Анджей Сапковский. Башня Ласточки
сторінка №14
...ала, Трисс?- Прости меня, - глухо сказала Трисс Меригольд. - Прости, Йеннифэр.
- О нет, Трисс. Никогда.
Трисс уставилась в пол. Глаза Краха ан Крайта были острее глаз ястреба.
- На следующее утро после секретной связи, - медленно проговорил ярл
Островов Скеллиге, - той, о которой ты, Трисс Меригольд, ничего не знаешь,
Йеннифэр отплыла со Скеллиге, взяв курс на Седнову Бездну. Когда я спросил,
почему она плывет именно туда, она взглянула мне в глаза и ответила, что
намерена установить, чем катастрофы естественные отличаются от
неестественных. Отплыла она на двух драккарах, "Тамаре" и "Алкионе", с
экипажами, составленными исключительно из добровольцев. Это случилось
двадцать восьмого августа, две недели тому назад. Больше я ее не видел.
- Когда ты узнал...
- Спустя пять дней, - прервал он довольно грубо. - Через три дня после
сентябрьского новолуния.
Сидевший перед ярлом капитан Аса Тъязи чувствовал себя беспокойно.
Облизывал губы, крутился на лавке, заламывал пальцы так, что хрустели
суставы.
Красное солнце, вырвавшееся наконец из затянувших небо туч, медленно
опускалось за Спикероогу.
- Говори, Аса, - приказал Крах ан Крайт. Аса Тъязи сильно откашлялся.
- Мы шли быстро, - начал он, - ветер благоприятствовал, мы делали не
меньше двенадцати узлов. Тогда же, двадцать девятого, увидели ночью свет
маяка на Пейкс де Маре. Мы немного отклонились к востоку, чтобы не
натолкнуться на какого-нибудь нильфа... А за день до сентябрьского новолуния
на рассвете вышли в районе Бездны Седны. И тогда чародейка вызвала меня и
Гутлафа...
- Мне нужны добровольцы, - сказала Йеннифэр. - Только добровольцы. Не
больше, чем требуется, чтобы недолгое время управлять драккаром. Не знаю,
сколько человек, я в этом не сильна. Но прошу не оставлять на "Алкионе" ни
одного лишнего человека. И повторяю - только добровольцы. То, что я намерена
сделать, очень опасно. Гораздо опаснее, чем морской бой.
- Понимаю, - кивнул старый сенешаль. - И вызываюсь первым. Я, Гутлаф,
сын Свена, прошу вас оказать мне эту честь.
Йеннифэр долго смотрела ему в глаза.
- Хорошо, - сказала она. - Но честь оказали мне вы.
- Я тоже вызвался, - сказал Аса Тъязи. - Но Гутлаф не согласился.
Кто-то, сказал он, должен держать команду на "Тамаре". В результате
вызвалось пятнадцать. В том числе Яльмар...
Крах ан Крайт поднял брови.
- Сколько нужно человек, Гутлаф? - повторила чародейка. - Сколько
необходимо? Пожалуйста, подсчитай точно.
Сенешаль какое-то время размышлял, наконец сказал:
- Вдевятером управимся. Если не очень долго... Но ведь здесь только
добровольцы, так что нет нужды...
- Назначь восьмерых из этих пятнадцати, - резко оборвала она. - Назначь
сам. И вели выбранным перейти на "Алкиону". Остальные останутся на "Тамаре".
Да, одного, который останется, назначу я. Яльмар!
- Нет, госпожа! Ты не можешь так поступить! Я вызвался и буду рядом с
тобой. Я хочу быть...
- Замолчи! Ты останешься на "Тамаре"! Это приказ! Еще одно слово, и я
прикажу привязать тебя к мачте!
- Продолжай, Аса.
- Магичка, Гутлаф и восьмерка добровольцев поднялись на "Алкиону" и
пошли на Бездну. Мы, на "Тамаре", как было приказано, держались в стороне,
но так, чтобы не очень отставать. С погодой же, которая до того на удивление
сопутствовала нам, вдруг начала твориться какая-то дьявольщина. Да, я верно
говорю, именно дьявольщина, потому что нечистая это была сила, ярл... Пусть
меня под килем протащат, ежели лгу...
- Рассказывай.
- Там, где были мы, "Тамара", значит, было спокойно. Хоть ветер немного
посвистывал и небосклон потемнел от туч так, что день почти в ночь
обратился. А вот там, где была "Алкиона", там разбушевался ад. Неожиданно.
Истинный ад.
Парус "Алкионы" захлопал вдруг так бурно, что это было слышно даже на
"Тамаре". Небо почернело, заклубились тучи. Море, которое вокруг "Тамары"
казалось вполне спокойным, взбурлило и вскипело гривастыми волнами у бортов
"Алкионы". Кто-то вдруг крикнул, кто-то подхватил, и через минуту кричали
все.
Под нацеленным на "Алкиону" конусом черных туч корабль пробкой плясал
на волнах, крутясь, вертясь и подскакивая. Зарываясь в волны то носом, то
кормой. Порой драккар на несколько мгновений почти полностью скрывался из
глаз, и виден был только полосатый парус.
- Это чары! - крикнул кто-то за спиной Асы. - Это чертова магия!
Водоворот крутил "Алкиону" все быстрее и быстрее. Щиты, которые
центробежной силой отрывало от бортов, полетели в воздух, словно диски;
рванулись направо и налево переломанные весла.
- Рифьте парус! - рявкнул Аса Тьязи. - И за весла! Плывем туда, к ним.
Надо спасать!
Однако было уже поздно.
Небо над "Алкионой" сделалось черным, тьму разорвали зигзаги молний,
которые оплели драккар словно щупальца медузы. Собиравшиеся в фантастические
фигуры тучи закрутились в гигантскую воронку. Драккар помчался по кругу с
немыслимой быстротой. Мачта переломилась как соломинка, сорванный парус
взлетел над гривами волн огромным альбатросом.
- Греби, ребята!
Однако сквозь собственный крик, сквозь оглушительный рев стихии они
все-таки услышали вопли людей с "Алкионы". Вопли настолько чудовищные, что
волосы встали у них дыбом. У них, старых морских волков, кровавых
берсеркеров, моряков, которые многое видели и слышали на своем веку.
Они опустили весла, видя свое полное бессилие. Одурели, перестали даже
кричать.
"Алкиона", продолжая вращаться, медленно поднялась над волнами. И
поднималась все выше и выше. Они увидели истекающий водой, обросший
ракушками и водорослями киль. Увидели черную фигуру, падающее в воду тело.
Потом второе. И третье.
- Они прыгают! - заревел Аса Тъязи. - Грести, парни, не прекращать! Что
есть сил! Плывем на помощь!
"Алкиона" поднялась еще выше, не меньше чем на сто локтей над бурлящей
как кипяток поверхностью моря. И продолжала вращаться. Огромное, истекающее
водой, оплетенное огненной паутиной молний веретено невидимая сила
затягивала в клубящиеся тучи.
