшись с лежанки и
схватившись за меч. Это походило на амок, но, к счастью, прошло моментально.
Он отошел в сторону, вскоре вернулся с угрюмой миной и сообщил ни много
ни мало, что немедленно распускает дружину и дальше отправится один,
поскольку там где-то творятся чудовищные вещи, что время торопит, что
становится опасно, а он ни в какую не хочет подвергать опасности никого и ни
за кого не желает нести ответственности. Он болтал и резонерствовал так
нудно и так неубедительно, что никому не хотелось с ним спорить. Даже обычно
терпеливый вампир отошел в сторонку, пожав плечами, Мильва сплюнула, Кагыр
сухо напомнил, что отвечает за себя сам, а что до риска, так не для того он
носит меч, чтобы тот оттягивал ему пояс. Однако потом все разом замолкли и
многозначительно уставились на нижеподписавшегося, несомненно, полагая, что
я воспользуюсь оказией и вернусь домой. Вероятно, нет нужды добавлять, что
разочарование их трудно поддается описанию.
Однако обстоятельства заставили нас прервать "перед

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися