Шри Ауробиндо. Человеческий цикл
страница №7
...тсякратко указать, каким образом и почему) и, в конце концов, даже самой
религии; но присущие ей нетерпимые отрицания ложны и самонадеянны - и
сегодня это стало очевидно для человеческого ума. Здесь ошибка разума
подобна ошибке иностранца, которому все в чужеземной стране кажется нелепым
и примитивным, поскольку это расходится с его собственным образом действия и
мышления, не подходит под его мерку и не отвечает его критериям. Так крайний
рационалист задается вопросом, способен ли религиозный дух отвечать
требованиям материального ума, удовлетворять его критериям и даже давать
физическое подтверждение своим истинам - хотя сама религия по сути своей
есть открытие нематериального Духа, игра супрафизического сознания. И так же
он пытается судить о религии по своему впечатлению о внешней ее стороне -
как невежественный и неугомонный иностранец пытается судить о культуре
страны по платью и внешнему укладу жизни ее обитателей и некоторым наиболее
заметным особенностям принятой манеры поведения. То обстоятельство, что он
заблуждается вместе с некоторыми так называемыми верующими, может служить
ему извинением, но никак не оправданием его невежества. Более умеренная
позиция рационального ума тоже сыг-рала свою роль в истории человеческой
мысли. Здесь его старания объяснить религию вылились в огромное количество
искусственных построений, поражающих своей затейливостью, - вроде некоторых
псевдонаучных попыток создать сравнительную Науку Религии. Он возвел
огромные, выдержанные в современном стиле фасады теории, используя в
качестве строительного материала разнокалиберные кирпичики неверно понятых
фактов. Его склонность к снисходительному оправданию религии вызвала к жизни
течения мысли, не отмеченные глубиной, которые быстро исчезли, не оставив
после себя следа. Его попытки создания рациональной религии - совершенно
благонамеренные, но беспомощные и неубедительные - не дали никакого
ощутимого результата и исчезли подобно тающему облачку, chinnaРbhram iva
nasvyati1.
Сокровеннейшая суть, глубинный смысл религии - если оставить в стороне
внешнюю организацию религиозной догмы, культа, обряда и символа - есть поиск
Бога и обретение Бога. Она устремлена к открытию Бесконечного, Абсолютного,
Единого, Божественного, которое объединяет все эти понятия и все же является
не абстракцией, но Существом. Она проявляется в искреннем переживании
истинных и сокровенных отношений между человеком и Богом - отношений,
подразумевающих единство и различие, озаренное знание и экстатическую любовь
и восторг, абсолютное подчинение и служение, преображение каждого элемента
нашего существования из обычного его состояния в страстное стремление
человека к Божественному и ни-схождение Божественного в человека. Все это не
имеет ничего общего со сферой разума или полем его нормальной деятельности;
цель религии, ее сфера, ее процессы супрарациональны. Знания Бога нельзя
достичь путем взвешивания слабых доводов разума за или против Его
существования; знания Бога можно достичь только через самопреодоление и
полную самоотдачу, устремленность и духовный опыт. Причем этот опыт
осуществляется вовсе не в результате каких-то рациональных научных
экспериментов или рационального философского мышления. Даже в тех частях
религиозной дисциплины, которые по виду более всего напоминают научный
эксперимент, метод заключается в переживании вещей, превосходящих разум и
его ограниченную сферу действия. Даже в тех частях религиозного знания,
которые по виду более всего напоминают результаты интеллектуальной
деятельности, озаряющими силами являются вовсе не воображение, логика и
рациональное суждение, но откровения, вдохновение, наития, интуитивные
прозрения, которые нисходят на нас с плана супрарационального света. Любовь
к Богу - это бесконечное и абсолютное чувство, которое не допускает никаких
ограничений, установленных разумом, и не пользуется языком разума в своем
почитании и поклонении; радость в Боге - это покой и блаженство,
превосходящие всякое понимание. Подчинить себя Богу - значит подчинить все
свое существо супрарациональному свету, воле, силе и любви, и служение Ему
не признает компромиссов с жизнью, в которых практический разум человека
видит главное достоинство своего обычного образа действий в мирском
существовании. Везде, где религия действительно находит себя, где она
открывается собственному своему духу (а существует множество таких
религиозных практик, которые не основательны, не совершенны, не вполне
искренни, не вполне уверены в своем методе и склонны прислушиваться к
суждениям разума), ее путь совершенен и ее достижения превосходят ментальные
описания.