Неожиданно воздух прорезал разрывающий ушные перепонки взрыв.
Подгоняемая вперед пятнадцатью парами весел "Тамара" подпрыгнула, словно от
таранного удара, и помчалась назад. У Тъязи палуба ушла из-под ног. Он упал,
ударившись виском о борт.
Подняться своими силами он не смог, его подняли. Он был оглушен, крутил
и тряс головой, качался на ногах, нечленораздельно кричал что-то. Крики
экипажа он слышал как из-за стены. С трудом подошел к борту, покачиваясь как
пьяный, вцепился пальцами в релинг. Вихрь утих, волны успокоились. Но небо
по-прежнему было черным от клубящихся туч. От "Алкионы" не осталось и следа.
- Даже следа не осталось, ярл. Так, обломки такелажа, какие-то
обрывки... Больше ничего.
Аса Тъязи умолк, глядя на солнце, исчезающее за лесистыми вершинами
Спикерооги. Крах ан Крайт, задумавшись, не торопил его.
- Неизвестно, - заговорил наконец Аса Тъязи, - сколько успели
выскочить, прежде чем "Алкиону" втянуло в эту чертову тучу. Однако ж, сколь
бы ни выскочили, ни один не выжил. А нам, хотя ж мы ни времени не щадили, ни
сил, удалось выловить всего два трупа. Два тела, водой несомые. Всего два.
- Чародейки, - изменившимся голосом спросил ярл, - не было среди них?
- Нет.
Крах ан Крайт долго молчал. Солнце уже совсем ушло за Спикероогу.
- Пропал старый Гутлаф, сын Свена, - снова заговорил Аса Тъязи. - До
последней косточки его уже обглодали, видать, крабы на дне Седны. Пропала с
концом и магичка... Ярл, люди начинают болтать... Что все это ейная вина. И
ейная кара за преступления...
- Дурная болтовня!
- Сгинула, - буркнул Аса, - на Бездне Седны. В том же самом месте, где
тогда Паветта и Дани... Вот, понимаешь, совпадение-то какое...
- Это не была случайность, нет, - убежденно сказал Крах ан Крайт. - Ни
тогда, ни теперь это наверняка не была случайность.
_______________________________________
1 Северное сияние (лат.).
2 Основной труд (лат.).
3 из глубины (лат.).
4 наконец (лат.).
5 фундамент (лат.).
6 куншт - искусство (искаж. нем.).
7 собственной рукой
ГЛАВА 10
...Страдания и унижения несчастных, мучения их подчиняются
закономерностям природы, оставаясь существенными элементами общего замысла,
подобно тому, как и относящееся к этому замыслу счастье угнетателей.
Означенная истина должна устранить у тиранов и злодеев все угрызения
совести, ведь злодеи, не зная себе предела, слепо совершают любую
жестокость, мысль о которой может появиться в их голове, и здесь они следуют
советам природы, становясь послушным инструментом проведения в жизнь ее
законов. Подобные тайны природа внушает злодеям, толкая их на совершение
преступлений, только в том случае, когда необходимость зла становится
очевидной...
Донсьен-Альфонс-Франсуа де Сад.
x x x
Грохот открываемых, а затем замыкаемых дверей камеры разбудил младшую
из сестер Скарра. Старшая сидела за столом и методично выскребала кашу,
присохшую ко дну оловянной миски.
- Ну, что там было, в суде-то, Веда?
Жоанна Сельборн по прозвищу Веда молча уселась на нары, уперев локти в
колени и положив голову на руки.
Младшая Скарра зевнула, отрыгнула и громко пустила ветры.
Пристроившийся на противоположных нарах Петюх что-то невнятно буркнул и
отвернулся. Он был обижен на Веду, на сестер и на весь белый свет.
В обычных тюрьмах по установившейся традиции арестантов разделяли по
полу. В армейских же крепостях было иначе. Уже император Фергус вар Эмрейс,
вводя специальным декретом равноправие женщин в имперской армии, постановил,
что уж ежели эмансипация, так до конца, равноправие должно быть полным и
абсолютным, без всяких исключений или поблажек для какого-либо из полов. С
того времени в крепостях и цитаделях Империи арестанты сидели вместе.
- Ну, так как? - повторила старшая Скарра. - Выпускают тебя?
- Жди! - горько отозвалась Веда, по-прежнему не поднимая головы от рук.
- Считай, повезет, если не повесят. Холера! Выдавала всю правду, ничего не
скрывала, то есть почти ничего. А эти сукины дети, когда принялись меня
допрашивать, так для начала идиоткой перед всеми выставили, потом оказалось,
что я личность, не заслуживающая доверия, и преступный элемент, а под конец
вышло мне соучастие в заговоре, ставящем целью низвержение.
- В низ, стало быть, свержение, - покачала головой старшая Скарра,
словно понимала, о чем речь. - Ага, ну ежели в низ... то держи жопу шире,
Веда.
- Будто я не знаю.
Младшая Скарра потянулась, снова зевнула широко и громко, словно
леопардиха соскочила с верхних нар, энергичным пинком отшвырнула мешающий ей
табурет Петюха, плюнула рядом с табуретом. Петюх заворчал, но ни на что
большее не осмелился.
Петюх был на Веду смертельно обижен. А сестер вдобавок и боялся.
Когда три дня назад ему в камеру подкинули Веду, то очень скоро
оказалось, что Петюх, если в принципе и допускает эмансипацию и равноправие
женщин, то имеет на сей счет свое собственное мнение. Посреди ночи он
накинул Веде одеяло на верхнюю половину тела и намеревался воспользоваться
нижней, что, возможно, ему бы и удалось, если б не то, что Петюх взвыл
оборотнем и заплясал по камере, словно укушенный тарантулом. Веда же из
чистой мстительности телепатически принудила его опуститься на четвереньки и
ритмично колотиться головой в обитые железом двери камеры. Когда
потревоженные страшным грохотом стражники отворили дверь, Петюх ткнулся
макушкой в одного из них, за что немедля получил пять ударов окованной
железом палкой и столько же пинков. В итоге в ту ночь Петюх не испытал того
блаженства, на которое рассчитывал. И обиделся на Веду. О реванше он даже не
помышлял, так как наутро в камеру попали сестры Скарра, таким образом
прекрасный пол оказался в большинстве, и к тому же вскоре выяснилось, что
точка зрения сестер Скарра на равноправие почти совпадает с Петюховой,
только с точностью до наоборот, если говорить о предначертанных полам ролях.
Младшая Скарра хищно поглядывала на мужчину и изрекала недвусмысленные
замечания, а старшая хохотала, потирая руки. Эффект был таков, что Петюх
спал с табуреткой в руках, которой в случае чего намеревался защищать свою
честь и достоинство. Однако шансы и перспективы у него были ничтожны - обе
Скарры служили в линейных частях и были ветераншами многих сражений, так что
табуретки б не испугались, когда хотели насиловать - насиловали, даже если
мужчина был вооружен бердышом. Однако Веда была уверена, что сестры просто
шутят. Ну, почти уверена. Скажем так.
Сестры Скарра сидели за избиение офицера, по делу же провиант-мастера
Петюха велось следствие, связанное с большой, громкой и захватывающей все
более широкие круги аферой - кражей армейских луков.
- Да, держи жопу шире, Веда, - повторила старшая Скарра. - В хорошее
дерьмо ты вляпалась, думаю. А вернее - тебя вляпали. И как же ты, ядрена
вошь, сразу-то не сообразила, что это политическая игра!
- Ха-а! - только и ответила Веда. Скарра взглянула на нее, не очень
понимая, как следует разуметь односложное замечание. Веда отвела глаза.
"Не стану же я рассказывать вам то, о чем промолчала перед судьями, -
подумала она. - То есть что знала, в какое дерьмо вляпалась. И то, когда и
каким образом об этом узнала".
- Хорошенького ты себе пивка наварила, - мудро отметила младшая Скарра,
менее сообразительная, которая - Веда была в этом убеждена - вообще не
понимала, о чем идет речь.
- Ну а как все-таки было с цинтрийской княжной-то? - не отступала
старшая Скарра. - Ведь ее вы в конце концов сцапали, а?
- Сцапали. Если так можно выразиться. У нас сегодня которое?
- Двадцать второе сентября. Завтра Эквинокций.
- Ну да! Вот удивительное совпадение. Стало быть, завтра тем событиям
будет точно год... Уже год!..
Веда растянулась на нарах, подложив сплетенные пальцы рук под голову.
Сестры молчали, надеясь, что это было вступление к рассказу.
"Ничего не получится, сестренки, - подумала Веда, глядя на выцарапанные
на досках верхних нар грязные картинки и еще более грязные надписи. - Не
будет никаких рассказов. Даже не в том дело, что от вонючего Петюха несет
обосравшейся подсадной уткой или каким другим коронным свидетелем. Я
попросту не хочу об этом вспоминать. О том, что было год назад, после того,
как Бонарт ушел от нас в Клармоне.
Мы прибыли туда с опозданием в два дня, - все-таки принялась она
вспоминать. - Следы уже успели остыть. Куда охотник поехал, никто не знал.
Никто, кроме купца Хувенагеля, конечно. Но купец Хувенагель со Скелленом
разговаривать не пожелал и даже под крышу к себе не пустил. Передал через
слуг, что у него, де, нет времени и аудиенции он не даст. Филин раздувался и
тощал, но сделать ничего не мог. Ведь мы были в Эббинге, а там у него
никаких прав не было. А по-другому, нашими методами, за Хувенагеля браться
было невозможно, потому что у него там, в Клармоне, личное войско, а ведь
войну начинать было нельзя.
Ну, Бореас Мун вынюхивал, Дакре Силифант и Оль Харшейм занимались
подкупами, Тиль Эхрад - эльфьей магией, а я учуивала и слушала мысли, но это
мало что дало. Вроде бы узнали мы, что Бонарт выехал из города южными
воротами. А прежде, чем выехать...
Был в Клармоне храмик, маленький такой, лиственничный... Рядом с южными
воротами, у торговой площадки. Перед отъездом из Клармона Бонарт истязал
Фальку арапником. На глазах у всех, в том числе и у жрецов, на той площадке
у храмика... Выкрикивал, что покажет ей, кто тут ее господин и повелитель.
Что сейчас он ее батогом поучит, как хочет, а то и насмерть заучит, потому
как никто за нее не встанет, никто не заступится - ни люди, ни боги".
Младшая Скарра выглядывала в оконце, уцепившись за решетку. Старшая
выедала кашу из миски. Петюх взял табурет, лег и укрылся одеялом.
Из кордегардии доносился звон, перекликались стражи на стенах.
Веда повернулась лицом к стене.
"Спустя несколько дней мы встретились, - подумала она. - Я и Бонарт.
Лицом к лицу. Я смотрела в его нечеловечески рыбьи глаза, думая только об
одном - как он ту девушку избивал. И в мысли ему заглянула... На мгновение.
И было это так, словно сунула голову в разрытую могилу... Было это в
Эквинокций.
А днем раньше, двадцать второго сентября, я сообразила, что промеж нас
втерся невидимка".
Стефан Скеллен, имперский коронер, выслушал, не перебивая. Но Веда
видела, как у него изменяется лицо.
- Повтори, Сельборн, - процедил он. - Повтори, ибо я ушам своим не
верю.
- Осторожнее, господин коронер, - проворчала она. - Прикидывайтесь
злым... Так, словно бы я к вам с просьбой, а вы не разрешаете... Для
видимости, значит. Я не ошибаюсь, я уверена. Уже два дня, как сшивается при
нас какой-то невидимка. Невидимый шпион.
Филин - у него этого не отнимешь - был умен, улавливал влет.
- Нет, Сельборн, не разрешаю! - сказал он громко, не сдержав актерского
пафоса и в тоне, и в мимике. - Дисциплина обязательна для всех. Никаких
исключений. Я согласия не даю!
- Но хотя бы соблаговолите выслушать, господин корнер. - У Веды не было
таланта Филина, она не смогла скрыть неестественности в голосе, но в
разыгрываемой сценке натянутость и обеспокоенность просительницы были
оправданны. - Соблаговолите хотя бы выслушать...
- Говори, Сельборн. Только кратко и четко. - Он шпионит за нами два
дня, - пробурчала она, делая вид, что смиренно излагает свои соображения. -
С самого Клармона. Едет за нами тайно, а на биваках приходит невидимый,
крутится меж людей, слушает.
- Слушает, шпик чертов. - Скеллену не требовалось притворяться суровым
и разгневанным, в его голосе прямо-таки вибрировало бешенство. - Как ты его
обнаружила?
- Когда вы позавчера перед корчмой отдавали приказы господину
Силифанту, кот, что на лавке спал, зашипел и уши прижал. Это показалось мне
подозрительным, потому что никого в той стороне не было... А потом я что-то
вычуяла, вроде бы мысль, чужую мысль, и волю. Обычно-то для меня такая чужая
мысль, господин коронер, это как будто кто-то крикнул громко... Ну, начала я
чуять, крепко, вдвойне, и вычуяла его.
- Ты можешь его почуять всегда?
- Нет, не всегда. У него какая-то магическая защита. Я чую его только
очень близко, да и то не всякий раз. Поэтому надо притворяться, потому как
не известно, не кроется ли он аккурат поблизости.
- Только б не спугнуть, - процедил Филин. - Только б не спугнуть. Он
мне нужен живым, Сельборн. Что предлагаешь?
- Заставить его ошибиться.
- Ошибиться?
- Тише, господин коронер.
- Но... а, не важно. Хорошо. Даю тебе полную свободу.