Конечно, разум играет свою роль в том, что касается этой высочайшей
сферы нашего религиозного существования и опыта, но роль совершенно
вторичную и второстепенную. Он не может установить закон для религиозной
жизни, он не может по собственному своему праву сформировать систему
божественного знания; он не может воспитать и развить божественную любовь и
восторг; он не может поставить пределы духовному опыту или связать своими
узами деятельность духовного человека. Единственное законное право разума -
это на своем собственном языке как можно лучше объяснить нашему
рациональному и интеллектуальному существу истины, переживания и законы
нашего супрарационального и духовного существа. Этим занималась духовная
философия на Востоке и - куда более примитивным и несовершенным образом -
теология на Западе, и труд их приобретает великое значение в моменты,
подобные настоящему, когда интеллект человечества после долгих блужданий
вновь обращается к поиску Божественного. Здесь неизбежно вступают в силу
методы, свойственные интеллекту: логическое рассуждение, выведение
умозаключений из фактов, данных рациональным опытом, поиск аналогий на
основании нашего знания видимой реальности, даже обращение к истинам
естественных наук - т. е. все те операции, к которым прибегает
интеллектуальный ум в своей обычной деятельности. Но это слабейшая часть
духовной философии. Она убеждает рациональный ум только там, где интеллект
уже предрасположен к вере, и даже если убеждает, то все равно не дает
истинного знания. Разум заслуживает наибольшего доверия, когда он
соглашается принимать глубокие истины и опыт духовного существа и духовной
жизни такими, какими они ему даются, и облекать их в такую форму, приводить
в такой порядок, выражать на таком языке, чтобы они стали максимально
доступны или наименее непонятны для логического ума. Но и тогда доверие к
нему не может быть полным, ибо он склонен превращать порядок в жесткую
интеллектуальную систему и выдавать форму за сущность. И даже в лучшем
случае ему приходится говорить не на подлинном языке супрарациональной
истины, но прибегать к неадекватному переводу с него, а поскольку и такой
язык тоже не привычен для рационального интеллекта, средний человеческий ум
часто не понимает его или понимает неправильно. Из своего опыта ищущий в
духе прекрасно знает, что даже самое возвышенное философствование не может
дать истинного внутреннего знания, не является духовным светом, не открывает
врат духовного опыта. Все, что может сделать философия, - это обратиться к
сознанию человека через его интеллект и сказать: "Я попыталась дать тебе
истину, облеченную в форму и приведенную в систему, которые сделают ее
понятной и доступной для тебя; если я убедила или увлекла твой
интеллектуальный разум, то теперь ты можешь искать истинное знание, но
искать его ты должен иными средствами, которых у меня нет".
Но есть другой уровень религиозной жизни, на котором разум, похоже,
обладает большей свободой действий и облечен правом играть более
значительную роль. Ибо наряду с жизнью супрарациональной, в которой
полностью реализуется религиозное устремление человека, существует и
инфрарациональная жизнь инстинктов, импульсов, ощущений, примитивных эмоций,
витальной деятельности, в которой берет начало всякое человеческое
намерение. Все они тоже ощущают прикосновение религиозного чувства,
разделяют его потребности и опыт и стремятся к его удовлетворению. В религии
происходит удовлетворение и религиозных потребностей инфрарационального:
религия в общепринятом смысле этого слова сосредоточена главным образом на
этом, а порой кажется - исключительно на этом; ибо в мутном и бурном потоке
инфрарационального духовный опыт высочайшей пробы, за исключением редких его
проблесков, разглядеть невозможно. Много скверны, невежества, суеверия,
всяких сомнительных элементов возникает в результате этого соприкосновения и
слияния нашей низшей, невежественной природы с высочайшими духовными
переживаниями нашего существа. Здесь, по-видимому, разум имеет законное
право действовать; здесь он, конечно, может вмешиваться с целью озарять,
очищать, рационально обосновывать игру инстинктов и импульсов. Казалось бы,
религиозная реформация - движение к "чистой" и рациональной религиии,
которая сменила бы религию преимущественно инфрарациональную и нечистую, -
должна знаменовать явный прогресс в религиозном развитии человечества. До
некоторой степени это справедливо, но с большими оговорками - учитывая
особую природу религиозного существа и его всеохватное стремление к
супрарациональному; да и не может рациональный ум сделать здесь что-нибудь,
имеющее высокое позитивное значение.
Религиозные формы и системы ослабевают, разлагаются и подлежат
уничтожению, в противном случае они в значительной мере утрачивают свой
внутренний смысл, начинают искажать знание и приносить вред на практике;
таким образом, уничтожая все, пришедшее в упадок, и не принимая искажения,
разум сыграл важную рольв истории религии. Но в своем стремлении избавиться
от суеверия и невежества, которые проникли в религиозные формы и символы,
интеллектуальный разум, не просвещенный духовным знанием, склонен также
отрицать и, по возможности, уничтожать заключенные в них истину и духовный
опыт. Реформации, отводящие слишком большую роль разуму и излишне
агрессивные в своем отрицании и протесте, обычно порождают религии, которым
недостает духовного богатства и полноты религиозного чувства; они небогаты
по содержанию; их форма, а слишком часто и дух, скудны, бесплодны и холодны.
Да по существу эти религии и не являются рациональными; ибо живут они не
своими рассуждениями и догмами (которые рациональному уму кажутся столь же
иррациональными, как убеждения предшествующих им вероучений) и тем более не
своими отрицаниями - но положительной суммой веры и религиозного рвения,
которые по самой своей природе являются супрарациональными, хотя содержат в
себе и инфрарациональные элементы. Если эти инфрарациональные элементы здесь
не так заметны обычному уму, как в вероучениях, менее сомневающихся в своей
правоте, то происходит это потому, что эти элементы не столь решительно
стремятся проникнуть в сферу супрарационального опыта. Жизнь инстинктов и
импульсов в ее религиозном аспекте нельзя полностью очистить с помощью
разума, скорее это можно сделать сублимируя ее, поднимая к свету духовного
знания. Естественное развитие религии всегда происходит путем озарения; и
религиозная реформация дает наилучшие результаты, если наполняет новым
светом старые формы, а не унитожает их, или - там, где разрушение
необходимо, - замещает их формами более богатыми, а не более бедными, и в
любом случае - когда очищает религию супрарациональным озарением, а не
рациональным просвещением. Чисто рациональная религия может принять форму
лишь холодного и бесплодного деизма, и подобным религиям никогда не
удавалось стать жизнеспособными и долговечными; ибо они направлены против
дхармы, естественного закона и духа религии. Если разуму суждено сыграть
решающую роль в религии, то это будет не интеллектуальный, а интуитивный
разум, отличающийся высокой напряженностью духа и умением проникать в
природу вещей. Ибо следует помнить, что инфрарациональное тоже несет в себе
сокровенную истину, которая не попадает в зону действия разума и не
поддается в полной мере логическому анализу. Сердце обладает своим знанием,
жизнь заключает в себе свой интуитивный дух, свои глубинные тайны,
откровения, проблески и вспышки Сокровенной Энергии, устремления и прорывы к
божественному или, по меньшей мере, к полубожественному, которые одна лишь
интуиция способна узреть своим оком, облечь в свое слово или выразить своим
символом. Удалить все это из религии или очистить религию от всех
необходимых для ее полноты элементов только потому, что формы ее расплывчаты
и не совершенны, не имея при этом силы озарить их изнутри или терпения
подождать, пока в них низойдет озарение свыше, или не заменяя их более
светоносными символами, - значит не возвысить, но обеднить религию.