- Завтра сделайте так, чтобы мы остановились в какой-нибудь деревушке.
Остальное - мое дело. А теперь для видимости отругайте меня как следует, и я
уйду.
- Не могу я отругать, - улыбнулся он ей глазами и слегка подмигнул,
немедленно сделав мину грозного начальника. - Я доволен вами, госпожа
Сельборн.
"Он сказал - госпожа. Госпожа Сельборн. Как офицеру". Скеллен снова
подмигнул, одновременно махнул рукой.
- Нет! В просьбе отказываю! Кругом, марш!
- Слушаюсь, господин коронер.
Скеллен прекрасно сыграл свою роль.
На следующий день, ближе к вечеру, Скеллен объявил постой в деревушке у
реки Леты. Деревня была богатая. Обнесена частоколом, въезжали в нее через
изящные вращающиеся ворота из свежих сосновых бревен. Называлась деревня
Говорог, а название это пошло от маленькой часовенки, в которой стояла
сплетенная из соломы куколка, изображающая единорога.
"Помню, - вспоминала Веда, - как мы хохотали над этим соломенным
божком, а солтыс с важной миной объяснял, что покровительствующий селу
священный говорог многие годы назад был золотым, потом стал серебряным, был
медным, было несколько костяных вариантов и несколько из благородной
древесины. Но их постоянно крали. Приезжали издалека, специально, чтобы
своровать. Так что гораздо спокойнее, если говорог сделан из соломы.
Ну, расположились мы в селе лагерем. Скеллен, как было условлено, занял
чистую светелку.
Спустя неполный час поймали мы невидимого шпика. Классически".
- Прошу подойти, - громко потребовал Филин. - Прошу подойти и глянуть
на этот документ... Минутку? Что, все уже на месте? Чтобы не пришлось
разъяснять дважды.
Оль Харшейм, который только что выпил из подойника немного разведенной
кислым молоком сметаны, облизнул губы и испачканные сметаной усы, отставил
сосуд, осмотрелся, подсчитал. Дакре Силифант. Нератин Цека. Тиль Эхрад.
Жоанна Сельборн...
- Нет Дуффицея.
- Позвать.
- Крель! Дуффи Крель! К командиру на совещание! За важными приказами.
Бегом!
Дуффицей Крель, задыхаясь, вбежал в комнату.
- Все на месте, господин коронер, - доложил Оль Харшейм.
- Не закрывайте окна. Чесноком тут несет, подохнуть можно. Двери тоже
отворите, устройте сквозняк.
Бригден и Крель быстро отворили окна и дверь, Веда же в который раз
удостоверилась, что из Филина получился бы шикарный актер.
- Прошу подойти, господа. Я получил от императора вот этот документ.
Секретный и чрезвычайно важный. Прошу внимания...
- Давай! - взвизгнула Веда, одновременно высылая сильный направленный
импульс, который по своему воздействию на органы чувств был равносилен
близкому удару молнии.
Оль Харшейм и Дакре Силифант схватили подойники и одновременно плеснули
разведенной сметаной в указанном Ведой направлении. Тиль Эхрад размахнулся
спрятанным под столом ковшом муки. На полу комнаты материализовалась
сметанно-мучная фигура, вначале бесформенная. Но Берт Бригден не зевал.
Безошибочно оценив, где может быть голова еще не испеченного, но уже
вывалянного в муке "жаворонка", он изо всей силы саданул по этому месту
железной сковородой.
Потом все скопом накинулись на облепленного сметаной и мукой шпика,
содрали с него шапку-невидимку, схватили за руки и ноги. Перевернув стол
крышкой вниз, привязали конечности пойманного к ножкам стола. Стащили с него
сапоги и онучи, одну из онучей засунули в распахнутый в крике рот.
Чтобы увенчать дело, Дуффицей Крель с размаха дал пойманному по ребрам,
а остальные с удовольствием наблюдали за тем, как у шпиона глаза вылазят из
орбит.
- Прекрасная работа, - похвалил Филин, который все это небывало
короткое время не пошевелясь стоял со скрещенными на груди руками. - Браво!
Поздравляю. Прежде всего вас, госпожа Сельборн.
"Черт побери, - подумала Веда. - Если так и дальше пойдет, я и
взаправду могу стать офицером".
- Господин Бригден, - холодно сказал Стефан Скеллен, стоя над
разведенными между ножками стола ногами пленника. - Пожалуйста, суньте
железо в угли. Господин Эхрад, извольте присмотреть, чтобы вблизи светлицы
не крутились дети.
Он наклонился, заглянул пленнику в глаза.
- Давненько же ты не показывался, Риенс. Я уж подумал, не приключилось
ли с тобой какое-нибудь несчастье.
Ударил кордегардский колокол, сигнал смены вахты. Сестры Скарра
мелодично храпели. Петюх чмокал сквозь сон, обнимая табуретку.
"Разыгрывал из себя бодрячка, - вспоминала Веда, - прикидывался
храбрецом. Риенс-то. Чародей Риенс, превращенный в свежеиспеченного
"жаворонка" и привязанный к ножкам стола.
Изображал из себя храбреца, но никого не обманул, а меня-то и подавно.
Филин предупреждал, что это чародей, поэтому я перемешивала ему мысли, чтобы
он ни чародействовать, ни призывать магическую помощь не мог. Попутно читала
его. Он защищал доступ, но как только учуял запах дыма от углей камина, в
которых раскаляли железо, его магические защиты и блокады лопнули по всем
швам словно старые штаны, а я могла читать его сколько угодно. Его мысли
ничем не отличались от мыслей других людей, которых я читала в подобных
ситуациях, людей, которых вот-вот начнут истязать. Мысли разбросанные,
несобранные, полные страха и отчаяния. Мысли холодные, склизкие, мокрые и
вонючие. Как внутренности трупа.
И все же, когда у него изо рта вытащили кляп, чародей Риенс продолжал
разыгрывать из себя храбреца. Во всяком случае - пытался".
- Ну, хорошо, Скеллен! Вы меня поймали, ваша взяла. Поздравляю! Низко
склоняю голову перед техникой, профессионализмом и специализацией! Отлично
вышколенные люди, можно позавидовать. А теперь прошу меня освободить. Уж
очень неудобная поза.
Филин пододвинул себе стул, уселся на него верхом, опершись сплетенными
руками и подбородком на спинку. Глядел на пленника сверху. И молчал.
- Прикажи меня освободить, Скеллен, - повторил Риенс. - А потом попроси
подчиненных удалиться. То, что я имею сказать, предназначено исключительно
для тебя.
- Господин Бригден, - спросил Филин, не поворачивая головы, - каков
цвет железки?
- Еще минутку, господин коронер.
- Госпожа Сельборн?
- Трудновато его сейчас читать, - пожала плечами Веда. - Он слишком
трусит, страх застит все другие мысли. А мыслей этих с избытком! В том числе
несколько таких, которые он пытается скрыть. За магическими покровами. Но
для меня это не сложно, я могу...
- В этом не будет необходимости. Испытаем классически, каленым железом.
- К чертям собачьим! - взвыл шпион. - Скеллен! Уж не собираешься ли
ты...
Филин наклонился, лицо у него немного изменилось.
- Во-первых, господин Скеллен, - процедил он. - Во-вторых, да,
абсолютно верно, я намерен припечь тебе пятки, Риенс. И проделаю это с
неизъяснимым удовольствием. Ибо буду рассматривать сие действие как
восстановление исторической справедливости. Могу поспорить, что ты не
понимаешь.
Риенс молчал, поэтому Скеллен продолжал:
- Видишь ли, Риенс, я советовал Ваттье де Ридо прижечь тебе пятки уже
тогда, семь лет назад, когда ты ползал в имперской разведке, скуля как пес о
милости и согласии стать предателем и двойным агентом. Я повторил совет
четыре года назад, когда ты без мыла лез в задницу Эмгыру, посредничая в
контактах с Вильгефорцем. Когда ты по случаю охоты за цинтрийкой вдруг вырос
из обычного маленького сексота в почти первого резидента. Я бился об заклад
с Ваттье, что, если тебя поджарить, ты скажешь, кому служишь... Нет, я
неточно выразился. Что ты перечислишь всех, кому служишь. И тогда, сказал я,
ты, Ваттье, увидишь и удивишься, в каком количестве пунктов совпадут эти
перечни. Что делать, Ваттье де Ридо меня не послушался. И теперь наверняка
сожалеет. Но еще не все потеряно. Я припеку тебя всего малость, а когда
узнаю все, что хочу знать, передам в распоряжение Ваттье. А уж он-то шкуру с
тебя сдерет, помаленьку, маленькими кусочками.
Филин вынул из кармана платочек и флакончик духов. Обильно смочил
платочек и приложил к носу. Духи приятно пахли мускусом, однако Веду
потянуло рвать.
- Железо, господин Бригден.
- Я слежу за вами по поручению Вильгефорца! - завыл Риенс. - Дело в
девчонке! Следя за вашим подразделением, я надеялся опередить вас, добраться
раньше вас до охотника за наградами! Я должен был попытаться выторговать у
него девку! У него, а не у вас! Потому что вы собирались ее убить, а
Вильгефорцу она нужна живой! Что еще вы хотите знать? Я скажу. Скажу все!
- Ну-ну! - воскликнул Филин. - Не так споро, Риенс, этак и голова может
разболеться от шума и избытка информации. Вы представляете себе, господа,
что будет, когда его припечет? Он заорет всех нас до могилы!
Крель и Силифант громко расхохотались, Веда и Нератин Цека не
присоединились к веселью. Не присоединился к ним и Берт Бригден, который в
этот момент критически рассматривал вынутый из угля прут. Железо было
накалено так, что казалось, будто это не железо вовсе, а заполненная жидким
огнем стеклянная трубка. Риенс увидел это и визгливо закричал:
- Я знаю, как отыскать охотника и девушку! Я знаю, знаю! Я скажу!
- Само собой, скажешь.
Веда, продолжавшая читать в его мыслях, поморщилась, восприняв волны
отчаянного, бессильного бешенства. В мозгу Риенса снова что-то лопнуло,
какая-то очередная перегородка. "Со страха он скажет все, - подумала Веда, -
все, что собирался держать до конца, как козырную карту, туза, которым мог
перешибить остальных тузов при последней решающей раздаче на самую высокую
ставку. Сейчас, от обычного отвратительного страха перед болью, он выкинет
этого туза на фоски".
Вдруг что-то щелкнуло у нее в голове, она почувствовала в висках жар,
потом неожиданный холод. Теперь она знала скрытую мысль Риенса. "О боги, -
подумала она. - Ну и вляпалась же я в дельце..."
- Я скажу, - взвыл чародей, краснея и впиваясь вытаращенными глазами в
лицо коронера. - Скажу нечто действительно важное. Скеллен! Ваттье де
Ридо...
Веда вдруг услышала другую, чужую мысль. Увидела, как Нератин Цека
двигается к двери, держа руку на рукояти кинжала.
Загудели шаги, в комнату влетел Бореас Мун.
- Господин коронер! Быстрее, господин коронер! Они приехали... Вы не
поверите, кто!
Скеллен жестом остановил Бригдена, уже поднесшего было железо к пяткам
шпиона.
- Тебе надо играть в лотерею, Риенс, - сказал коронер, глядя в окно. -
В жизни своей не встречал такого везунчика!
В окне была видна толпа, в центре толпы пара конных. Веда с первого же
взгляда знала, кто это. Знала, кто тот худой мужчина с белыми рыбьими
глазами, что сидел на рослом гнедом коне. И кто - пепельноволосая девушка на
прекрасной вороной кобыле. Руки у девушки были связаны, на шее - ошейник. И
синяки на распухших губах.
Высогота вернулся в хату в отвратительном настроении, угнетенный,
молчаливый, даже злой. Это было следствие разговора с кметом, приплывшим на
лодке забрать шкуры. Возможно, последний раз до весны, сказал кмет. Погода
портится со дня на день. Слякоть и ветер такие, что страх на воду выходить.
По утрам на лужах лед, того и гляди снег повалит, а после него - морозы,
вот-вот река станет и заливы, тогда прячь лодку в сарай, сани вытаскивай. Но
на Переплют, сам знаешь, даже на санях нельзя, разводье тут на разводье...
Парень был прав. Под вечер набежали тучи, с темно-синего неба
посыпались белые хлопья. Порывистый ветер положил сухие камыши, белыми
гривками загулял по поверхности разлива. Стало пронизывающе, чувствительно
холодно.
"Послезавтра, - подумал Высогота, - праздник Саовины. По эльфьему
календарю через три дня новый год. По человечьему нового года надо подождать
еще два месяца".
Кэльпи, вороная кобыла Цири, топотала и фыркала в овчарне.
Войдя в халупу, он застал Цири копающейся в сундуке. Он позволял ей
это, даже одобрял. Во-первых, совсем новое занятие после поездок на Кэльпи и
листания книг. Во-вторых, в сундуках было множество вещей его дочерей, а
девочке нужна была теплая одежда. Несколько смен одежды, потому что в холоде
и влаге требовался не один день, прежде чем выстиранные тряпки наконец
высыхали.
Цири выбирала, примеряла, отбрасывала, откладывала. Высогота уселся за
стол, съел две вареные картофелины и обглодал куриное крылышко. Молчал.
- Хорошая работа, - показала Цири вещи, которых Высогота не видел
многие годы и даже забыл об их существовании. - Тоже дочкины? Она любила
бегать на коньках?
- Обожала. Зимы дождаться не могла.
- Можно взять?
- Бери что хочешь, - пожал он плечами. - Мне от этого никакой пользы.
Если тебе пригодятся и башмаки подходят... Да ты никак упаковываешься, Цири?