Но духу и разуму вовсе необязательно враждовать, как это слишком часто
бывает на практике, или отказываться от каких-либо взаимоотношений. Самой
религии вовсе необязательно принимать за свой принцип формулу "Верю, потому
что это невозможно" или паскалевское "Верю, потому что это абсурдно". То,
что невозможно или абсурдно для лишенного поддержки разума, становится
реальным и верным для разума, превзошедшего самого себя силой духа и
озаренного светом духа. Ибо тогда он подчиняется власти интуитивного ума,
который является для нас средством перехода к еще более высокому принципу
знания. Духовность в самом широком смысле этого слова не исключает и не
подавляет ни одного вида деятельности, ни одной способности человека, но
старается вывести их из состояния несовершенства и слепого невежества,
преобразовывает их своим прикосновением и превращает в орудия света, силы и
радости божественного существования и божественной природы.
Глава ХIV. Супрарациональная красота
Религия есть поиск духовного, супрарационального, поэтому вполне
возможно, что в этой области интеллектуальный разум окажется несостоятельным
помощником, который не только в конечном счете, но и с самого начала
обнаруживает некомпетентность и в силу своей неуверенности или излишней
самонадеянности обречен на блуждания в царстве силы и света, превосходящих
его собственные силу и свет. Однако следует признать, что в других сферах
человеческого сознания и человеческой деятельности разум имеет право на
верховную власть, поскольку они относятся к более низкому плану
рационального и конечного или принадлежат той пограничной области, где
соприкасаются рациональное и инфрарациональное, где побуждениям и инстинктам
человека необходимы прежде всего свет и контроль разума. В собственной же
сфере разума - сфере ограниченного знания, науки, философии,
интеллектуального искусства - его право на верховную власть, казалось бы,
неоспоримо. Но в конечном итоге оказывается, что это не так. Разум может
расширить сферу своей деятельности, развить свои силы, стать более уверенным
в своих действиях, но в конце концов он неизбежно обнаруживает, что
находится между двумя другими силами нашего существа и выполняет в большей
или меньшей степени все ту же функцию посредника. С одной стороны, разум
является просветителем (причем не всегда основным) и преобразователем наших
жизненных импульсов и первичных ментальных устремлений, а с другой - всего
лишь орудием зримо не проявленного Духа и предтечей, подготавливающим пути
для пришествия его власти.
С особой очевидностью это проявляется в двух сферах, которые при
обычном уровне развития наших способностей находятся ближе всего к сфере
разума, граничат с ней с той и с другой стороны - т.е. в сферах
эстетического и этического существа, поисков Красоты и поисков Добра.
Стремление человека к прекрасному достигает наиболее яркого и совершенного
выражения в великих искусствах: поэзии, живописи, скульптуре, архитектуре;
если же взять это понятие в полном объеме, то нет такой области человеческой
деятельности или сферы человеческой жизни, в которых не проявлялась бы
красота - при условии, что мы понимаем красоту как в самом широком, так и в
самом подлинном смысле этого слова. Безусловно, полное и всеобъемлющее
понимание красоты и стремление сделать идеально прекрасными все наше
существо и жизнь обязательно должны быть присущи совершенному индивиду и
совершенному обществу. Но по сути своей это стремление к красоте не
рационально; оно берет начало в глубинных источниках нашей жизни; это
инстинкт и импульс - инстинкт эстетического удовлетворения и импульс
эстетического созидания и наслаждения. Зарождаясь в инфрарациональных частях
нашего существа, эти инстинкт и импульс на первых порах остаются чрезвычайно
несовершенными, непросвещенными и примитивными как в созидании, так и в
понимании прекрасного. Именно здесь в дело вмешивается разум, чтобы,
руководствуясь своим развитым вкусом и верным знанием, различать,
просвещать, исправлять, указывать на недостатки и недоработки, устанавливать
законы эстетики и облагораживать наше понимание прекрасного и наше
творчество. Пока мы таким образом стараемся познавать и исправлять себя,
художник, как и поклонник искусства, может считать разум истинным
законодателем и, пусть не создателем нашего эстетического инстинкта и
импульса, все же создателем нашего эстетического вкуса и его бдительным
судьей и наставником. Наши прежние бессознательные и беспорядочные действия
он превращает в сознательную деятельность, обладающую рациональной
способностью различения как в творчестве, так и в эстетическом наслаждении.
Но опять же это справедливо лишь в определенных пределах, а если
где-нибудь и справедливо в полной мере, то лишь на среднем уровне наших
эстетических поисков и деятельности. Там, где создаются величайшие и
высочайшие образцы прекрасного и где понимание красоты и эстетическое
наслаждение достигаютпредельногосовершенства, человек всегда выходит за
рамки рационального и оставляет его позади. Созидание прекрасного в поэзии и
искусстве не подчиняется власти разума и даже не входит в сферу его влияния.
Интеллект - не поэт, не художник и не творец в нас; истинное творчество
осуществляется за счет потока сверхрационального света и силы, который
проявляется - когда приносит наилучшие плоды - через видение и вдохновение.