К отъезду готовишься?
Она уставилась на кучу одежды. Потом, помолчав, сказала:
- Да, Высогота. Так я решила. Видишь ли... Нельзя терять ни минуты.
- Сны?
- Да. Я видела очень неприятные вещи. Не уверена, случилось ли уже это,
или случится лишь в будущем. Понятия не имею, смогу ли предотвратить... Но
ехать должна. Понимаешь, я в детстве обижалась на своих близких за то, что
они не пришли мне на помощь. Бросили на произвол судьбы... А теперь я думаю,
что, пожалуй, им самим нужна моя помощь. Я должна ехать.
- Зима на носу.
- Поэтому-то и надо ехать. Если останусь - проторчу тут до весны... И
до самой весны буду маяться от безделья и неуверенности, мучимая кошмарами.
Нет, я должна ехать, ехать немедленно, попытаться отыскать Башню Ласточки.
Телепорт. Ты сам подсчитывал, что до озера пятнадцать дней пути. Значит, я
буду на месте перед ноябрьским полнолунием...
- Тебе нельзя сейчас покидать убежища, - с трудом проговорил он. -
Сейчас - нельзя. Тебя схватят... Твои преследователи... очень близко. Сейчас
тебе никак нельзя...
Она кинула на пол блузку, вскочила, словно подкинутая пружиной.
- Ты что-то узнал, - резко бросила она. - От кмета, который взял
шкурки. Говори.
- Цири...
- Пожалуйста, скажи!
И он сказал. А позже пожалел о сказанном.
- Не иначе, как их дьявол подослал, добрый господин отшельник, -
проворчал кмет, на минуту отрываясь от шкурок. - Не иначе - дьявол. С самого
Равноночия по лесам гоняли, какую-то девку искали. Пугали, кричали,
грозились, но тут же снова ехали дальше, не успевали нигде избытно
напоганить. Но теперича другую другость придумали; оставили по деревням и
селам каких-то, ну, как их там... ну, посты какие-то... Постятся, стало
быть, по деревням-то. И никакие энто не посты, добрый человек, потому как
жрут они тама в три горла, а стоят там по три, а то и по четыре мерзавца
разом. Разорение сплошное... Посты... Горе одно. Навроде бы будут так цельну
зиму нас объезжать, пока девка, котору поджидают, не выглянет откеда бы
нибудь с укрытия и в село не заглянет. Тута уж ихний пост кончится, девку
они схватют, а нам вроде волю дадут.
- У вас тоже... постятся?
Парень погрустнел, скрежетнул зубами.
- У нас - нет. Повезло нам. Но в Дун Даре, в полудне от нас, сидят
вчетвером... В корчме, на выселках квартируют. Жрут и пьют. За девок
брались, а када им парни воспротивилися, дак убили, господин хороший, без
жалости. Насмерть...
- Людей убили?
- Двоих. Солтыса и еще одного. Ну и как, есть кара Божья на таких
обалдуев, добрый человек? Нету ни кары, ни права! Один колесник, что к нам с
женой и дочкой из Дун Дара сбег, говаривал, мол, были ране на свете
ведьмаки... Они порядок со всякими беспорядками учиняли. И-эх, призвать бы в
Дун Дар ведьмака, штоб энтих стервецов под корень.
- Ведьмаки убивали чудовищ, а не людей.
- Энто мерзопакостники, господин отшельник, а никакие не люди.
Мерзостники, что из пекла повылазили. Ведьмак на них нужон, верно говорю,
ведьмак... Ну, мне в путь сам час, добрый господин отшельник... Уж холодина
идет? Скоро лодку прячь, а сани вытягивай... А супротив мерзавцев из Дун
Дара ведьмак нужон. Ох, нужон...
- И верно, - повторила сквозь зубы Цири. - Святая правда. Нужен
ведьмак... Или ведьмачка. Четверо их, да? В Дун Даре, да? А где он
находится, этот Дун Дар? Вверх по реке? Туда сквозь рощи проехать можно?
- Ради богов, - прервал Цири Высогота. - Уж не думаешь ли ты всерьез...
- Не призывай богов, если в них не веришь. А я знаю, что не веришь.
- Оставим в покое мое мировоззрение! Цири, что за адские мысли приходят
тебе в голову? Как ты вообще можешь...
- А вот теперь ты оставь в покое мое мировоззрение, Высогота. Я знаю,
что мне положено! Я - ведьмачка!
- Ты - личность юная и неуравновешенная! - взорвался Высогота. - Ты -
ребенок, перенесший травмирующее воздействие извне, ты - ребенок обиженный,
невротический и близкий к нервному срыву. И сверх всего ты одержима жаждой
мести! Ослеплена жаждой реванша! Неужели ты этого не понимаешь?
- Понимаю лучше, чем ты! - воскликнула она. - Потому что ты понятия не
имеешь о мести, потому что ты никогда не испытывал того, что досталось мне.
Потому что ты знать не знаешь, что такое настоящее зло!
Она выбежала, хлопнув дверью, через которую тут же ворвался в сени и
комнату пронизывающий зимний вихрь. Спустя несколько секунд Высогота услышал
цокот копыт и ржание.
Возбужденный, он хватил оловянной тарелкой о стол. "Пусть едет, -
подумал он. - Пусть вытрясет из себя злобу". Бояться за нее он не боялся,
она одна ездила по болотам часто и днем, и ночью, знала тропки, островки и
заросшие лесом топи. Однако, если б и впрямь заблудилась, достаточно было
отпустить поводья, и вороная Кэльпи нашла бы дорогу домой, к овчарне. Эту
дорогу она знала.
Спустя какое-то время, когда уже здорово стемнело, он вышел, подвесил
на столб фонарь. Постоял у живой изгороди, прислушался к стуку копыт, к
плеску воды. Однако ветер и шум камышей приглушали все звуки, фонарь на
столбе раскачивался как бешеный и наконец погас.
И тогда он услышал. Далеко. Нет, не оттуда, куда поехала Цири. С другой
стогны, противоположной. От болот. Дикий, нечеловеческий, протяжный воющий
крик. Стон.
Минута тишины. И снова. Beann'shie. Беанн'ши. Эльфья упырица.
Предвестница смерти. Высогота задрожал от холода и страха. Быстро вернулся в
хату, бормоча и приговаривая себе под нос, чтобы не услышать, чтобы не
слушать.
Прежде чем он снова разжег фонарь, из тьмы появилась Кэльпи.
- Войди в дом, - сказала Цири ласково и мягко. - И не выходи. Отвратная
ночь.
За ужином они снова начали пререкаться.
- Такое впечатление, будто ты очень много знаешь о проблемах добра и
зла!
- Да, знаю! И вовсе не из университетских книжек!
- Конечно, нет. Ты все изучила на собственном опыте. На практике.
Как-никак у тебя же гигантский опыт в твои-то долгие шестнадцать лет.