Эти свет и сила могут иногда прибегать к интеллекту, но чем больше они
подчиняются интеллекту, тем больше теряют в мощи и силе видения, и тем
меньше величия и истины являет красота, сотворенная ими. Интеллект может
даже забрать власть над супрарациональными светом и силой, умерить и
подавить божественный восторг творчества и принудить их подчиниться
благоразумию своих требований, но таким образом он низводит их деятельность
на свой более низкий уровень - и тем успешней, чем значительнее его
вмешательство в творческий процесс. Ибо собственными своими силами
интеллектуальный разум способен развиться лишь до таланта, хотя это может
быть очень большой и даже, при достаточной поддержке свыше, великий талант.
Гений, истинный творец, неизменно супрарационален по природе своей и в
средствах своего самовыражения - даже когда, казалось бы, он выполняет
работу интеллекта. Он более всего является самим собой, наиболее велик в
своей деятельности, наиболее стабилен в смысле мощи, глубины, высоты и
красоты своих достижений, когда он менее всего соприкасается с обычным
интеллектом, наименее подвержен его контролю и наименее часто спускается с
высот видения и вдохновения, чтобы прибегнуть к неизменно механистической
интеллектуальной деятельности. Искусство, принимающее каноны разума и
созидающее в установленных им пределах, может быть великим, прекрасным и
сильным; ибо гений способен сохранить свою силу, даже когда он трудится в
оковах и отказывается использовать все свои ресурсы; но когда он использует
интеллект как средство творчества, он конструирует, а не творит. Это могут
быть замечательные конструкции, выполненные искусно и с безупречным
мастерством, но они являют достижение в области формы, а не победу духа,
совершенство техники, а не воплощение нетленной истины прекрасного, которую
творец постиг в своей внутренней реальности, своем божественном восторге,
своем обращении к высочайшему источнику экстаза, Ананде.
В истории человечества были периоды художественного творчества, эпохи
разума, когда рациональная и интеллектуальная тенденции преобладали в поэзии
и искусстве; были даже народы, которые в великие периоды становления
искусства и литературы подчиняли свою эстетическую деятельность верховной
власти разума и утонченного художественного вкуса. Лучшие произведения
искусства, созданные в такие периоды, отмечены известным величием, но
главным образом интеллектуальным величием и совершенством техники, а не
высочайшей вдохновенной красотой, открывающей истину; действительно, самая
их цель состояла не в открытии глубинной истины прекрасного, но в
утверждении истины идей и истины разума - цель критического ума, а не
подлинно творческого духа. Основной целью творчества было дать
интеллектуальный анализ жизни и природы, облагороженный превосходным
поэтическим ритмом и языком, чем явить Бога, человека, жизнь и природу во
вдохновенных художественных формах прекрасного. Но великое искусство не
довольствуется выражением интеллектуальной истины вещей, которая всегда
остается поверхностной, или внешней; оно ищет глубинную изначальную истину,
не доступную одним только чувствам или простому разуму - заключенную в вещах
душу, незримую реальность, которая есть реальность не формы и процесса, но
духа вещей. Именно эту реальность постигает искусство и выражает через форму
и идею - но через форму, которая исполнена значения и смысла, а не просто
является достоверным, точным или гармоничным слепком с видимой Природы; и
через идею-откровение, а не просто идею, которая правильна, красиво и верно
сформулирована или полностью отвечает разуму и художественному вкусу.
Истина, которую ищет искусство, есть прежде всего истина красоты -
опять-таки речь идет не просто о красоте формы или красоте пропорций и
правильного метода, которую ищут чувства и разум, но о душе красоты, которая
сокрыта от обычного взгляда и заурядного ума и открывается во всей своей
полноте лишь ясному видению земного поэта и художника, способного постичь
тайные смыслы универсального поэта и художника - божественного творца,
который пребывает как душа и дух в созидаемых им формах.
Искусство, которое придает главное значение разуму и эстетиче-скому
вкусу, а также совершенству и чистоте художественного метода, разработанного
согласно канонам разума и эстетического вкуса, претендовало на звание
классического искусства; но правомерность подобного притязания, как и
излишне жестких разграничений, на которых такое искусство основывается,
представляется весьма сомнительной. Дух истинного, великого классического
искусства и поэзии должен выявлять универсальное и подчинять выражение
индивидуального универсальной истине и красоте, точно так же, как дух
романтического искусства и поэзии должен выявлять все своеобразное и
индивидуальное, и зачастую он делает это с такой силой или с такой живой
выразительностью, что универсальное в его творениях отходит на задний план;
тем не менее именно на основе универсального всякое истинное искусство -
романтическое ли, классическое ли - созидает и наполняет содержанием свои
формы. В действительности любое великое искусство содержит в себе как
классический и романитический, так и реалистический элемент - под реализмом
понимается здесь предпочтительное выявление внешней истины вещей, а не тот
извращенный, вывернутый наизнанку романтизм "реальной действительности",
который чрезмерно выпячивает безобразное, заурядное или патологическое и
выдает это за окончательную истину жизни. Принадлежность великого
произведения тому или иному типу искусства определяется тем, какому элементу
оно отдает предпочтение и насколько подчиняет остальные его преобладающему
влиянию. Но классическое искусство тоже творит на основе широкого видения и
вдохновения, а не интеллектуального процесса. Классическое искусство и
литература низшего вида - если оно действительно классическое, а не
псевдоклассическое (как это часто бывает), рассудочно подражающее внешней
форме и методу искусства классического, - может явить произведение
значительной, хотя и гораздо меньшей силы, но существенно уступающее
образцам истинного творчества в широте и глубине содержания; ибо на эту
неполноценность оно обрекло само себя принципом интеллектуального
построения. Оно почти всегда стремительно вырождается в формальное или
академическое искусство, лишенное истинной красоты, лишенное жизни и силы,
ограниченное своей рабской преданностью форме и воображающее, что всего
можно достичь, если соблюдать определенную форму, следовать определенным
канонам построения и подчиняться определенным стилистическим правилам или
методическим принципам. Оно перестает быть искусством и превращается в
холодное и механическое ремесленничество.