- Вполне достаточный! Достаточно большой! - Поздравляю, коллега ученая.
- Ехидничаешь, - сжала она губы, - даже понятия не имея, как много
недоброго наделали миру вы, трухлявые ученые, теоретики, с вашими книгами,
со столетним опытом просиживания над моральными трактатами, да еще с таким
прилежанием, что вам некогда было даже в окно глянуть, чтобы увидеть, как
выглядит мир в действительности. Вы, философы, искусственно поддерживающие
придуманные вами же философии, чтобы получать денежки в университетских
кассах. А поскольку ни одна хромая собака не заплатила бы вам за
неприглядную правду о мире, вы напридумывали этику и моралистику, красивые и
оптимистические науки. Беда только в том, что... лживые и шарлатанские!
- Нет ничего более шарлатанского, чем непродуманное осуждение,
соплячка! Чем поспешные и непродуманные суждения!
- Вы не нашли противоядие от зла! А я, сопливая ведьмачка, нашла!
Безотказное противоядие!
Он не ответил, но лицо выдало его, потому что Цири стрелой вылетела
из-за стола.
- Ты считаешь, что я несу дурь? Бросаю слова на ветер?
- Я считаю, - ответил он спокойно, - что в тебе говорит раздражение.
Считаю, что ты намерена мстить от раздражения, и горячо советую успокоиться.
- Я спокойна. А месть? Ответь мне: почему бы и нет? Почему я должна
отказаться от мысли о мести? Во имя чего? Высших соображений? А что может
быть выше покарания скверных дел и поступков? Для тебя, философ и этик,
месть - деяние дурное, нехорошее, неэтичное, беззаконное, наконец. А я
спрашиваю: где кара за зло? Кто должен ее подтвердить, определить и
отмерить? Кто? Боги, в которых ты не веришь? Великий творец-демиург, которым
ты решил заменить богов? Или закон? А может, нильфгаардская юстиция,
императорские суды, префекты? Наивный ты старик!
- Значит, око за око, зуб за зуб? Кровь за кровь? А за эту кровь,
очередную кровь? Море крови? Ты хочешь утопить мир в крови? Наивная,
обиженная девочка! Так ты намерена бороться со злом, ведьмачка?
- Да. Именно так! Потому что я знаю, чего Зло боится. Не этики твоей,
Высогота, не проповедей, не моральных трактатов о порядочной жизни. Зло боли
боится, боится быть покалеченным, страданий боится, смерти, наконец! Раненое
Зло воет от боли как пес! Ползает по полу и визжит, видя, как кровь хлещет
из вен и артерий, видя торчащие из обрубков рук кости, видя кишки,
вываливающиеся из брюха, чувствуя, как вместе с холодом приходит смерть.
Тогда, и только тогда, у Зла волосы встают дыбом на башке, и тогда скулит
Зло: "Милосердия! Я раскаиваюсь в совершенных грехах! Я буду хорошим и
порядочным, клянусь! Только спасите, остановите кровь, не дайте позорно
умереть!" Да, отшельник. Вот так борются со Злом! Если Зло собирается
обидеть тебя, сделать тебе больно - опереди его, лучше всего в тот момент,
когда Зло этого не ожидает. Если ж ты не сподобился Зло опередить, если Зло
успело обидеть тебя, то отплати ему. Напади, лучше всего когда оно уже
забыло, когда чувствует себя в безопасности. Отплати ему вдвойне. Втройне.
Око за око? Нет! Оба ока за око! Зуб за зуб? О нет! Все зубы за зуб! Отплати
Злу! Сделай так, чтобы оно выло от боли, чтобы от этого воя лопались у него
глазные яблоки! И вот тогда, поглядев на землю, ты можешь смело и
определенно сказать: то, что здесь валяется, уже не обидит никого. Никому не
опасно. Потому что как можно угрожать, не имея глаз? Не имея обеих рук? Как
оно может обидеть, если его кишки волочатся по песку, а их содержимое
впитывается в этот песок?
- А ты, - медленно проговорил отшельник, - стоишь рядом с окровавленным
мечом в деснице, глядишь на кровь, впитывающуюся в песок, и имеешь наглость
думать, будто разрешила извечную дилемму, что наконец-то обрела плоть мечта
философов. Думаешь, что природа Зла изменилась?
- Да, - заносчиво ответила она. - Так как то, что валяется на земле и
истекает кровью, - уже не Зло. Возможно, это еще не Добро, но уже наверняка
и не Зло!
- Говорят, - медленно проговорил Высогота, - что природа не терпит
пустоты. То, что лежит на земле, что истекает кровью, что пало от твоего
меча, - уже не Зло? Тогда что же такое Зло? Ты когда-нибудь задумывалась об
этом?
- Нет. Я - ведьмачка. Когда меня учили, я поклялась себе, что буду
выступать против Зла. Всегда. И не раздумывая... Потому что стоит только
начать задумываться, - добавила она глухо, - как уничтожение потеряет смысл.
Месть потеряет смысл. А этого допустить нельзя.
Он покачал головой, но она жестом не дала ему заговорить.
- Мне пора уже докончить свой рассказ, Высогота. Я рассказывала тебе
больше тридцати ночей, с Эквинокция до Саовины. А ведь не рассказала всего.
Прежде чем я уеду, тебе следует узнать, что случилось в день Эквинокция в
деревушке под названием Говорог.
Она застонала, когда ее стаскивали с седла. Бедро, по которому он ее
вчера бил ногой, болело.
Он дернул за цепь, пристегнутую к ошейнику, потащил ее к дому.
В дверях стояли несколько вооруженных мужчин. И одна высокая женщина.
- Бонарт, - сказал один из мужчин, худощавый брюнет с тощим лицом,
державший в руке окованную бронзой нагайку. - Должен признать, ты умеешь
застигать врасплох.
- Здравствуй, Скеллен.
Человек, названный Скелленом, какое-то время глядел ей прямо в глаза.
Она вздрогнула под его взглядом.
- Ну, так как? - снова обратился он к Бонарту. - Объяснишь сразу или,
может, помаленьку?
- Не люблю объяснять на базаре, потому как мухи в рот летят. В дом
войти можно?
- Прошу.
Бонарт дернул за цепь.
В доме ждал еще один мужчина, растрепанный и бледный, вероятно, повар,
потому что занимался чисткой одежды от следов муки и сметаны. Увидев Цири,
он сверкнул глазами. И подошел. Это не был повар.
Она узнала его, помнила эти паскудные глаза и пятно на морде. Это был
тот, кто вместе с белками преследовал их на Танедде, именно от него она
сбежала, выскочив в окно, а он велел эльфам прыгать следом. Как тот эльф его
назвал? Рене?
- Это ж надо! - сказал он язвительно, сильно и болезненно тыкнув ее
пальцем в грудь. - Мазель Цири! С самого Танедда не виделись. Долго, долго я
мазельку искал. И наконец нашел!