Это стремление утвердить в первую очередь (а иногда даже почти
исключительно) власть разума и эстетического вкуса в созидании и понимании
прекрасного объясняется складом ума - скорее критическим, нежели творческим;
и в своей теории творчества такой критический ум впадает в существенное
заблуждение. Любой творческий процесс (чтобы произведение искусства было
совершенным) должна направлять внутренняя способность различения, постоянно
отбирающая и отсеивающая элементы в согласии с принципом истины и красоты,
который всегда остается верным закону гармонии, пропорции, органической
связи форм с идеей; в то же время существует совершенное соответствие идеи
духу, природе и внутренней структуре произведения, выражающего явленную душе
и разуму красоту, - его сварупе (svaruРpa) и свабхаве (svabhaРva).
Следовательно, эта внутренняя способность различения отвергает все чуждое,
излишнее, бесполезное, все, что уводит в сторону, размывая и искажая,
перегружая или обедняя произведение, и в то же время своей верховной властью
отбирает и изыскивает все, что может выявить полную истину, совершенную
красоту, самую сокровенную силу. Но это различение осуществляется не
критическим интеллектом, как и гармония, пропорции, соотношения, возникающие
в процессе различения, устанавливаются не с помощью закона,
сформулированного критическим разумом; способность различения органично
присуща природе и истине самого произведения, самого творчества, его
сокровенному внутреннему закону красоты и гармонии, который можно постичь
только видением, а не интеллектуальным анализом. Следовательно, способность
различения, присущая творцу, не имеет ничего общего с интеллектуальной
самокритикой или соблюдением правил, навязанных ему извне какими-либо
канонами интеллекта, - она сама является творческой, интуитивной
способностью, частью видения, вовлеченной в творческий процесс и не
отделимой от него. Она приходит как часть того потока силы и света свыше,
который через божественный экстаз поднимает творческие способности человека
к плану мощной супрарациональной деятельности. Когда же способность
различения оказывается неэффективной, когда ей изменяют низшие
исполнительные силы, рациональные или инфрарациональные (а это происходит,
когда они выходят из состояния пассивности и настойчиво требуют
удовлетворения своих собственных требований или капризов), тогда
произведение получается неполноценным и возникает необходимость в
последующем процессе самокритики. Но художник, который пытается исправить
свое произведение согласно каким-то критериям и на основе интеллектуального
процесса, использует ошибочный или во всяком случае малоэффективный метод и
не реализует полностью свои возможности. Ему следует призвать на помощь
интуитивное критическое видение и воплотить его в новом акте вдохновенного
созидания или пересозидания, предварительно с его помощью снова войдя в
состояние гармонии со светом и законом своего изначального творческого
замысла. Критический интеллект не принимает прямого или независимого участия
в деятельности вдохновенного творца прекрасного.
Он принимает участие в оценке прекрасного, но даже здесь не является ни
верховным судьей, ни законодателем. Задача интеллекта - анализировать
элементы, части, внешние процессы, видимые принципы объекта исследования и
объяснять их взаимоотношения и работу; в процессе такой деятельности он
обучает и просвещает низший ум, который, будучи предоставлен сам себе, имеет
обыкновение совершать действия или принимать сделанное как само собой
разумеющееся без должного размышления и плодотворного понимания. Но в
отношении высочайшей и глубочайшей истины прекрасного, как и истины религии,
интеллектуальный разум не способен постичь внутренний смысл и реальность
прекрасного и даже внутреннюю истину видимых принципов и процессов, если ему
не помогает высшая интуиция, не ему принадлежащая. Подобно тому, как он не
может дать человеку метод, процесс или закон, согласно которому может или
должно создаваться прекрасное, он не может привнести в понимание красоты ту
глубинную интуицию, в которой оно нуждается; он может лишь помочь очистить и
прояснить обычные восприятия и представления низшего ума, которые мешают ему
видеть прекрасное или навязывают ему неверные и примитивные эстетические
критерии: он делает это предоставляя уму внешнюю идею и закон соотношения
элементов той вещи, которую ум должен воспринять и оценить. Далее необходимо
пробуждение особого рода видения, интуитивное постижение и отклик души.
Разум, который всегда подходит к изучению извне, не способен установить
такую глубокую и тесную связь с вещью; ему приходится прибегать к более
непосредственному орудию - интуиции, рождающейся из самой души, и призывать
на каждом шагу интуитивный ум, чтобы тот компенсировал его собственную
несостоятельность.
Об этом наглядно свидетельствует история литературы и художес-твенной
критики. На ранних стадиях понимание прекрасного является интуитивным,
естественным, врожденным - это отклик эстетического чувства души, которая не
пытается ничего объяснять мыслящему разуму. Когда же оценивать прекрасное
берется рациональный интеллект, он не довольствуется честной констатацией
природы и качества эстетического переживания, но пытается анализировать,
формулировать необходимые условия "правильного" эстетического наслаждения;
он вырабатывает теорию художественного метода, художественный закон и
правила построения произведения, своего рода механические принципы созидания
прекрасного, незыблемый канон или Шастру. Это приводит к длительному периоду
господства академической критики - поверхностной, формальной, искусственной,
исходящей из ложной идеи о том, что самым важным элементом творческого
процесса является художественный метод, верно представить который может один
лишь критический разум, и что каждому виду искусства может соответствовать
некая наука, которая исчерпывающе объяснит нам, каким образом создается
произведение, и посвятит нас в тайну и процесс его создания. Наступает
время, когда творец прекрасного восстает и провозглашает свое право на
свободу - обычно в форме нового закона или принципа творчества, - и эта
свобода, однажды утвержденная, начинает расширяться и увлекать за собой
критический разум, раздвигая его привычные границы. Появляется более
глубокая оценка прекрасного, стремление искать новые принципы критики:
постигать душу самого произведения и объяснять его форму в связи с душой или
изучать самого творца или дух, характер и идеи эпохи, в которую он жил, и
таким образом приходить к правильному пониманию его произведений. Интеллект
начинает сознавать, что главная его задача - не устанавливать законы для
творца прекрасного, но помочь нам понять самого художника и его произведение
- не только его форму и составные элементы, но и ум, в котором оно
зародилось, и впечатления, которые оно вызывает в уме воспринимающем. Здесь
критический разум стоит на верном пути, но на пути, к концу которого
рациональное понимание остается далеко позади и открывается высшая
способность, супрарациональная по своему происхождению и природе.
Ибо сознательное восприятие прекрасного достигает предельной ясности и
приносит высочайшее наслаждение не благодаря анализу красоты, которой
наслаждаются, и даже не благодаря правильному и разумному ее пониманию - ибо
они лишь предварительно очищают наше изначально непросвещенное чувство
прекрасного - но благодаря экзальтации души, в которой она полностью
открывается свету, силе и радости творения. Душа прекрасного в нас
отождествляет себя с душой прекрасного в произведении искусства и в процессе
восприятия испытывает то же божественное упоение и тот же духовный подъем,
которые испытывал художник в процессе творчества. Критика достигает
предельных высот, когда запечатлевает, объясняет, верно описывает этот
отклик души; она сама должна стать вдохновенной, интуитивной, дарующей
откровение. Иными словами, деятельность интуитивного ума должна стать
завершением деятельности рационального интеллекта; интуитивный ум может даже
полностью заместить интеллект и более эффективно исполнять специфическую,
свойственную ему работу; он может более глубоко объяснить нам тайну рождения
формы, стадии творческого процесса, внутреннюю причину, сущность и характер
недостатков и несовершенств, присущих произведению, равно как и его
достоинств. Ибо интуитивный ум - когда он достаточно воспитан и развит -
всегда может взять на себя работу интеллекта и обнаружить при этом силу,
свет и способность проникновения в сущность, которые более велики и надежны,
чем сила и свет интеллектуального ума, даже самого развитого. Существует
интуитивная способность различения, которая превосходит остротой и точностью
восприятия видение логического разума.
Все, сказанное о великом искусстве как о той форме прекрасного, в
которой обычно наше эстетическое чувство находит величайшее и глубочайшее
удовлетворение, относится ко всякой красоте - красоте Природы, красоте
жизни, равно как и красоте искусства. Мы приходим к тому, что в конечном
счете в своем отношении к прекрасному разум занимает в точности то же место
и имеет те же пределы возможностей, как и в своем отношении к религии. Он
помогает просвещать и очищать эстетические инстинкты и импульсы, но не может
дать им высочайшую удовлетворенность или развить в них способность полного
проникновения в сущность. Он до некоторой степени формирует эстетический ум
и способствует его реализации, но не может с основанием притязать на право
устанавливать окончательный закон для процесса созидания прекрасного или для
восприятия прекрасного и наслаждения им. Он может только направлять
эстетический инстинкт, импульс и ум к максимально сознательному
удовлетворению, но не приводить к нему; в конце концов он должен передать их
в распоряжение более высокой способности, которая непосредственно
соприкасается с супрарациональным и по своей природе и образу действий
превосходит интеллект.
И причина здесь все та же: ибо в прекрасном в конечном счете мы ищем то
же самое, что и в религии - Абсолютное, Божественное. В своем поиске
прекрасного человек лишь в самом начале пути удовлетворяется красотой формы
- красотой, которая обращена на физические чувства и витальные впечатления,
импульсы и желания. Лишь в середине пути его начинает привлекать красота
воспринимаемых им идей, он начинает находить удовольствие в пробужденном
эстетическом чувстве, в постижении совершенного творческого процесса и
гармонии элементов. За всем этим душа прекрасного, заключенная в нас, жаждет
испытать вдохновенный восторг от прикосновения, откровения абсолютной
красоты во всех вещах, присутствие которой она ощущает, но постичь которую
не могут сами по себе ни чувства и инстинкты (хотя они могут служить
средствами постижения), ибо она сверхчувственна, ни разум и интеллект (хотя
они тоже являются средствами постижения), ибо она супрарациональна и
супраинтеллектуальна, но которой сама душа стремится достичь сквозь все эти
покровы. Когда она сможет вступить в соприкосновение с этой универсальной,
абсолютной красотой, этой душой прекрасного, увидеть ее откровение в любой,
самой незначительной и самой великой вещи, постичь красоту цветка, формы,
красоту и силу характера, действия, события, человеческой жизни, идеи,
штриха, положенного кистью или резцом, или блестящей мысли, пламенеющего
заката или величественной грозы, - только тогда чувство прекрасного в нас
найдет истинное, глубокое и совершенное удовлетворение. В действительности,
как и в религии, это есть поиск Божественного, Всепрекрасного в человеке, в
природе, в жизни, в мысли, в искусстве; ибо Бог есть Красота и Наслаждение,
скрытые за многообразием Его масок и форм. Когда в нашем растущем чувстве и
понимании прекрасного, в наслаждении прекрасным и даре сотворения
прекрасного мы обретаем способность отождествить себя в душе с этим
Абсолютным и Божественным, пребывающим во всех формах и видах деятельности
мира, и сформировать образ нашей внутренней и внешней жизни по тому
высочайшему образу Всепрекрасного, который мы можем постичь и воплотить,
тогда эстетическое существо в нас, рожденное для этой цели, осуществляет
себя и восходит к своему божественному завершению. Найти высочайшую красоту
- значит найти Бога; открыть, воплотить или, как мы говорим, создать
высочайшую красоту - значит вызвать из наших душ живой образ и силу Бога.