- Не знаю, милсдарь, кто вы такой, - холодно бросил Бонарт, - но то,
что вы якобы нашли, принадлежит мне, а посему держите лапы подальше, ежели
цените свои пальчики.
- Меня зовут Риенс, - нехорошо блеснул глазами чародей. - Соблаговолите
это милостиво запомнить, господин охотник за наградами. А кто я, сейчас
станет ясно. И ясно также станет, кому будет принадлежать эта мазель. Но
зачем опережать события? Сейчас я просто хочу передать поздравления и
сделать некое признание. Надеюсь, вы не имеете ничего против?
- Надейтесь. Никто вам не запрещает.
Риенс приблизился к Цири, заглянул ей в глаза.
- Твоя покровительница, ведьма Йеннифэр, - ядовито процедил он, -
однажды обидела меня. Когда же впоследствии она попала мне в руки, я, Риенс,
показал ей, что такое боль. Вот этими руками, вот этими пальцами. И
пообещал, что когда мне в руки попадешь ты, королевна, то и тебя я тоже
научу боли. Этими вот руками, этими вот пальцами...
- Рискованное дело, - тихо сказал Бонарт. - Очень даже рискованное,
господин Риенс, - дразнить мою девочку и угрожать ей. Она мстительна и
запомнит это. Держите, повторяю, подальше от нее ваши руки, пальцы и прочие
части тела.
- Довольно, - обрезал Скеллен, не спуская с Цири любопытного взгляда. -
Перестань, Бонарт. Ты, Риенс, тоже помягче. Я отнесся к тебе снисходительно,
но еще могу раздумать и велю снова привязать к ножкам стола. Садитесь оба.
Поговорим как люди культурные. Втроем, в три пары глаз. Потому как, что-то
мне сдается, поговорить есть о чем. А предмет нашей беседы временно отдадим
под охрану. Господин Силифант!
- Только стерегите ее как следует. - Бонарт вручил Силифанту конец
цепи. - Как зеницу ока.
Веда держалась в сторонке. Нет, конечно, ей хотелось присмотреться к
девушке, о которой так много разговоров шло в последнее время, но она
чувствовала странное нежелание лезть в толпу, окружающую Харшейма и
Силифанта, которые вели загадочную пленницу к столбу на майдане.
Все пытались пробиться поближе, разглядывали девушку, пробовали даже
пощупать, толкнуть, дернуть. Она шла с трудом, немного прихрамывая, но
голову держала высоко. "Он ее бил, - подумала Веда. - Но не сломил..."
- Значицца энто и есть та самая Фалька...
- Едва-едва из девчонок вылезла...
- Девчонка! Тьфу! Резака!
- Шестерых парней, говорят, рубанула, зверюга, на арене в Клармоне...
- А сколькерых еще ране-то! Дьяволица!
- Волчица!
- А кобыла, гляньте, какова кобыла-то? Чудных кровей лошадь... А вона,
при Бонартовых-то тебеньках какой меч. Хо... Чудо чудное!
- Прекратить! - буркнул Дакре Силифант. - Не прикасаться! Куда ты со
своими лапами в чужое добро? Девушку тоже не трогать, не щупать, не
оскорблять и не клеветать! Побольше уважения. Неизвестно, может, еще будем
ее на рассвете казнить. Так пусть хоть до того времени в мире побудет.
- Ежели девке на смерть идтить, - ощерился Киприан Фрипп Младший, - то,
может, остаток жизни-то ей маленько усладить и отодрать как следовает? Взять
на сенцо и прочистить?
- Ну! - загрохотал Каберник Турент. - А чего, можно бы! Спросим Филина,
нельзя ль...
- Говорю вам, нельзя! - отрезал Дакре. - У вас только одно на уме,
трахательники дурные! Сказал же, оставить девушку в покое. Андрее, Стигварт,
а ну, станьте-ка с ней рядышком. И глаз не спускать, ни на шаг не отходить.
А тех, что полезут, палкой!
- Ого! - сказал Фрипп. - Ну, нет так нет, нам все едино. Айда, парни, к
скирдам, к местным, они там барана и поросенка запекают. Ведь нонче
Равноночие, Эквинокций, праздник, стало быть. Пока господа советываются, мы
могем повеселиться.
- Пошли! Достань-ка, Деде, какой-нито кувшинок из переметов. Выпьем.
Можно, господин Силифант? Господин Харшейм? Праздник ноне, да и без того
никуда не поедем на ночь-то глядя.
- Тоже мне - толковая мысль, - поморщился Силифант. - Выпивки у них
одни в головах да трахты! А кто тут останется, чтобы помогать девку стеречь
и к господину Стефану бечь, ежели что?
- Я останусь, - вызвался Нератин Цека.
- И я, - поддержала Веда.
Дакре Силифант внимательно взглянул на них. Потом махнул рукой.
Оставайтесь, мол. Фрипп и компания поблагодарили нестройным ревом.
- Но смотреть в оба, повнимательнее быть на том празднике, -
предупредил Оль Харшейм. - Девок не лапать, как бы еще кого мужики вилами в
промежность не ткнули!
- Хе! Идешь с нами, Хлоя? А ты, Веда? Не надумала?
- Нет. Остаюсь.
- Они оставили меня у столба на цепи, со связанными руками. Охраняли
двое. А двое стоявших поодаль непрерывно зыркали, наблюдали. Высокая и
интересная женщина и мужчина с какой-то вроде бы женственной внешностью и
движениями. Странный такой.
Кот, сидевший на середине комнаты, широко зевнул, заскучав, потому что
замученная мышь перестала его забавлять. Высогота молчал.
- Бонарт, Риенс и Скеллен-Филин продолжали совещаться в светлице. Я не
знала о чем. Ждать могла самого худшего, но мне было как-то все равно. Ну,
еще одна арена? Или просто убьют? А, да не все ль равно, лишь бы поскорее
кончилось.
Высогота молчал.
Бонарт вздохнул.
- Не гляди волком, Скеллен, - повторил он. - Я просто хотел заработать.
Мне, понимаешь, на отдых пора. На заслуженный. На веранде посидеть, на
голубочков поглядеть. Ты давал мне за Крысиху сто флоренов и обязательно
хотел получить мертвой. Меня это озадачило. Сколько же эта девица может
стоить в натуре? - подумал я. И сообразил, что если ее продать или отдать,
то она наверняка будет не такой ценной, как если попридержать. Древний закон
экономии и торговли. Такой товар, как она, постоянно растет в цене. Можно и
поторговаться.
Филин сморщил нос, словно неподалеку что-то завоняло.
- А ты откровенен, Бонарт, до боли. Но переходи к делу. К пояснениям.
Ты убегаешь с девчонкой через весь Эббинг и вдруг появляешься и
растолковываешь нам принципы экономики. Объясни, что случилось?
- А что тут объяснять, - льстиво усмехнулся Риенс. - Господин Бонарт
просто наконец-то понял, кто такая в действительности ...