Глава XV. Супрарациональное благо
Рассмотревпринципизакон нашего религиозного существа и прин-цип и закон
нашего эстетического существа, мы начали сознавать универсальность принципа
и закона, которые управляют всем бытием и о которых поэтому мы должны
постоянно помнить при рассмотрении любой человеческой деятельности. В основе
их лежит истина, на которой всегда сходились все мудрецы, хотя
интеллектуальный мыслитель может постоянно подвергать ее сомнению. Эта
истина заключается в том, что все активное существование человека есть поиск
Бога, поиск высочайшего "я" и глубочайшей Реальности, тайно пребывающей
внутри человека и вещей, по ту их сторону и над ними, поиск скрытой
Божественности; эта истина, проблески которой мы можем увидеть в религии,
составляет незримую сущность всей жизни; это великая тайна жизни, которую
она всеми силами стремится раскрыть и превратить в сознаваемую реальность.
Субъективно поиск Бога тоже есть поиск нашего высочайшего,
истиннейшего, полнейшего и широчайшего "я". Это поиск Реальности, скрытой от
нас за видимостями жизни, которые выражают ее лишь частично или же, прячась
за внешними покровами и формами, выражают в противоположностях и контрастах
- зачастую в том, что кажется искажением и противоположностью Реального. Это
поиск некой реальности, которая познается во всей полноте только в
конкретном и всеохватном ощущении Бесконечного и Абсолютного; она может быть
реализована во всей целостности, только когда будет найдено бесконечное во
всех конечных вещах и сделана попытка - необходимая и неизбежная, сколь бы
невозможной и парадоксальной ни казалась она обычному разуму, - поднять все
проявления относительного на уровень абсолютного и примирить все различия,
противоположности и противоречия относительного, очистив их и возвысив до
некого абсолюта, в котором они все объединяются. Есть некий совершенный
абсолют, в котором найдут оправдание все наши несовершенные относительные
понятия и придут в гармонию все их диссонансы, если нам удастся превратить
их в сознательные выражения этого абсолюта и они начнут существовать не ради
себя самих, но ради Него - как составные элементы этой высочайшей Истины,
дробные части этого высочайшего и широчайшего общего мерила. Существует
Единое, в котором все эти бесчисленные запутанные противоречия, все эти
разобщенные, взаимоисключающие, переплетенные, конфликтующие идеи, силы,
тенденции, инстинкты, импульсы, аспекты, видимости, которые мы называем
жизнью, могут обрести единство в своем разнообразии, гармонию в своих
расхождениях, найти оправдание своим притязаниям, исправить свои искажения и
заблуждения, решить свои проблемы и устранить разногласия. К Единому
стремится Знание, чтобы Жизнь смогла постичь свой собственный смысл и
преобразовать себя в самое высокое и самое гармоничное выражение
божественной Реальности, какое только возможно. К нему стремится все, каждая
сила пытается по-своему найти Единое: инфрарациональное ощупью движется к
нему по линии своих инстинктов, потребностей, импульсов; рациональное
пытается поймать его в свою западню логики и порядка, выявляет и суммирует
различные его аспекты и анализирует их с целью привести к синтезу;
супрарациональное постигает вещи на высшем плане, проникает за поверхность и
вглубь вещей, чтобы там соприкоснуться с самой Реальностью, овладеть ее
сутью и сущностью и из этого тайного центра просветить все ее бесчисленные
элементы.
Эта истина наиболее легко открывается нам в Религии и Искусстве, в
культе духовного и культе прекрасного, поскольку там мы обретаем наиболее
надежное убежище от раздражающего давления внешней жизни, от ее насущных
нужд, назойливо осаждающих нас, от ее практических проблем, громогласно
заявляющих о себе. Там нам не приходится на каждом шагу соглашаться и
примиряться с некими грубыми материальными запросами, некой вульгарной, но
неизбежной потребностью текущего дня и момента. Там у нас есть время
перевести дыхание и заняться поисками Реального за видимой поверхностью
мира; там мы можем либо отвращать свой взор от временного и преходящего,
либо прозревать вечное за самим временным и преходящим; мы можем выйти за
пределы повседневной практической жизни и преобразовать наши души,
прикоснувшись к идеальному и универсальному. Мы начинаем освобождаться от
оков, мы уходим от той жизни, которая служит нам тюрьмой, где Необходимость
- наш тюремщик, а практическая польза - наш постоянный надсмотрщик; мы
получаем доступ к свободам души; мы вступаем в Господнее беспредельное
царство красоты и восторга или же овладеваем секретом абсолютного
самопостижения и раскрываемся для обладания Вечным или поклонения Ему. В
этом заключается великая ценность Религии, великая ценность Искусства и
Поэзии для человеческого духа; она заключается в их непосредственной
способности открывать духу внутреннюю истину, вести его к саморасширению и
освобождению.
Но в других сферах жизни, сферах, которые мы по невежеству нашему,
словно в насмешку, называем сугубо практической жизнью (хотя, если иметь в
виду настоящую цель нашего поиска и осуществления - Божественное, то наше
обычное поведение и понятия о жизни представляются далекими от
практических), мы еще не готовы признать универсальную истину. Нам требуется
длительное время, чтобы признать ее хотя бы частично в теории, и мы редко
готовы следовать ей на практике. Нам кажется это трудным потому, что именно
здесь, во всей нашей практической жизни, мы соглашаемся быть рабами внешней
Необходимости и всегда находим себе оправдание, когда ограничиваем нашу
мысль, волю и действие рамками сиюминутных и временных утилитарных
соображений. Однако именно здесь мы должны в конечном счете прийти к
высочайшей истине. Мы поймем в конце концов, что наша повседневная
индивидуальная и коллективная жизнь не есть некая отдельная, обособленная
сфера существования, никак не связанная с абсолютной и идеальной
реальностью. Напротив, мы никогда не разгадаем подлинный смысл существования
и не решим его острые и мучительные проблемы, пока не научимся видеть в нем
средство открытия и индивидуального, и коллективного выражения нашего
высочайшего, т.е. истиннейшего и полнейшего "я" - всеохватных и
полновластных принципа и силы нашего существования. Вся жизнь есть
безграничная и многоплановая возможность, данная нам для раскрытия,
осуществления и выражения Божественного.
Именно в нашем этическом существе эта подлинная истина практической
жизни, ее реальная и высочайшая практичность выявляется с предельной
очевидностью. Действительно, рациональный человек пытался свести этическую
жизнь, как и все остальное, к вопросу разума, обусловить ее природу, ее
закон, ее практическую деятельность неким принципом разума, неким законом
разума. Он никогда по-настоящему не преуспел, да и не мог преуспеть в этом;
все его видимые достижения суть простые претензии интеллекта, который строит
изящные и пус-тые конструкции из слов и идей, отличающиеся формальной
логикой и эклектичностью, - одним словом, претенциозные шаткие построения,
которые рушатся при первом же серьезном столкновении с реальностью. Такой
была та странная система утилитарной этики, открытая в девятнадцатом веке -
великом столетии науки, разума и утилитарности - одним из его крайне
позитивистских и систематичных умов, и ныне заслуженно дискредитированная1.
К счастью, теперь мы можем только улыбаться, глядя на поверхностные
претенциозные заблуждения этой теории, на ее попытку подменить утилитарным,
внешним и случайным критерием внутренний, субъективный и абсолютный
этический мотив, на ее старания свести этическую деятельность к сугубо
научной и совершенно непрактичной эквилибристике нравственной математики,
достаточно привлекательной для рассуждающего и логического ума, но
совершенно фальшивой и чуждой для инстинктивного чувства и интуиции
этического существа. Равно ошибочными и непрактичными являются и другие
попытки разума объяснить принцип и феномен этического существа и влиять на
него - такие, как гедонистическая теория, которая связывает всякую
добродетель с удовольствием и удовлетворением стремящегося к благу ума, или
социологическая теория, которая полагает этику не более чем системой формул,
правил поведения, сформированных под влиянием социального сознания и
социальных импульсов, и стремится управлять этической деятельностью,
опираясь на этот несовершенный стандарт. Этическое существо превосходит все
эти формулы; оно само себе закон и находит свой принцип в собственной своей
вечной природе, которая по сути является не развитием эволюционирующего ума
(хотя именно так она может видеться в перспективе земной истории), но светом
идеала, отражением Божественного в человеке.
И все же за ложными построениями каждой из этих ошибочных теорий
присутствует некая истина; ибо все заблуждения человеческого разума суть
ложные представления, неправильные построения, внешне убедительные неверные
воссоздания истины или одного аспекта или части истины. Получение пользы -
это фундаментальный принцип существования, а все фундаментальные принципы
существования в конечном счете сводятся к одному; поэтому истинно то, что
высочайшее благо является также и высочайшей пользой. Истинно и то, что не
только величайшее благо наибольшего числа людей, но просто благо ближних и,
если взять шире, благо всего мира есть единственная идеальная цель нашей
обращенной на внешний мир этической деятель-ности; именно эту цель хотел бы
реализовать этический человек, если бы он только мог найти путь к ней и
всегда твердо знать, в чем заключается истинное благо всего мира. Но это не
помогает нам управлять нашим этическим поведением, а равно не дает
внутренниего принципа нашему существованию или деятельности, но лишь
порождает одно из многих соображений, помогающих нам не сбиться с пути, по
которому так трудно идти. Добро, а не практическая выгода, должно быть
принципом и мерилом добра; в противном случае мы попадаем в зависимость от
этой опасной посягательницы, практической целесообразности, которая
подчиняет всю свою деятельность далеко не этическим правилам. Кроме того,
критерий практической целесообразности, точка зрения практической
целесообразности, ее дух, форма, ее исполь-зование меняются в зависимости от
природы, склада ума и взгляда на мир того или иного индивида. Здесь не может
быть ни общего основополагающего закона, который все могли бы соблюдать, ни
свода всеобъемлющих основных принципов, которые истинная этика могла бы дать
в качестве правил нашего поведения. Да и не может этика быть предметом
исчисления. Для этического человека существует только одно надежное правило:
твердо придерживаться собственных принципов добра, положиться на собственное
инстинктивное представление о добре, на свое видение добра, на свое
интуитивное понимание добра и руководствоваться ими в своих действиях. Он
может заблуждаться, но, несмотря на все преткновения, останется на верном
пути, поскольку будет верен закону своей природы. Во все века истинны слова
из Гиты: лучше следовать закону собственной природы, пусть и неверно
исполняемому; опасен чуждый закон, сколь бы превосходным с виду ни казался
он нашему разуму1. Но закон природы этического существа есть стремление к
добру; он никогда не может быть стремлением к практической выгоде.
Равным образом этот закон не может быть стремлением ни к наслаждению,
высокому или низменному, ни к любого рода самоудов-летворению, сколь бы
уточенным или даже духовным оно ни было. И здесь также истинно то,...
